Чужой среди своих

Ранняя осень в Озерске была его лучшим временем. Конец сентября, бабье лето, когда воздух прозрачен и гулок, а солнце уже не палит, а приятно печет плечи. Листва на чахлых городских березках желтела нехотя, будто и ей было жаль прощаться с летом. День, как и большинство дней в Озерске, начинался с крика чаек над озером и гула далекого, почти затухшего завода.

Владимир Дмитриев будил свой шиномонтаж «У Вована» ровно в восемь. Не «сервис», не «центр», а именно что шиномонтажа. Скромная вывеска, четыре домкрата, вечный запах резины. Его королевство. Или, как он сам мысленно его называл, «моя точка».

— Ну что, красавица, потерпела? — его низкий, немного хриплый голос был единственным, что отзывалось в утренней тишине.

Гайковерт в его руках визжал, выворачивая прикипевшие болты с «Лады-Гранты». Владимир действовал легко, почти артистично, несмотря на свой рост и широкие плечи. Каждое движение было выверено, экономно и точно. Сказывалась школа ВДВ, где он когда-то был пулеметчиком — профессия, требующая не только силы, но и выносливости, и четкости. Оттуда же, из голубых беретов, тянулись шутки-аксиомы: «Десантник умирает стоя», «Сам умрешь — товарища выручи» и главное — «Спешка нужна только при ловле блох».

Он распрямился во весь свой немалый рост, чтобы размять спину, и солнечный луч упал на его лицо. Лицо с твердыми скулами и спокойными серыми глазами — глазами, привыкшими смотреть внимательно и немного отстраненно. На скулах и крепком подбородке темнела аккуратная, коротко подстриженная борода, отдававшая легкой проседью — не от возраста, а от той самой жизненной пыли, что оседает на всех, кто привык работать руками.

Озерск был городом, где спешить было некуда. Закрытый, режимный, будто законсервированный в начале девяностых. Градообразующий завод, некогда секретный, а теперь еле дышавший, пара улиц с хрущевками, магазин «Хмель и крабы» и озеро на окраине. Жизнь здесь текла медленно, и Владимира это в принципе устраивало. Здесь он родился, отсюда ушел в армию, сюда же и вернулся. Просто. Без заморочек.

Раздался скрип тормозов — у тротуара встал «дедушка» УАЗик участкового, старшего лейтенанта Игоря Петровича.

— Володя, салют! — лейтенант, грузный и краснолицый, выкатился из машины. — Выручай, подкачай, а? Колесо спустило, как назло.

— Опять по проселочным дорогам за «приключениями»? — усмехнулся Дмитриев, его борода растянулась в легкой улыбке. Он достал пистолет для подкачки.

— Не, браток. Вчера по лесным дорогам катался, за бомжами какими-то... странными. Одеты, будто из исторического кружка сбежали. Шастают за озером. Испугались, в чащу драпанули.

Владимир только хмыкнул, приставляя шланг к ниппелю. Шипение воздуха заполнило площадку парковки.

— Может, кино снимают? — предположил он, с насмешкой глядя на лейтенанта.

---В Озерске? — Игорь Петрович фыркнул. — Тут максимум похороны в цвете снимешь.

Владимир хмыкнул, глядя на уезжающий УАЗик. Именно в такие моменты он понимал, что любит эту "дыру". Здесь все были своими. Здесь его знали как Вована, а не как старшего сержанта Дмитриева, и это было честнее. "Эфир тревожный" — любимое выражение лейтенанта. Владимир отнесся к этому как к очередной чудачеству. В Озерске самое тревожное, что могло произойти — это отключение света.

Проводив участкового, Владимир взглянул на часы. Близился вечер. Пора было закрываться. Он собрал инструмент, вытер руки о ветошь, которая на вид была старше его самого, и вышел, щелкнув замком. Дорога домой пролегала мимо того самого озера. Воздух был по-осеннему свеж, пахло прелой листвой и водой. Но чем ближе он подходил к воде, тем страннее становилось вокруг. Владимир, привыкший в армии доверять своим чувствам, насторожился.

И впрямь, эфир какой-то тревожный, — мелькнуло в голове.

Он свернул на грунтовку, ведущую к воде, решив проверить, не оставил ли там в прошлые выходные спиннинг. Сделал несколько шагов, и вдруг знакомый пейзаж поплыл перед глазами.

Воздух будто сгустился, стал вязким, звонким. Пахло уже не просто осенью, а чем-то древним, диким... И еще чем-то металлическим, знакомым. «Озоном, как после грозы», — успел подумать Владимир. В ушах, помимо звона, на секунду прорезался чей-то далекий, искаженный голос, выкрикивавший одно непонятное слово: "Страж..."

Закружилась голова, в ушах поднялся оглушительный звон, будто он падал с многокилометровой высоты без парашюта. Земля ушла из-под ног. Падение было не в пустоте, а сквозь какой-то вихрь из чужих образов: промелькнуло лицо незнакомого старика в узорчатом одеянии, громадный камень с сияющими рунами, и тот же голос, уже четче: Иди. Твой черед.

— Что за... — он не договорил, инстинктивно встав в чуть более устойчивую позу, ноги чуть шире плеч, корпус напряжен.

И тут падение прекратилось так же внезапно, как и началось. Владимир моргнул. Машин не было. Асфальта не было. Хрущевок на горизонте не было. Вместо них перед ним простирался лес — не ухоженный парковый, а дикий, дремучий, пахнущий медведем и хвоей. А по грунтовой дороге, превратившейся в обычную колею, ехала телега. Деревянная, на кривых колесах, запряженная тощей лошадью. А на телеге сидел мужик в холщовой рубахе и лаптях, и смотрел на высокого, жилистого мужчину с бородой и в рабочей спецовке глазами, полными такого животного ужаса, что Владимиру стало не по себе.

Мужик что-то прохрипел. Язык был вроде бы славянским, но понять что-либо было невозможно.

Владимир инстинктивно потянулся к карману за телефоном. Нет сети. Панический импульс — позвонить, написать в чат, загуглить «что делать, если перенесся в прошлое» — уперся в немую пластиковую коробку. Его накрыла волна тоски по тому миру — тоски плотной, почти осязаемой. Не по комфорту, а по самому воздуху, наполненному волнами Wi-Fi, гулом машин и уверенностью, что за углом есть аптека и отделение полиции.

И тут до него дошло. Мозг, воспитанный на армейском "принимай как есть" и десантном "действуй по обстановке", отбросил все невозможные варианты и принял единственно возможный, каким бы бредовым он ни был.

— Так-так-так, — тихо, почти беззвучно прошептал Владимир, глядя, как мужик с визгом швырнул вожжи и пустился бежать прочь от «лешего» в спецовке. — Похоже, лейтенант был прав. Эфир тут не просто тревожный. Он, блин, другой.

Спокойной службы, десантник Дмитриев, — прошептал он, и эта фраза впервые показалась ему не бодрым напутствием, а ледяным приговором. Он остался один на один с миром, где его знания о ШРУСе и камазовской резине не стоили и горсти гвоздей. Миром, пахнущим не машинным маслом, а навозом и дремучим страхом.

Он посмотрел на свои сильные, жилистые руки, испачканные в машинном масле. Эти руки умели собирать и разбирать печенег с завязанными глазами и выправлять погнутый диск так, что владелец и не вспоминал о проблеме. Но что они смогут сделать здесь, в мире, где главный инструмент — соха? Чувство собственной ненужности ударило сильнее страха.

Он медленно опустился на корточки, поставил ящик с инструментом на землю. Рука, привыкшая держать пулемет, не дрожала. Достал пачку сигарет, прикурил. Дым, знакомый и едкий, немного прочистил голову.

— Ну что ж, — сказал он сам себе, окидывая взглядом первобытный пейзаж. Десантура научила главному: паника — первый шаг к гибели. — Прибыли. Теперь главное — не прое... не упустить высоту. Спокойной службы, десантник Дмитриев. Похоже, она только началась.