Чужое наследство. Трудное решение.

Последние три дня в Перми прошли в бесконечных встречах, расчетах и разговорах, от которых гудело в голове. Павел Иванович оказался не просто купцом, а человеком, способным за сутки организовать встречу с кем угодно, найти нужные бумаги и поставить подпись там, где требовалось. К вечеру второго дня я понял, что моя роль в этом процессе — идеи и общее направление, а всю черновую работу он возьмет на себя.

Мы сидели в его кабинете, когда я выложил на стол свой блокнот. Там было сто двадцать страниц убористого текста, схем, расчетов и выписок из отсканированных нейромодулем книг. Павел Иванович пролистал несколько страниц, присвистнул и отложил блокнот.

— Ты это за три дня написал?

— Две недели, — ответил я. — Но систематизировал — в последние дни.

— И что там? — он кивнул на блокнот.

— Бизнес-план, — я открыл первую страницу. — В тезисах:

Первое. Энергетика. Тепловой реактор Лодыря — основа всего. Один реактор мощностью в мегаватт может обеспечить электричеством небольшой завод или целый поселок. КПД — 68 процента, топливо — любые отходы. Стоимость производства — около двух – четырех тысяч империалов. Окупаемость — год. Нужно: найти мастерскую Лодыря в Ижевске, забрать образец, наладить производство на одной из фабрик Яковлева. Первоочередная цель — обеспечить электричеством фабрики и госпитали с больницами.

Второе. Стандартизация и конвейер. Сейчас каждая деталь делается вручную, под конкретный механизм. Детали не взаимозаменяемы. Если ломается что-то в любом механизме от винтовки, до дирижабля, изделие проще изготовить заново, чем починить. Нужно: ввести систему допусков и калибров. Организовать производство стандартных деталей: болты, гайки, оси, шестерни. Обучить рабочих работать по чертежам, а не на глаз. Первоочередная цель — наладить выпуск взаимозаменяемых деталей станков, которые изготовят станки для производства паровых машин, теплореакторов и генераторов.

Третье. Автоматизация. Артефакты-реле, которые придумал мастер из Златоуста, могут заменить ручной труд на самых тяжелых участках. Стоимость одного реле — 50 империалов. Окупаемость — полгода. Нужно: наладить их производство. Первоочередная цель — автоматизировать подачу угля в топки, добычу этого самого угля и вентиляцию на шахтах.

Четвертое. Связь. Маготелеграфы — дорогие, но без них мы не сможем управлять производством и быстро реагировать на угрозы. Пять штук уже заказаны. Нужно: расширить сеть на все крупные поселки Урала. Связать их в единый узел, организовать распределение. Первоочередная цель — обеспечить связь с Чусовым, Кунгуром, Осой, Суксуном и Верхним Шуртаном.

Пятое. Образование. Без людей любые технологии мертвы. Нужны школы для рабочих, для мастеров, для инженеров. Учить читать чертежи, работать со стандартами, обслуживать новые механизмы. Да что там – вообще начать учить читать и считать. Первоочередная цель — открыть при фабриках Яковлева вечерние курсы для рабочих. Второй этап — техническое училище в Перми. И вообще заняться Ликбезом. Вообще это не странное научное слово, это первые слоги двух слов – Ликвидация Безграмотности.

Шестое. Медицина. Госпитали — первые шаги. Но нужна система. Аптеки, лечебницы, обучение фельдшеров. Целитель уровня мастера не может лечить всех. Его задача — учить других и брать самые сложные случаи. Первая цель — организовать при госпиталях школу фельдшеров и младших медицинских работников. Прежде всего, доведение до будущих эскулапов санитарных норм и последствий их не соблюдения.

Павел Иванович слушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в окно.

— Ты понимаешь, сколько это стоит? — спросил он.

— Понимаю, — ответил я. — Но если мы не сделаем это сейчас, в будущем Урал останется тем же, каким был последние сто лет. А монстры в зоне становятся сильнее. Падальщики — организованнее. Империя занята своими делами. Никто не придет и не сделает это за нас.

— А Долгоруков? — он повернулся ко мне.

— Крестный даст защиту, — ответил я. — Может быть, даст деньги. Но строить — это наше дело.

— Наше? — он усмехнулся. — Ты говоришь как купец, Миша. Солидный купец с десятилетиями за плечами.

— Я говорю как человек, который понимает, как это работает, — ответил я. — Прогресс придет и в земли Империи. Только от нас зависит, будем мы на острие этого прогресса или плестись в хвосте. С таким потенциалом это просто преступно.

Он кивнул, взял блокнот, полистал:

— Я изучу. Часть идей — дельные. Часть — утопические. Но я найду людей, которые смогут оценить. И деньги. Часть денег.

— Этого достаточно, — сказал я. — Я не прошу всего сразу. Начните с малого. Реактор Лодыря. Школу для рабочих. Стандартизацию деталей.

— А ты? — спросил он. — Что будешь делать в Долгоруковке?

— Тренироваться, — ответил я. — Становиться сильнее. Охотиться в зоне. Если мы начнем менять Урал, найдутся те, кто захочет это остановить. Или прикарманить. Нужно будет защищать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

— Ты берешь на себя слишком много, Миша.

— Не – не, я перекладываю это на ваши могучие плечи, — ответил. — А я просто мимо проходил. Но могу прихлопнуть кого, если вам помешают. В эстетических целях сохранения душевного равновесия. Так что обращайтесь.

Утром дня отъезда я проснулся рано. За окном еще было темно, но в доме уже гремели кастрюлями — Агафья Тихоновна собирала мне дорожный узелок с пирогами и соленьями. Я спустился вниз, выпил чаю, проверил снаряжение. Револьверы, палаш, нож Захара, амулет Яковлева. Кристаллы в инвентаре — шесть штук, пульсирующие ровным синим светом. Нейромодуль молчал, только изредка выдавал сводки о состоянии каналов и уровне загрязнения Пустоты.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕКУЩИЙ СТАТУС]

Загрязнение Пустоты: 14.2%

Источники: убийство падальщиков (6 единиц) за период в Перми.

Очищение: отсутствовало (не было охоты на монстров).

Рекомендация: срочное очищение в зоне.

Я поморщился. Три недели в городе без выхода в зону дали о себе знать. Загрязнение поднялось на три процента. Сила души за это время почти не выросла — всего на 0.3, до 46.6. Каналы расширились незначительно. Нейромодуль фиксировал замедление прогресса.

Настя ждала меня в саду, на той самой скамейке под дубом. Она была в простом темно-синем платье, волосы убраны в косу. В руках — книга по анатомии, которую она не выпускала уже несколько дней.

— Ты уезжаешь, — сказала она, не спрашивая.

— Уезжаю, — я сел рядом. — Сегодня.

— Я знаю, — она сжала книгу. — Мама сказала.

Мы помолчали. В саду было тихо, только воробьи чирикали на ветках.

— Настя, — начал я, — нам нужно поговорить.

Она подняла голову, посмотрела на меня. В ее глазах я не увидел страха — только спокойное ожидание.

— О чем?

— О нас, — ответил я. — О том, что будет дальше. О том, как нам быть.

— Я слушаю, — она положила книгу на колени.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Сказать правду? Что я — не тот, за кого себя выдаю? Что внутри меня — старик, проживший другую жизнь? Нельзя. Нейромодуль, попадание, тайна моего происхождения — все это должно остаться за семью печатями. Но то, что я чувствую к ней, — правда. И это нужно объяснить.

— Нам нельзя торопиться, — сказал я. — Ты — целитель. Твой дар только начал раскрываться. Тебе нужно учиться, тренироваться, набирать силу. Мне — тоже. Мы оба растем. И если мы начнем сейчас то, к чему не готовы, можем навредить друг другу.

— Ты о чем? — она покраснела, но взгляд не отвела.

— О близости, — ответил я. — О физической близости. Я не хочу, чтобы ты думала, что я… что мы должны что-то делать только потому, что я уезжаю. У нас есть время. Много времени. До шестнадцати лет — точно. А потом — посмотрим.

Она опустила глаза, и я увидел, как дрогнули ее ресницы. Визуально и физиологически она уже вполне выросла, просто низенькая женщина. В крестьянских семьях в этом возрасте уже замуж выдают, но я прекрасно понимаю насколько это опасно, да и мораль прошлого мира еще ушла под наплывам правил этого. Здесь все тормозилось только дворянским статусом и светскими правилами, будь она простой служанкой, то ее отсутствие в моей постели вызвало бы лишние вопросы. Вот такие тут пироги с котятами.

— Ты так говоришь, будто тебе не… — она не договорила.

— Хочется, — я взял ее за руку. — Мне очень хочется. Но я умею ждать. И я хочу, чтобы ты ждала не потому, что я прошу, а потому, что ты сама так решишь.

— Я решила, — она подняла голову. — Я жду. И буду ждать. Столько, сколько нужно.

— Хорошо, — я сжал ее ладонь. — Тогда договорились.

Она кивнула.

— Что еще? — спросила она.

— Связь, — я достал из внутреннего кармана небольшой артефакт, который дал мне Павел Иванович. — Артефакт дальносвязи. У меня будет в Долгоруковке. Второй — здесь, у тебя. Самые простые, но мы сможем обмениваться сообщениями. Не часто — передача тратит магический заряд. Но если будет срочно, или если просто захочется написать — можно.

— Писать? — она взяла артефакт, повертела в руках. — Как это работает?

— Настраивается на конкретную станцию, — объяснил я. — Ты пишешь сообщение, кладешь на передатчик, нажимаешь кнопку. Через час-два оно приходит на второй аппарат. Не мгновенно, но быстрее, чем почта.

— А если я захочу ответить?

— Тогда ты пишешь ответ. И ждешь. Не больше двух сообщений в день, иначе перегрузится.

Она спрятала артефакт в карман, посмотрела на меня:

— Ты будешь писать?

— Буду, — ответил я. — Но не каждый день. У меня будут тренировки. И выходы в зону.

— Я понимаю, — она кивнула. — Я тоже буду занята. Госпиталь, анатомия, тренировки. Мама говорит, что если я буду заниматься каждый день, через год смогу стать мастером.

— Сможешь, — я посмотрел на нее. — Я надеюсь, когда вернусь, увидеть пикового мастера-целителя. Такого, о котором будут говорить на всем Урале.

Она улыбнулась:

— Постараюсь.

Мы посидели еще немного, держась за руки. Настя рассказывала о госпитале, о первом пациенте, которого лечила — старом рабочем с фабрики, который потерял пальцы на правой руке. Зеленый свет потек из ее пальцев, и принесенные друзьями потерпевшего останки его ладони и пальцев приросли к руке, с хрустом вставали в суставы и на глазах покрывались сухожилиями и молодой кожей и все это за каких то полчаса. Старик, заметно осунувшийся, но с ярким светом в глазах, плакал, целовал ей руки, называл святой. Она смущалась, но внутри чувствовала, что делает что-то важное.

— Это трудно, — сказала она. — Видеть чужую боль. Но когда ты можешь ее убрать — это… это стоит того.

— Это и есть твой путь, — ответил я. — Не сворачивай с него.

Когда солнце поднялось выше, я поднялся:

— Мне пора.

Настя встала, посмотрела на меня. В ее глазах не было слез, только спокойная решимость.

— Береги себя, — сказала она.

— Береги себя, — ответил я.

Она не поцеловала меня. Только сжала руку на прощание и ушла в дом, не оборачиваясь.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, но взял себя в руки. Сейчас не время для эмоций.

Игнатий ждал меня на крыльце, опираясь на посох. За время в Перми он изменился — морщины разгладились, седые волосы потемнели, движения стали быстрее. Кристалл охранителя, который я передал ему, сделал свое дело — он вышел на уровень магистра второй ступени и продолжал расти.

— Готов? — спросил он, окидывая меня взглядом.

— Готов, — ответил я.

— Ты сдал аттестацию, встретился с купцами, договорился с Яковлевым, поговорил с девушкой, — перечислил он. — Теперь — работа. В Долгоруковке ты будешь тренироваться. Не как раньше — жестче. Иначе прогресс остановится.

— Я знаю, — кивнул я. — я чувствую, что тренировки уже не дают нужного эффекта.

— Не дают, — подтвердил он. — Поэтому я закупил алхимии. Много алхимии. В Перми, в лавках, что только не нашел. Экстракты, настойки, мази. Некоторые — дорогие, некоторые — опасные. Но без них каналы не расширить.

— Насколько опасные?

— Если переборщить — каналы полопаются, — он усмехнулся. — Если недостаточно — эффекта не будет. Будешь учиться чувствовать грань.

— Когда начинаем?

— Сегодня, как приедем. Клара уже готовит лагерь.

Я посмотрел на него:

— А падальщики? Лысьва?

— Падальщики затихли, — он помрачнел. — После того, как Корсаков убрался, они словно ждут чего-то. Наши лазутчики сообщают, что в Лысьве тихо. Слишком тихо. Это не к добру.

— Что будем делать?

— Ждать, — ответил он. — И готовиться. Когда они начнут, мы должны будем справиться с любой проблемой.

На воздушной гавани нас ждал дирижабль «Стремительный» — небольшое судно класса «почтовый экспресс», специально арендованное для оперативной группы. Длина — всего шестьдесят метров, гондола рассчитана на двенадцать пассажиров. Двигатели — новые, форсированные, с усиленными Пустотой лопатками турбин. Максимальная скорость — до восьмидесяти километров в час.

— Красивая машина, — сказал Игнатий, оглядывая дирижабль. — Жаль, что мы не можем оставить его себе.

— Пока не можем, — ответил я. — Павел Иванович обещал, что через год, если дела пойдут, он купит такой для Долгоруковки.

— Через год, — усмехнулся Игнатий. — Многое может измениться за год.

Мы поднялись на борт. В гондоле было тесно — двенадцать кресел, сложенных в два ряда, маленькие иллюминаторы, запах масла и озона. Я сел у окна, Игнатий — рядом.

— Смотри, — сказал он, когда дирижабль оторвался от земли.

Пермь уходила вниз. Дома становились меньше, улицы превращались в ниточки, люди — в точки. Кама блестела на солнце, и где-то там, на берегу, стоял дом Яковлевых. Я не искал его глазами. Не нужно.

Дирижабль развернулся, взял курс на восток. Впереди, на горизонте, чернела полоса зоны.

— Отдыхай, — сказал Игнатий. — Через два часа будем на месте. И начнется работа.

Я закрыл глаза. Нейромодуль тихо пульсировал в сознании, пересчитывая характеристики, анализируя загрязнение Пустоты, просчитывая планы на ближайшие недели. В блокноте, который остался у Павла Ивановича, осталась только одна запись, которую я не вырвал:

«Я вернусь. Не через год — раньше. Но когда вернусь, все должно быть готово».

Гул двигателей убаюкивал. Я позволил себе забыться, но не спать — просто побыть в тишине, без мыслей, без планов, без тревог.

— Миша, — голос Игнатия вывел меня из полудремы. — Смотри.

Я открыл глаза. Внизу проплывала Долгоруковка — усадьба, флигели, конюшни, село. Все было на месте. У ворот стояли люди. Я увидел Клару, Кузьму, Марфу, Егора, Павла, Митрия. Они махали руками.

— Дома, — сказал я.

— Дома, — кивнул Игнатий.

Дирижабль пошел на снижение. Я сжал рукоять ножа Захара, чувствуя, как спокойствие возвращается. Впереди были тренировки, алхимия, зона. Впереди была работа.

А все остальное — потом.