Чужой среди своих

Чужой среди своих

ПРЕАМБУЛА

Автор не поддерживает терроризм ни в какой форме. Автор не является поклонником «белой идеи». Данная книга является исключительно художественным произведением, иллюстрирующем ситуацию в СССР в период между двумя мировыми войнами.

Глава 1

Тѣррорiстъ

Анатолий Куприн, довольно молодой человек – двадцать четыре года – не возраст! – протянул кучерявому просмолённому-просолёному греку тонкую пачку лиловых и коричневых турецких лир. Задаток тот получил ещё в Истамбуле, сейчас их сделка завершалась. Вернее, заключал сделку с контрабандистом кто-то, неизвестный Анатолию: тому следовало просто сесть в шаланду, уплатить при посадке аванс и спустя двое суток (или трое – как получится) – высадится на советском берегу, выдав греку остальную сумму. Благо, и лиры, и советские деньги ему были выданы в достаточном количестве. Правда, если лиры и зелёные «лежебоки[1]» были настоящими, то бумажки в три червонца, как предупредил господин Ишутин – насквозь фальшивыми. Поэтому разменивать их надлежало осторожно, по одной бумажке и, желательно, не связываясь с учреждениями госторговли и уж тем более со сберкассами.

С собой у Куприна имелось две сумки-торбы: поменьше, с двумя завёрнутыми в клеёнку «нарисованными» комплектами совдеповских документов, турецким хлебом экмек, вяленым балыком и почти пустой флягой с кисловатым компотом, и сумкой побольше, в которой лежали полпуда динамита, огнепроводный шнур, полдюжины детонаторов и девятимиллиметровый «браунинг» образца 1922 года в кобуре с двумя запасными магазинами и ещё одной запечатанной пачкой патронов. Хотя если вдруг дело дойдёт до пистолета – дай бог хотя бы один магазин успеть отстрелять до упора по большевичкам, перезарядить вряд ли дадут, не говоря уж о набивании опустевших магазинов из пачки. Но «низкая вероятность» и «невозможность» – понятия разные, так что пускай будет. Краснопузые в любом случае на трофеях с него не сильно разбогатеют.

Зачем человеку динамит и браунинг? – спросит читатель.

Обычному человеку, конечно, незачем. По крайней мере взрывчатка. Но Анатолий не был обычным человеком. Он был самым настоящим террористом. Если точнее – белым террористом, что он осознавал и чем – гордился.

В годы Великой или, как говорят большевики, Империалистической войны он был кадетом младшего курса Орловского имени Бахтина кадетского корпуса. Учился за казённый кошт, поскольку отец его, подполковник Аполлинарий Александрович Куприн погиб под Рождество четырнадцатого года при германском артиллерийском обстреле ближних полковых тылов. После роспуска корпуса в семнадцатом жил с матерью в усадьбе. Сельские мужики при разделе помещичьей земли отчего-то решили быть справедливы и нарезали на его «мужскую душу» из его же наследственного поместья аж шесть десятин. И Анатолию пришлось «хозяйствовать», вернее, по малолетству, сдавать почти всю землю в аренду местному кулаку. Не голодали. Но «сельская идиллия» продлилась недолго. Сперва, в феврале 1919-го, скончалась от «испанки» матушка, пришлось перебираться в Ливны, в дом дяди-адвоката. Потом, 19 сентября[2], в Ливны пришли марковцы. Куприн надел гимнастёрку, рукава которой оказались уже коротковаты, с чёрными корпусными погонами, и пошёл записываться в армию. Спасать Россию от большевиков. Тогда, в сентябре, казалось, что вот-вот, ещё несколько недель, максимум – месяц-другой – и добровольцы[3] пройдут, печатая шаг, по Соборной площади Московского Кремля, а все красные, не успевшие сбежать, повиснут по петровскому примеру на зубцах[4]. Но, видимо, Господь за что-то обиделся на Белое воинство – и уже в ноябре воинству пришлось бежать, так и не добравшись даже до Тулы. Вместе со всеми бежал и Анатолий.

Когда всё посыпалось, как домино, кадет Куприн отступал вместе со всей Марковской дивизией. Во время сражения при Алексеево-Леоново 18 декабря он заменил убитого возчика на пулемётной двуколке с патронами и вывез боеприпасы из окружения. Под Ростовом он был уже третьим нумером «максима». В феврале у Ольгинской стал вторым – тогда из-за потерь дивизия «скукожилась» до полка неполного состава. Потом был Новороссийский драп, наступление в Таврии, страшные бои у Днепра. В боях с бригадой красных курсантов из Москвы четырёхгранный штык угодил Анатолию под ключицу и он оказался сперва в походном лазарете, а после мальчика и вовсе сумели эвакуировать в госпиталь: сперва в Геническ, а после в Джанкой. К моменту Крымского драпа он уже мог передвигаться самостоятельно и даже как-то умудрился попасть на борт одного из уходящих в Турцию транспортов.

Потом… Потом было разное…

Учёба в юнкерском училище с КСХС[5], получение погон прапорщика, вступление в РОВС[6] в двадцать четвёртом, долгое нахождение в «действующем резерве». И вот летом прошлого года пронеслась весть: в Петрограде[7] взорвана бомба в партклубе «Коммунистического университета», много жертв среди большевиков, катафалков со всего города едва хватило, чтобы свозить гробы на кладбище[8]. Сразу несколько десятков эмигрантов обратились к командованию РОВС, чтобы оно послало их для совершения терактов в Совдепию. Тем более, что, «петроградская» группа сумела спокойно уйти от чекистов через границу в белую Финляндию, а командовавший ей капитан Виктор Ларионов даже написал книгу «Боевая вылазка в СССР». Значит, и другим это будет несложно.

Одним из этих эмигрантов стал прапорщик Анатолий Аполлинарьевич Куприн. Руководству РОВС в КСХС нравилась идея терактов на территории СССР. Но оно прекрасно понимало: теперь, после ларионовского взрыва, Ленинград и тем более Москва крепко прикрыты красными: чекисты бдят, следят и арестовывают всех, заподозренных в симпатиях к проигранному белому делу. Да и Белград от Москвы очень уж далёк, сложно будет добираться. Наконец решили: раз уж столица Союза недоступна – нужно взорвать союзную республику. Причём не размениваться на малоизвестных советских функционеров, как капитан Ларионов. Нет! Жертва должна быть значимой, чтобы имя её гремело! И – желательно – из жидов[9], чтобы томящиеся под гнётом большевиков русские подданные с радостью поддерживали и помогали герою-террористу. Прапорщику Куприну поставили задачу: пробраться в столицу Советской Украины[10], постараться внедриться в ГэПэУ и убить ни много ни мало – а Лазаря Кагановича[11]. Если же это сделать окажется невозможно – то постараться уничтожить главчекиста Всеволода Балицкого[12]. Для этого для него подготовили фальшивые документы о демобилизации из Красной Армии, шофёрскую книжку и даже комсомольский билет – подлинный, но с исправленной фамилией. Второй комплект – тоже фальшивый – предназначался для путешествия от места пересечения границы до Харькова и возвращения обратно. Восьми килограммов динамита, по мысли командования, должно было хватить на десяток кагановичей.

***

Расставшись с контрабандистами, Анатолий двинулся по узкой тропке в камышах. Если греки выполнили уговор, – а судя по всему, это так и есть – то его должны высадить на берег неподалёку от Одессы, так, чтобы было реально добраться за пару-тройку часов. Он старался не шуметь: в ночи посторонние звуки слышны издалека, а красные пограничники обязательно должны были выставить «секреты» на побережье. Напороться на такой было бы смертельно опасно. Но бог, в которого Анатолий не больно-то и верил, миловал: выбравшись из камышей, парень быстро зашагал в направлении слабого зарева от керосиновых ламп, свечек и редких электрических фонарей, которым подсвечивалось небо над городом. Когда вокруг стоит абсолютная темнота, это не сложно. Наконец, он вышел на шлях, по которому, поскрипывая, ехали селянские каруцы и телеги, везя на базар огурцы, сало, подсолнечное масло, молоко, творог и многое, многое другое. Куприн попытался, было, напроситься в такую телегу, но был отогнан вислоусым возчиком:

–Нечего тут! Ещё скрадёшь чего!

Пришлось топать «на одиннадцатом номере». Хорошо, что до окраин Одессы оставалось топать не так уж и много.

Просидев, пока не начало светать, в какой-то подворотне, Анатолий с самого ранку принялся исследовать город. До того в Одессе ему бывать не доводилось, хотя в эмиграции он общался с ребятами, которые учились в Одесском юнкерском училище. Так что наслушался. Увы, но все те рассказы и байки он бы с удовольствием поменял на хоть какие-то кроки, а лучше – на полноценный план города. Что-что, а картографию и топографию он любил и понимал: любая бумажка с координатной сеткой могла ему поведать очень многое. Но сегодня пришлось находить путь самостоятельно.

Сначала он сыскал большой рынок: должно быть, знаменитый одесский Привоз.

Выбор товаров здесь был не меньшим, чем на рынках Белграда: большевики уже давно ввели НЭП и разрешили мелкотоварное производство и свободную торговлю, так что селяне уже не опасались торговать своей продукцией, а горожане – распродавать своё имущество. Походив по рядам, поприценивавшись и поторговавшись – без торга никак нельзя, за дурака примут – Куприн приобрёл ношенный зимний красноармейский френч со споротыми петлицами и защитную фуражку с тряпочным козырьком, на которой был хорошо заметен след от пятиконечной звёздочки. Приобрёл также складной нож, самодельную ложку и мятый-перемятый закопченный котелок кавалерийского образца выпуска аж 1913 года, судя по клейму. Из продуктов купил крупную цыбулину, фунт пшена и столько же солёного сала, уже начавшего желтеть. По приблизительным прикидкам, этого должно хватить, чтобы доехать до Харькова.

Маршрут был понятен: чем меньше пересадок, чем меньше маячить перед глазами посторонних в погранзоне, среди которых почти наверняка полно красных активистов, тем лучше. Значит, предпочтительный вид транспорта – поезд. У Куприна опыт езды в поездах был небольшой: до Гражданской войны дважды ездил с матерью в пассажирских, да ещё несколько раз в воинских эшелонах во время войны, но солдатская теплушка – это совсем другое. До Харькова от Одессы более семисот вёрст, за день не добраться. Но ему к дороге не привыкать. Судя по бойкой торговле на рынке, большевики должны бы – за столько-то лет рачье-собачьей[13] власти – наладить, наконец, железнодорожное сообщение. Так что, возможно, что давиться и ехать на крыше вагона, как многим в Гражданскую, не придётся.

Переоделся в очередной подворотне, сменив пиджак на френч, а явно заграничного покроя кепку на красноармейскую фуражку. В таком полувоенном виде – заправленные в поношенные яловые сапоги чёрные штатские брюки не казались редкостью: нет-нет, а на улице встречались парни и мужики солидного возраста в подобных же сапогах – он, периодически уточняя у местных жителей дорогу, добрался-таки до станции. Мало того: Анатолий даже умудрился, отстояв в очереди около часа, приобрести в кассе заветную картонку билета на поезд «Одесса-Москва» через Харьков. Времени до отправления оставалось ещё больше трёх часов и Куприн скоротал его, отыскав неподалёку от вокзальной площади приличную и недорогую артельную столовую, где и решил довольно плотно пообедать.

Наваристый борщ хоть и без мяса, зато подбелённый сметаной был, что называется, с пылу-с жару, рядом на столе стояла тарелка второго: перловая каша с жареным бычком и желтел в гранёном стакане сухофруктовый компот. Дороговато, конечно, если сравнить с подобным набором в югославском трактире – но, во-первых, здесь не КСХС, а УРСР[14], не трактир, а столовая, причём артельная, а во-вторых – имеет же он право спокойно посидеть за столом в свой первый день по возвращению на Родину?!

– Позволите присоединиться?

Анатолий поднял глаза от тарелки. Рядом со столом с подносом в руках – в столовой самообслуживание! – стоял мужчина возрастом около тридцати лет, в комсоставском обмундировании с одинокой «шпалой» и «чашей Гиппократа» в зелёных петлицах. Куприн на мгновение обмер: «пограничник!», и лишь потом сообразил, что петлицы военных медиков в Совдепии от пограничных отличаются только наличием этой самой эмблемы «пьяной гадюки».

– Здравия желаю, товарищ военврач! Да, присаживайтесь, пожалуйста! – Анатолий чуть придвинул к себе компот и тарелку с кашей, освобождая место, чтобы можно было опустить на стол поднос без риска его уронить. Чем доктор и воспользовался.

Минуту спустя они сидели друг напротив друга, поглощённые приёмом пищи. Анатолий ел медленно, стараясь не выказать торопливости. С чего бы? Он же сейчас законопослушный советский гражданин, демобилизованный младший командир Красной Армии. С чего бы ему вдруг начинать нервничать и торопиться всего лишь от присутствия простого военного медика? Сидит себе – и пускай сидит, кушает – да на здоровье! Теперь вокруг Куприна всё время будут не эмигранты, а натуральные радянские громадяне, причём далеко не все из них большевики и ещё реже – чекисты. А если удастся устроиться в харьковское ГэПэУ, он и сам напялит на себя чекистскую шкуру: с волками жить – и сам вервольфом станешь! Всё время – вплоть до момента совершения им подвига! Да, он полагал предстоящий ему теракт именно подвигом и, весьма вероятно, самопожертвованием во имя избавления России от большевизма: скорее всего, он погибнет при взрыве. Или в последующей перестрелке с красными. Или, если сильно не повезёт, попадёт раненым, а может быть, и целым телесно в лапы гэпэушников и перенесёт самые жуткие пытки – тогда они увидят, на что способен настоящий марковец!

Если же сложится так, что после успешного – а иначе просто не может быть! – теракта он останется жив, здоров и на свободе – значит, он станет знаменит не «посмертно», а также, как капитан Ларионов! Он, конечно, молод, но не наивен: одним, да пусть и двумя-тремя удачными убийствами совдеповских «шишек» Россию на восстание не поднять. Но они покажут красным, что даже самые главные их «вожди» – не бессмертны! И за ним, прапорщиком Куприным, на подвиг последуют новые десятки и сотни героев-террористов, а когда взрывы и карающие выстрелы раздадутся по всей стране – тогда-то и поднимется мускулистая рука многострадального русского народа и скинет с кремлёвского Олимпа всех засевших там краснопузых «лидеров»!

– Вы демобилизованный, товарищ? – Вопрос красного медика застал врасплох.

– Так точно, товарищ военврач! Демобилизовался с должности помкомвзвода[15]!

– Что Вы всё «так точняете»? Старорежимно это. По уставу что положено отвечать? «Да, товарищ».

– Виноват, товарищ военврач! Привычка! У меня командир – из прежних фельдфебелей был, вот и употреблял по старой памяти «так точно, никак нет да не могу знать»! Хорошо хоть «вашим благородием» комбата не обзывал. Сам, значит, употреблял, ну и мы привыкли…

– Да, привычки – они такие. Что в старой армии вколотили – не враз и выбьешь. Но я полагаю – не всегда и нужно выбивать. Простите, не представился: Илья Ильич. Бывший хирург здешнего госпиталя.

Военврач протянул руку.

– Анатолий. – Произнёс Куприн и тут же осёкся: чёрт, документы-то на другое имя! Ну да ладно, хирург предъявить не потребует: он не патрульный, нет у него полномочий бумаги проверять… – А почему «бывший»?

– А в Ленинград меня откомандировали. В Военно-медицинскую академию прикомандирован на два года. КУМС[16] там действуют. Говорят: «учись, Егорушкин, пока молодой. А то возраст придёт, склероз тебя и одолеет. Зачем нам хирург-склеротик?» Вот скоро московский поезд отправится – и я на нём: ту-ту-ту!!! – Шутливо изобразил он гудки паровоза. – А Вы, Анатолий, в Одессе чем занимаетесь?

– Не поверите, товарищ Егорушкин: тоже поезда жду. Заезжал тут к товарищу после демобилизации, а теперь еду в Харьков. На службу поступать.

– А что ж не в Одессе? Всё же есть: море, солнце, фрукты, девушки!

– Верно, и девушки есть, и море… Только вот республиканского ГПУ нет. А у меня туда рекомендация от командования. Именно что в Харьков.

– Вот оно как… Выходит, вредителей ловить будете?

– Это как прикажут. Но вернее всего: не ловить, а возить тех, кто ловит. Шофёр я, и книжка шофёрская в наличии.

Врач усмехнулся:

– Хорошая специальность! Если ничего не выйдет в Харькове – сюда приезжайте. У нас в госпитале шофёры во как нужны – «резанул» он ребром ладони пониже кадыка. – Ранбольных возить некому. Лечить – это сколько угодно, но сперва же нужно пациента доставить!

– Добро. Подумаю. Но только если вдруг в чекисты не примут. Тогда и медицинским шофёром поработать можно будет. Тем более что в госпитале – дэвюшки… – Анатолий сымитировал псевдокавказский акцент.

Посмеялись.

Покончив с обедом, из столовой выходили если и не друзьями, то приятными собеседниками. Егорушкин был старше Куприна лет на пять-шесть, а если считать с возрастом, указанным в фальшивых документах – то и вовсе на три. Это в кадетские, гимназические годы – непреодолимо великий срок, а для взрослых мужчин – совершенно не критично. Оба были совершенно взрослыми: за плечами Анатолия было больше года участия в Гражданской войне – а это крепко взрослит. Илья успел «прихватить» к тому же и Империалистическую: начинал в пятнадцатом санитаром в армейском госпитале, в двадцатом был уже лекпомом. Так что общались практически на равных.

В поезд сели одновременно – только в разные вагоны. Илья ехал согласно воинской брони, а Куприн – как рядовой советский гражданин. Поскольку Одесса была отправным пунктом маршрута, пассажиров в вагоне хоть и хватало, но не чрезмерно. Анатолий взобрался на верхнюю полку, где и вытянулся, подложив под голову сумку с динамитом… и как будто кто-то повернул рычажок электровыключателя. Спал он без сновидений, с периодичностью в три-четыре часа просыпался, в основном, чтобы посетить уборную. Изредка понемногу ел: сварить пшено в вагоне было невозможно, а он об этом не подумал в момент, когда его покупал. Так что «точил» попеременно сало и рыбу. Так прошло полтора дня. И вдруг безмятежно спящий наверху парень внезапно ощутил, как поезд сильно дёрнулся, останавливаясь, и в последний момент ощутил, что летит вниз. Удар головой обо что-то твёрдое. И всё. Точка. Финита. Капут.

Внезапная случайность. Прапорщик Анатолий Куприн, направленный в СССР для совершения теракта, перестал существовать. На обшарпанном полу вагона осталось лежать тело молодого крепкого мужчины в полувоенной одежде с окровавленным виском…

[1] Казначейские билеты номиналом 3 рубля с изображением лежащих с книгой крестьянина и рабочего.

[2] По старому стилю. По новому – 2 октября.

[3] Одно из самоназваний белогвардейцев из Вооружённых сил Юга России.

[4] Царь Пётр I значительную часть взбунтовавшихся стрельцов казнил, повесив на брёвнах, просунутых между крепостными зубцами Кремля. Разложившиеся тела висели там несколько месяцев, постепенно разлагаясь и кусками падая вниз.

[5] Королевство сербов, хорватов и словенцев – официальное название Югославии с декабря 1918 по октябрь 1929.

[6] Русский Обще-Воинский Союз, белоэмигрантская антисоветская организация за границей, воевавшая против Советской России и СССР как террористическими методами, так и военной силой, а также с помощью пропаганды. В той или иной форме существовал с 1924 по 2015 год.

[7] Конечно, в Ленинграде, но Куприн именует город по дореволюционному названию.

[8] Это не альтернативная история, это просто антисоветская пропаганда, которой наслушался Куприн. В ходе теракта в реальности погиб только один человек, ранено двадцать шесть. Да и бомба там была не одна, а несколько гранат.

[9] Автор ни разу не антисемит. А вот в РОВС антисемиты были через одного, потому и именуют евреев именно так.

[10] Напоминание: вплоть до 1934 года столицей УССР был Харьков. Автор крайне надеется, что и ещё будет.

[11] Генеральный секретарь ЦК КП(б)У с 1925 по 1930 г.

[12] В 1923–1931 гг. – председатель ГПУ УССР и одновременно с 1924 по 1930 г. – нарком внутренних дел УССР.

[13] Рабоче-солдатской. Тоже белогвардейская ругачка: «рачье-собачьими» они окрестили Советы рабочих и солдатских депутатов, действовавшие в первые годы революции.

[14] Для тех, кто не помнит: Українська Радянська Соціалістична Республіка.

[15] Напоминаю: в 1928 году в Красной Армии не было ещё воинских званий – имелись должностные категории. Должность помкомвзвода приблизительно соответствует современному званию старшего сержанта.

[16] Курсы усовершенствования медицинского состава. Понятно, что хирург направлен во вторую – хирургическую – группу.