Чужое слово

Рашид был как с картины Васильева — тот самый «Витязь», который смотрит сквозь тебя. Нос прямой, длинный, взгляд пронзительный, и под всем этим — плохо скрытое беспокойство. Сидел, навалившись на компьютерный стол, короткими пальцами яростно колотил по клавиатуре. Делал вид, что разговор в кабинете — не его дело.

Потом резко вскочил, вцепился в край стола, как в поручни, перевел взгляд с одного на другого и начал говорить — чеканя каждый слог, будто отбивал ритм.

— Я не думаю, что поездка с тобой, Алексей, — это хорошая идея.

— Почему? — спросил пожилой у окна, пытаясь улыбнуться.

— Да, почему, — подхватил Алексей. — И кто, кроме нас двоих, это сделает?

— Во-первых, ты опять проспишь. Выедем не в девять, а к обеду. Во-вторых, сделаем половину — остальное нарисуем. Не надоело подтасовывать?

Старик начал было: «Послушай…» — но Рашид уже пожал плечами, собрал со стола мобильник, флэшку, кошелек — коричневый, кожаный, раздутый от карточек и денег. Выключил компьютер.

Уже в дверях, не оборачиваясь:

— Завтра я поеду. А потом — сразу в отпуск. Домой. На месяц.

В его тоне была команда. Не вопрос. Тишина повисла тяжелая. Парень, похожий на витязя с картины, хлопнул дверью.

Алексей улыбнулся:
— Суров. Но несправедлив.

Старик понимающе кивнул.

У Алексея лицо было широкое, молодое, доброе, глаза зеленые, волосы — короткие, рыжие. Чувствовалась в нем какая-то мощь — большая, но неоднозначная. На вид лет сорок, по паспорту — меньше. Так бывает: излишняя интеллигентность прибавляет годы. С Рашидом они были не ровесники, но разница небольшая — лет пять-шесть в пользу Алексея.

— Не пойму я этого Рашида, — сказал Алексей. — Умный парень, но иной раз такое отмочит. На пустом месте проблему найдет.

Старик кивнул:
— На одном языке говорим — а будто на разных.

— Такого много в жизни, Алеша. Думаю, это от боязни. От невозможности принять чужое слово. Человеку кажется, что чужое слово отделяет его от самого себя. Вот он и борется. И внутри, и снаружи. Тем более Рашиду трудно — он из другой культуры.

В коридорах института захлопали двери, зашаркали ноги, застучали каблуки — обычная музыка конца рабочего дня. Старик и Алексей собрались и пошли к метро, спускаясь с третьего этажа.

На другой день погода испортилась. Дождь. Алексей проспал — не услышал будильник. Рашид ждал у подъезда, уже изрядно промок, когда Алексей подъехал и весело замахал рукой через стекло.

Рашид сел на переднее сиденье — всем видом показывая недовольство. Ехали молча.

— Зачем ты ждал у подъезда? — спросил Алексей, включив музыку погромче. — Мокрый весь. Я же сказал: позвоню.

Рашид напряг скулы, посмотрел в окно, потом повернул голову к водительскому креслу — и сказал как выстрелил:

— Мы договорились на восемь. В 7:55 я стоял у подъезда.

Алексей нажимал кнопки магнитолы — искал веселую музыку. Ретро, джаз. Рашид любил классику, иногда ходил на балет. Сцена его завораживала. Он хотел понять: где кончается настоящее и начинается роль. Он воображал, что балерина в белой пачке — его жена и танцует для него. А когда опускался занавес, недоумевал. «Как? — говорил он потом Алексею. — Только что я все видел, чувствовал — и теперь должен встать и уйти? И нет ее. И не было».

Он произносил это с такой грустью, что становилось жаль.

Алексей не понимал этих терзаний. У него была жена. Ребенок-подросток. Работа. Старые родители. Жизнь определена. Жена позволяла ему оставаться ребенком — с его носками на кухне, опозданиями в школу, забытыми датами. Она любила его. Несколько лет назад открыла мастерскую, нашла заказы. Алексею оставалось только развозить и упаковывать по вечерам готовые изделия.

Днем он работал в институте — изучал почвенный слой северных районов, мечтал вырастить особый сорт пшеницы. Они с Рашидом и Павлом Семеновичем, старым агрономом с кучей патентов, получили грант и ехали отбирать пробы в Вологодскую область.

Ночью Алексей писал письма, отправлял формы по гранту — поэтому проспал. За три часа за рулем глаза начали слипаться. Попросил Рашида сменить.

— Ты навигатор не включил! — с ужасом сказал Рашид, пересев за руль.

Включил свою музыку, подключил телефон.

— Алиса!
— Я вас слушаю.
— Деревня Зарядье.

Через несколько секунд маршрут был проложен. Оставалось еще три часа.

Странно, подумал Алексей сквозь сон. Должны приехать ночью. Но так хотелось спать, что он устроился на заднем сиденье, укрылся пледом — и провалился.

— Слушай, Рашид, ты что, не видел, что мы не туда едем? — Алексей резко проснулся от остановки и крепкого ругательства.

Они стояли посреди какого-то города — у кинотеатра «Зарядье».

— Картина Репина: «Приплыли».

Рашид молча копался в навигаторе. Потом резко повернулся:

— Ты сам виноват. У тебя нигде порядка нет. С тобой даже навигатор глючит.

Алексей опешил, но сдержался. А потом неожиданно для себя:

— Тормоза придумали трусы. Порядок — тоже. Для тех, кто сам не знает, что ему делать.

Рашид будто не услышал. За окном темнело, в свете фар дорога надвигалась узким коридором, обрамленным нечеткой графикой деревьев.

— Всё наоборот, — сказал Рашид. — Тот, кто хочет что-то сделать, делает порядок. А ты смотришь на жизнь из окна вагона. Катишься по течению.

Алексей помедлил:
— Может, я и еду в вагоне. Но со всеми. А ты один со своим порядком. Никто, кроме тебя, про него не в курсе.

Машина дернулась — водитель с трудом удержал равновесие. Потом нажал на газ. Алексей перелез на переднее сиденье, предложил поменяться. Рашид молчал. Включил Вагнера.

Алексей не особо разбирался в музыке, но почему-то помнил: Вагнера любили нацисты. «А ведь правда, далеко можно заехать в вагоне вместе со всеми», — подумал он, плавая в этих звуках. «С другой стороны, порядок у них там был капитальный».

К гостевому домику фермера приехали в четыре утра. Ключ — под ковриком на крыльце. На кухне — сюрприз: тарелки с едой под салфетками, в холодильнике молоко, яйца, масло, колбаса, хлеб — всё свое, домашнее.

Набросились. В дороге только хот-доги и кофе на заправке.

Утром — работа. Северный сезон короткий. Дерново-карбонатные почвы, микроорганизмы, эксперимент. Фермер закончил курсы, познакомился с кем-то из их лаборатории. Приехали — начали на экспериментальном гектаре. Весь день в поле. Воздух деревенский — легкий, к вечеру кружится голова, спится легко.

Но рано лечь не получилось. Пришли сыновья фермера. С водкой, огурцами, хлебом — без приглашения. Городские всегда интересны: кажется, что они из другого теста.

Рашид такое понимал. Алексей — нет. Рашида не устраивала водка. И намерения ребят. Оказалось, что их интересует только разница. Форма выяснения — агрессивная. До драки не дошло, Алексей сглаживал. Рашид недоумевал: как хорошо все было — ребята с фермы, завтра вместе работать. Зачем сразу говорить, что они не умеют с землей работать?

Слова вылетали обидные, ранящие. Кричали так, что прибежал хозяин. Растащил.

— Зачем к гостям лезете?
— Они ничего не знают, — сказал низенький крепкий пацан, глаза бегали. — Для них наше дело — игра.
— Надо уметь договариваться, — сказал фермер. — Они ученые. В Антарктиде работали. Мы потратим время — зато вы и внуки будут обеспечены.
— Посмотрим, как они завтра встанут, — усмехнулся старший.
— И говорят странно, — добавил младший. — Слога тянут, будто кошка мяукает.

— Спать.

Утром проходили мимо шеренги тракторов и комбайнов. Алексей увидел странный агрегат — три здоровых треугольных лапы с толстыми набалдашниками.

— Это еще что?
— С девяностых осталось. Плоды конверсии. Один ученый делал бомбы, чтобы под землю зарывались, а в девяностых сделал культиватор. Идет по полю — след, как от катера.
— Перековал мечи на орала, — сказал Алексей.

Зашли в ангар. Штабеля ящиков, мешков, бочки. Трактор с тележкой. Двое рабочих запрыгнули в тележку, ночные гости таскали мешки. Алексей сразу подключился. Рашид стоял и смотрел — как будто не его дело.

В поле гектар разбили на пять участков.

— Меня Санек зовут, — протянул руку старший парень.
— Леша. Вы вчера странно вышли. Вроде выпить успели — а познакомиться нет.
— Это брат мой — Ваня. Не вздумай назвать Иваном — обидится.
— Котлеты вчера — лучше не ел.
— Мамка старалась. А я курицу люблю.

Подошел Рашид. Тоже представился.

— Ты не русский? — удивился Санек.
— Не ты первый.
— Но говорите вы странно.
— Вы тоже окаете. Будто удивлены всему.
— Для вас здесь все чужое. А нам понятно. Деды лен сеяли — его и надо.
— Мы не пальмы хотим.
— А что? — удивился Санек.

Сзади почти неслышно подошел Ваня, сплюнул.

— Бананы, — захихикал.

— Нет! — чуть не выкрикнул Рашид. — Тритикале. Гибрид ржи и пшеницы. Будет море зерна.
— Лето холодное, земля не та.
— А мы добьемся.

Разошлись. Лето короткое.

Рашид работал медленно. Отвлекался на шмеля, на мальчишку на велосипеде. Алексею важно было закончить быстрее — но он не торопил.

Ваня приостановил трактор возле Рашида:
— А почему ты не работаешь? Алексей треть сделал, а ты топчешься.

Рашид смерил его взглядом — полным презрительности. Он видел такой в детстве, когда старшие мальчишки не брали его к реке. Он мечтал, что большой город покорится. Перевезет маму. Скажет: «Всё — твое». Университет дался легко. А потом оказалось: большие деньги просто так не дают. Надо связи. И много работать. А вот этого Рашид не хотел — всего себя отдавать работе.

Он не понимал, как Алексей стал начальником. Алексей опаздывал. Рашид приходил вовремя. Но вокруг все только и делали, что нарушали слова. Алексей, соседи, друзья — которые после института куда-то исчезли. Никто не позвал Рашида с собой.

В его маленьком городе все состояло из неспешной жизни. Утром чай с мамой. Телевизор. Сосед — веселый толстый дядька. Старуха Рахиль — никто не помнит, сколько ей лет. Сапожник греет кости на табурете. Дом Ибрагима, поделенный на мужскую и женскую половину. Вечером к горной реке — там прохладно, красиво, и не надо слов.

Алексей много говорил. Постоянно переспрашивал: «Ты меня понял?» — будто Рашид глухой или язык плохо знает.

Подъехал джип — фермер привез обед. Борщ был чудесный. А со вторым — заминка. Рашид не ел свинину. Отвернулся.

Фермер сам не свой:
— Откуда я мог знать?
— В любой дом зайди — спросят сначала, — сказал Рашид.
— Ничего, — повеселел фермер. — Вечером исправим.

Старенький «Беларусь» тарахтел, потом чихнул и затих. Тракторист вскочил — лавка опрокинулась, Алексей зацепил стол. Все ловили тарелки.

— Теперь только с толкача.

Отцепили телегу, подогнали джип, трос. Джип дернул — стал зарываться.
— Навались!

Все облепили трактор. С третьей попытки мотор затарахтел. Все были в грязи, вспоминали мать тракториста — но веселые, довольные. Дух братства.

Только Рашид, весь в грязи, стоял молча.

Апофеоз беспорядка. Почему все рады, что фермер использует рухлядь? Почему на ровном месте проблемы — и все относятся как к норме? И почему несмотря на бедлам — всё успеваем?

Алексей, весь облепленный землей, весело разговаривал с Саньком. Потом обернулся — и замер. Замолчал на полуслове, будто споткнулся о невидимую точку.

В глубине глаз Рашида он увидел что-то такое, от чего сердце дрогнуло. Будто прорвало плотину. Сквозь мутную воду хлопот, вопросов без ответа — хлынул поток. Он увидел не безалаберного коллегу, а того давно забытого друга на мотоцикле с горящими глазами. Перевернутый стол с едой — и вдруг почувствовал вкус маминых рук. И понял: они нужны друг другу. Эти такие непохожие.

Рашид протянул руку Саньку. Пальцы дрогнули — но сжали в ответ.

— Ну что, — сказал Рашид. — Прощальный ужин сегодня закатываем?

— Поехали. Мы вам покажем красивые места. Такие реки — вы таких никогда не видели.

— Как в детстве, — тихо сказал Рашид.