Чужой паспорт

Я продала вейп девочке с чужим паспортом и даже не почувствовала ничего особенного. Вообще-то почувствовала, конечно. Как минимум холод упаковки в ладони и то, как у меня в пальцах на секунду отключилась сила, будто рука сама решила: не держи это, не смотри, не лезь туда, где больно. Но внутри – ничего. Ни щелчка, ни “стоп”, ни “ты что делаешь”. Пустота, аккуратная, как кассовый чек.

Потом я думала об этом весь вечер и всё равно не могла понять: это было вчера или я уже перепутала дни. У меня так бывает. Если место маленькое, свет одинаковый и люди говорят как будто одним голосом – “вот это”, “пакет”, “картой” – календарь превращается в кашу. Хочешь – воскресенье, хочешь – среда. Главное, что я стою за кассой и делаю вид, что это нормальная работа. Я устроилась в табачку.

Не в “магазин”, который называется магазином. В павильон. Снаружи над входом латинскими буквами написано Pavilion, как будто это часть торгового центра, который так и не достроили. На самом деле: пятнадцать квадратов между аптекой и парикмахерской на проспекте Мира. Внутри три витрины, холодильник со снюсом и грелками, терминал, который зависает раз в два часа (или раз в час – зависит от настроения), и запах жижи для вейпа. Запах такой, что первую неделю ты его ненавидишь. Вторую – перестаёшь замечать. Третью – приходишь домой, снимаешь куртку, и тебе кажется, что все шмотки на вешалке тоже пахнут. Можешь мыть голову, сколько хочешь – кончики всё равно уже как дешёвая пепельница. И самое страшное не это. Самое страшное – что ты к этому быстро привыкаешь. Быстро, как к любой ерунде в этой жизни.

Деньги нормальные. Лучше, чем раньше. Раньше я работала… ну, “работала” – в интернет-магазине чего-то здорового. ЗОЖ. Там продавали добавки, протеины, массажёры для суставов, или это был другой магазин, я не уверена. Я помню только одну вещь точно: рядом со мной сидела девочка с длинными ногтями и наклейками-ромашками. Она стучала по клавиатуре как будто ногтями по стеклу. Клик-клик-клик. Это воспоминание у меня почему-то не стирается.

Та девушка с ногтями – менеджер. Она принимала заказы по телефону, и ей звонили каждые минут пятнадцать-двадцать. Этот звонок стал мне саундтреком: дзынь – и она уже сладким голосом “да-да, записала”. Я даже помню мелодию, хотя не помню название. Что-то тупое и прилипчивое, типа: “ла-ла-танцы, ла-ла-засранцы, потеряли сланцы”. Или это вообще не та песня? Может я её сама придумала, потому что иначе не объяснить, почему меня так бесило.

Однажды после работы мы пили у неё дома красный вермут. Не мартини – другой. Я реально не помню какой, а если бы хотела рекламировать бренды, то вела бы блог, а не выжигала себе желудок чужими вечерами. Меня потом крутило так, будто внутри кто-то стирал мне кишки на быстрой стирке. И я тогда решила окончательно: алкоголь – не моё. Все эти киношные образы “девушка и бокал, и она такая красивая, и ей легче” – нахуй. Мне не легче. Мне просто больно и стыдно.

А что делала я с ней в том офисе в рабочее время – размывается как акварельная краска на кончике кисточки. Может заполняла таблицы. Может отвечала на звонки. Может просто сидела и делала вид, что занята. Тогда это тоже считалось работой, если ты достаточно убедительно смотришь в экран.

Первый день в табачке был… вторник, кажется. Или среда. Я пришла в десять. Хозяин показал всё ровно за семь минут: где что лежит, как пробивать, куда нажимать, как работает валидатор, кстати, он такой же, как в автобусе, только новый, не зависает. Он сказал: “Разберёшься”. И ушёл. Просто ушёл. Оставил меня одну, как будто отдал ключи от чужой квартиры и такой: живи.

Я стояла за кассой и смотрела на витрину. Снюс разложен по цветам – белые, зелёные, чёрные пачки. Крепость написана цифрами, которые ничего мне не говорили. 45 мг. 25. 18. Это как температура? Как заряд батареи? Как срок годности? Я не знала. Рядом стояли вейпы – пластиковые, яркие, как игрушки из автомата возле вокзала. “Ледяная дыня”. “Ягодный микс”. “Тропический бум”. Кто придумывает эти названия. Кто в трезвом уме сидит и думает: вот, да, это будет называться “тропический бум” – и все такие: гениально. Были вейпы с дизайном и цветными экранчиками.

Первый покупатель пришёл через двадцать минут. Мужик лет сорока, в рабочей куртке. Подошёл к витрине, ткнул пальцем в чёрную пачку.

– Этот.

Я взяла. Пробила. Он расплатился qr-кодом. Ушёл. Я даже не успела испугаться.

Я не была готова к тому, сколько людей покупают снюс.

Девушки. Парни. Иногда бабушки – те самые, в платках, с сумками на колёсиках, которые пахнут мокрой тканью. Приходят, кивают на витрину, говорят “пакет” и всё. Никаких разговоров. Как будто это хлеб. Как будто я просто продавец хлеба, и хлеб у меня – никотин.

Через некоторое время я уже запомнила несколько лиц.

Парень в кепке – приходит ровно в двенадцать, платит наличными, сдачу не берёт. Я даже время начала засекать: 12:03. 12:04. 12:02. Никогда позже двенадцати пяти. Никогда раньше двенадцати. Как будто у него будильник на “снюс”.

Девушка с красными волосами – постоянник по вейпу, всегда один и тот же. “Ледяная дыня”. Она говорит это так, как будто заказывает кофе. Я думаю, что если бы она заказала кофе, он был бы тоже “ледяная дыня”.

Мужик в костюме – кальянный табак, крепкий. Каждый вечер, после 20:30 и всегда просит посоветовать новый вкус. Я советую наугад. Он покупает. Приходит на следующий день. Значит, нормально. Или ему всё равно. Возможно, это вообще один и тот же вкус каждый раз, я ведь его даже не пробовала.

Я начала замечать ритм. Утром – мало. В обед – поток, как будто кто-то открывает кран. Вечером – тише. Ночью – только случайные: те, кто возвращается откуда-то или идёт туда. Они покупают быстро, не разговаривают, смотрят в пол, как будто стесняются того, что у них есть рот.

Иногда мне кажется, что они стесняются не покупки. А того, что они вообще здесь. Как и я.

<//>

Он написал первым.

Обычно он звонит и говорит долго, как будто растягивает слова руками, проверяет, не порвутся ли. А тут просто текст:

“Hi! Ты реально устроилась в табачку?”

Я ответила через час. Специально. Как будто мне было что обдумывать. На самом деле я просто забыла. Или не забыла, а мне было приятно его заставить подождать. Я не уверена.

“Да. Устроилась. Платят нормально”.

Он долго молчал. Потом:

“Окей.”

Одно слово. И в этом “Окей.” было столько всего, что лучше бы он написал что-нибудь грубое. Типа: “ну и дура”. Было бы честнее. Понятнее. Я бы огрызнулась. Мы бы поспорили. Мы бы разошлись как обычно.

А он написал “Окей.” – и снова пропал на несколько дней.

И я весь вечер думала об этом “Окей.”, как о кости, застрявшей в горле. Ты не умираешь, но дышать противно.

Он никогда не говорит прямо. Он кладёт слова рядом и ждёт. Как камни на дороге. Ты идёшь, не замечаешь. Потом спотыкаешься через неделю и понимаешь: вот оно.

Раньше он говорил про никотин. Про лёгкие. Про аддикцию. Не про меня, хоть я и часто курила – “вообще”. А я слушала и делала вид, что это не про меня. Я много чего умею делать “вообще”. Делать вид – мой главный навык. Я даже иногда не понимаю, делаю вид или правда так думаю. Может сейчас он тоже ждёт. Когда я сама споткнусь.

<//>

Хозяин приходит почти каждый день до обеда обед.

Садится у входа на какую-то деревянную табуретку – непонятно, откуда она взялась, но она всегда там, как часть интерьера – и ест небольшой бургер. Иногда проверяет кассу. Иногда просто сидит и молчит. Молчит он хорошо: без давления, без “ну как”, без “ты что тут забыла”.

Обычно диалог такой:

– Справляешься?

– Да.

– Хорошо.

И всё.

Доедает бургер и уходит, даже оберточную бумагу – обёртку забирает с собой, чтобы выкинуть в уличную мусорку. Забавно: мы бездумно разворачиваем эту бумажку каждый раз, даже не называя её толком. Как будто она не существует, типа невидимый посредник между нами и едой. А ведь именно она держит весь этот архитектурный шедевр из булки, котлеты и маринованного огурца от коллапса в ладони. Может, ей полагается памятник — скромный, целлюлозный, с логотипом в углу?

Я смотрела ему вслед каждый раз когда он уходил, чтобы посмотреть куда он выкинет бумажку и думала: вот так, наверное, и живут люди. Приходят, делают своё дело, уходят. Без объяснений. Без слёз. Без переписки в три часа ночи.

Я так не умею.

Однажды девушка с красными волосами задержалась, но пришла и долго стояла у витрины, смотрела на вейпы, потом на меня, потом снова на вейпы, как будто пыталась прочитать в пластике или моем лицо ответ на свою жизнь.

– А какой лучше?

Я не знала. Они все одинаковые: пластиковые трубки с химией, которые пахнут так, будто кто-то пытался сделать “счастье” в лаборатории и переборщил с ароматизатором. Но я сказала:

– Этот.

И ткнула пальцем в тот, что стоял ближе. Она купила. Ушла. В другие разы она никогда не спрашивала совета.

Я поняла: людям не нужны точные рекомендации. Им порой хватает услышать любой ответ. Чтобы снять с себя ответственность. Чтобы не думать самим. Я их понимаю. Я тоже люблю, когда мне просто говорят “вот так”.

Мама спросила про работу. Как обычно – коротко, без деталей, будто она боится застрять в разговоре:

– Новая работа?

– Да.

– Ну, хорошо.

Она не спросила, какая. Не спросила, почему я ушла со старой. Может она даже не помнит, где я работала раньше. Или помнит, но ей всё равно. Или ей не всё равно, но она не умеет спрашивать так, чтобы не обидеть. У неё своя жизнь: банк, ипотека на дачу, компьютер на работе, который “опять тупит”, и истории про коллег, которые я слушаю вполуха вечерами за ужином.

А если бы я сказала правду? “Работаю в табачке, мам. Продаю снюс школьникам. Они приходят и говорят, что им восемнадцать, а я делаю вид, что верю”. Что бы она сказала? “Ну, хорошо”? Или что-то другое? Не знаю. Не проверяла.

Однажды пришла девочка. Лет шестнадцать, может семнадцать. Высокая, худая, в куртке на два размера больше, рукава закрывают пальцы. Она подошла к витрине, долго смотрела, потом тихо сказала:

– Мне вот это.

Пальцем – в самый крепкий.

Я посмотрела на неё. На лицо. На глаза. На то, как она держит плечи – будто готова в любой момент убежать.

– Паспорт есть?

Она достала паспорт сразу, без паники. Я даже не успела почувствовать себя взрослой и важной. Просто вынула, протянула – как билет. А я даже не посмотрела в него кажется или посмотрела. Руки автоматически взяли товар: пластиковая упаковка была холодной. И от этого холода мне захотелось быть хорошей. Прямо на секунду захотелось открыть, посмотреть дату, сравнить лицо, сделать всё “правильно”. Как в инструкциях. Как в рекламе про ответственную торговлю. Как будто где-то есть рейтинг продавцов, и мне важно не упасть ниже. Но я точно помню, что подержала паспорт в руке – секунду, две – и вернула. Пробила товар. Она расплатилась и ушла быстро, почти бегом. Колокольчик над дверью звякнул, как в дешёвом кино. Я смотрела ей вслед и думала: ей же точно нет восемнадцати.

И тут же думала следом: а может, есть. Может мне просто хочется драму. Может мне удобнее думать, что она “школьница”, чтобы я могла потом ненавидеть себя красивее. Я правда не знаю. Я не посмотрела. Я специально не посмотрела. А хозяин говорил: “Паспорт спрашивай всегда. Если выглядит младше двадцати – проверяй дату”. Он не говорил, что делать, если дата правильная, а лицо – нет. И не говорил, что делать, если ты не хочешь смотреть. Я ничего не сделала. Внутри было сухо, как будто кто-то выключил слюну. Я сглотнула, и горло царапнуло. Это не чувство вины. Это просто тело напоминает, что оно живое.

Вечером я стояла у окна и курила. Не свои сигарету – взяла из пачки, которую кто-то забыл на кассе. Такое бывает: клиент оплатил картой и забыл пачку, и я ничего не сказала, а он не вернулся. Дешёвые, крепкие, царапают горло. Я не курю обычно. Или если курю, то редко. Когда надо занять руки. Когда надо сделать паузу между мной и всем остальным.

Сигаретный дым был густой, я чувствовала как он оседал на языке. Я выдохнула – и на секунду увидела себя со стороны: девочка в павильоне между аптекой и парикмахерской, которая продаёт никотин и притворяется, что это “просто работа”.

Напротив – парикмахерская. В окне девушка стригла кого-то, двигалась быстро, точно, как будто у неё внутри есть метроном. Я смотрела и думала: вот она знает, что делает. У неё есть навык. Она пришла, научилась, теперь стрижёт. А я что умею? Пробивать снюс. Говорить “этот”. Делать вид, что помню вещи, которых не было. Врать так, чтобы даже не напрягаться.

Сигарета кончилась. Я бросила бычок в урну и вернулась внутрь. На губах осталось ощущение, будто я лизнула батарейку.

<//>

На следующий день он написал длинно. Про книгу, которую читал. Про эффект наблюдателя. Про то, как люди меняют поведение, когда знают, что за ними смотрят. Обычное его – умное, аккуратное, чуть раздражающее, потому что в этом есть контроль. Он будто всегда держит в руках сильную карту, а я – только свои ключи и жвачку в кармане.В конце он добавил: “Кстати, ты там как? На новом месте?”

Я смотрела на это ещё минут десять. Что ответить? “Нормально”? “Привыкаю”? “Продала снюс девочке с чужим паспортом и мне всё равно”? “Мне не всё равно, но я не умею это чувствовать”? Я написала: “Норм. Отвечу позже, сейчас очень занята”.

Он не ответил. Может понял. Может не понял. Может ему тоже всё равно. Может он просто тоже занят. Мне всегда удобно думать, что людям всё равно. Так легче не быть никому должной.

Как-то пришёл мужик. Пьяный так, что даже чуть качается, слова цепляются друг за друга, как мокрые волосы за шею. Попросил вейп. Я дала. Он достал купюру – скомканную, влажную. Я взяла, разгладила, пробила. Пальцы потом пахли как железо из чужого кармана. Он стоял и смотрел на меня долго. Не в смысле “флиртует”. В смысле – как на товар в витрине. Как будто проверяет, настоящая я или пластиковая.

– Ты молодая совсем.

Я кивнула. Мне хотелось сказать: “я вообще-то взрослая”. Но это было бы смешно.

– Зачем тут работаешь?

Я пожала плечами.

– Деньги нужны.

Он засмеялся коротко, без радости, но по доброму.

– Деньги всем нужны. Но не все в табачке сидят.

Он взял вейп и ушёл, на выходе весело помахал рукой.

– Спасибо, до встречи.

Я осталась стоять и думать: а правда. Зачем я тут?

Деньги – да. Но ещё… здесь никто не задаёт вопросов. Здесь люди приходят, берут своё, уходят. Никаких привязок. Никаких обещаний. Никаких “как ты себя чувствуешь”. Может мне нравится это место. Маленькое, тесное, с запахом никотина и пластика. Место, где можно быть никем. Где ты просто руки, которые пробивают товар. Может я специально выбрала место, где не нужно быть собой. Хотя кто сказал, что я вообще знаю, кто я.

Однажды я купила себе снюс. Не “купила”, конечно. Взяла из витрины, когда никого не было. Сунула в карман. Я могла бы потом положить деньги в кассу. Я даже подумала об этом. И кажется не положила. Или положила. Я не помню. Возможно, это мелочь, но мне почему-то хочется сделать из этого историю – как будто это совсем не мелочь.

На улице я открыла пачку и положила один под губу. Белый, средний, не самый крепкий. Я выбирала так, как выбирают компромисс: чтобы можно было сказать себе “я не такая”. Ощущение – резкое, горькое. Жжёт дёсны, как будто я приложила к ним… даже не знаю сама что. Слюны сразу становится слишком много, и ты либо глотаешь и чувствуешь себя мерзко, либо сплёвываешь и чувствуешь себя ещё мерзее. Я стояла у остановки и делала вид, что просто жую что-то. Потом приходит тепло. Ненастоящее, неприятное, но тёплое. На пятнадцать минут мир становится чуть меньше, чуть тише, как будто кто-то прикрутил громкость. Я смотрела на дорогу. Машины ехали мимо. Люди шли мимо. Город жил мимо меня. А я стояла и ловила это тепло внутри, как ловят чужое одобрение: стыдно, но приятно. Я достала телефон и написала ему:

“Ты когда-нибудь делал что-то, зная, что это плохо для тебя?”

Он ответил почти сразу:

“Постоянно. А что случилось?”

Я смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Я написала правду. “Работаю в табачке и попробовала снюс. Продаю это девочкам в куртках на два размера больше. Не открываю паспорта. Я не знаю, зачем я здесь, но мне удобно здесь исчезать”. Положила телефон в карман. Сплюнула. Привкус был дурацкий, как будто я держала во рту мелочь. Я пошла домой и пыталась не думать о том, что теперь у меня есть ещё одна вещь, о которой я буду врать легко и автоматически. Даже если меня никто не спросит.

Дома я сразу же зашла в ванную и долго чистила зубы. Один раз. Потом ещё раз. Во рту всё равно оставалось что-то горькое, липкое, как будто это не вкус, а факт. Я смотрела в зеркало. Бледная кожа, серые круги под глазами, губы чуть опухшие. Не от снюса. Просто так. Или от того, что я всё время сжимаю челюсть, когда думаю, что я спокойна. Снова думала про ту девочку. Она сейчас где-то тоже стоит и смотрит в зеркало. Может чистит зубы. Может кладёт снюс под губу и чувствует то же самое: жжение, горечь, тепло. Может ей тоже удобно, когда мир становится тише. Может она тоже “просто спросила”.

Я думала про него. Про его “Окей.” Про его длинные сообщения, которые выглядят как забота, но иногда ощущаются как наблюдение. Про то, как он кладёт слова рядом и ждёт, когда я споткнусь. Я думала про маму. Про её “ну, хорошо”. Про то, что она не спрашивает. Не потому что ей всё равно. Просто она не умеет спрашивать так, чтобы не разрушить и себя, и меня. Я думала про хозяина. Про то, как он сидит у входа и ест бургер, молчит, не лезет. Про то, что молчание иногда звучит как “делай что хочешь, только не приноси проблем”. И я не уверена, слышала ли я это в реальности или придумала.

Я думала про город.

Про проспект Мира, который каждый год чуть-чуть обновляют: новая вывеска, новый фасад, новый кофе “to go”. Всё становится свежее и ярче, а я – нет. Я это вижу и даже умею формулировать: все как будто обновляются, только я осталась той же. Это не жалоба. Это наблюдение. Просто факт, как чек.

Я легла на кровать не раздеваясь. Закрыла глаза. В комнате было тихо. За окном – тоже. Только где-то далеко лаяла собака. Или не лаяла. Может мне показалось.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Там была трещина. Тонкая, длинная, от угла до люстры. Я её раньше не замечала. Или замечала, но забыла. Теперь видела снова – как напоминание, что вещи меняются, даже если ты делаешь вид, что нет.

Я подумала: вот и всё. Я работаю в табачке. Вру я себе или нет – уже неважно. Главное – я здесь. В месте, которое выбрала сама. Или не выбирала. Просто осталась.ё

Я чувствовала, что мне так удобнее говорить с собой.