Чугунная халява

По ухабистой дороге, взметая пыль и разгоняя разморенных жарой мух, скрипела перегруженная тачка. Колеса, давно уже ничему не параллельные и не перпендикулярные, совсем разъехались, но на лице потного тачковладельца сияла такая гордость, что сразу становилось ясно — оно того стоило. Покосившаяся калитка неохотно пропустила добытчика с добычей и, будто исполнив свой последний долг, окончательно повисла на одной петле.

— Нинка! Подь сюды!

На крылечко выкатилась выдающаяся во всех отношениях, кроме роста, женщина в заляпанном мукой фартуке и воззрилась на мужа так, как умеют только опытные бойцы брачного фронта — с бесконечным терпением и едва сдерживаемым тяжким вздохом. Мол, я ведь знала, какой крест на себя взваливаю, но, видит бог, нести его иногда бывает ой, как тяжко.

Однако стоило ей осознать, что именно притащил в дом “тяжкий крест”, как в серых усталых глазах загорелись искорки восторга, а на пухлых, алых от печи щеках проявились шальные ямочки. Заметив эту перемену, Кузьмай расправил щуплые плечи и выпятил грудь.

— Во! Настоящая чугунная ванна!

Ванна действительно была чугунной и вполне себе настоящей, а потому тяжелой, как тысяча чертей. Как этот хрупкий, ни на что, по мнению жены, не годный мужичок поднял и дотащил это неподъемное с виду чудо — оставалось загадкой. Не иначе, как сработало волшебное слово “халява”, которое испокон веков превращает любого русского человека в истинного богатыря.

— Я тебе теперь в бане настоящую купальную устрою! — продолжал хорохориться Кузьмай, еще не подозревая о всех масштабах женского коварства и неблагодарности. — С трубами там, подогревом. Можно ж камни горячие под ванной расположить, да подтопку устроить и…

— И сварить меня заживо прямо в этой ванне, — в тон ему закончила Нина. — Да ну ее, купальную эту. Ты посмотри, какая она здоровая! Не влезет.

— А я баньку дострою, там жеж если грядку твою с малиной выкосить, да фундамент шушуть…

— Я тебе выкошу! Я эту малину, промежду прочим, пять лет выхаживала да удобряла. Не надыть мне твоих купален, чай не господские мы, нечего и выпендриваться. Парная всяко полезнее да очистительнее выходит. Ну его, Кузь, не шали. А на чудо твое у меня уже есть своя индея.

Муж побледнел. Слова “есть индея” в их доме давно стали кодовым шифром, означающим, что грядут перемены. И перемены эти грядут руками Кузьмая, грозя грыжами, геморроями и многими часами тяжелой работы на душном, прожаренном солнцем воздухе. Добытчик “чуда” собрался с духом и, отпустив наконец ручку тачки, упер руки в тощие бока. Гравитация не преминула отомстить за столь долгое пренебрежение и грохнула конструкцию прямо на ногу оскорбившему ее субъекту. Субъект взвыл дурным голосом, и, вытащив пострадавшую конечность, зло рявкнул:

— А я сказал: будет купальня! Глава я здесь или хвост собачий?!

Нина хотела ответить честно и со всей искренностью, но, поглядев еще раз на скачущего и поскуливающего мужа, сделала глубокий вдох и привычно соврала:

— Глава, дорогой, конечно, глава.

Следующие несколько дней признанный глава дома с энтузиазмом разбирал стену добротной прежде бани. Разбиралось довольно быстро, а под бутылочку “беленькой” да с товарищами — еще и весело. Пока дело не дошло до проклятой малиновой грядки. Здесь глава непризнанная, но, со скалкой в руках, вполне уважаемая стояла насмерть. Хотите купальную — пожалуйста, хотите баню любимую порушить — бога ради, но малину трогать не смей! Часы уговоров, пьяных комплиментов и две немелодичные, но душевные, серенады спустя, компромисс наконец-то был найден — в план строительных работ спешно добавились следующие пункты:

найти солнечное место, да чтоб без паразитов;

раскопать;

земли натаскать;

разровнять;

малину пересадить;

удобрить и полить бережно, а чтоб не как в прошлый раз, когда клубника к соседям за забор уплыла.

Кузьмай масштабы замысла оценил и присвистнул. Одно дело с мужиками мужским делом заниматься, строить там, пилить, колотить и прочее, и совсем другое на огороде вкалывать. Но делать нечего. Либо спасать колючие кусты, отродясь ягодами не баловавшие, либо никакой купальной.

Еще через неделю, разворотив окончательно и баню, и огород, и даже часть крыльца (у сильного, но не слишком наделенного ловкостью соседа загадочным образом улетела кувалда), новоиспечённый горе-строитель окончательно пал духом. Когда на шум прибежала спешно вытиравшая руки о фартук Нина, едва не пал еще и телом. Благо, бегал Кузьмай значительно быстрее жены.

Тут же выяснилось, что для того, чтобы устроить толковую купальню “с подогревом”, нужно переложить печь, разобрать еще часть другой стены и… Доброе, терпеливое, но все же человеческое сердце женщины не выдержало. Она почесала немытый бок и поставила вопрос ребром: к утру должны исчезнуть или проклятущая ванна, или муж с анатомически неверно расположенными руками. Тридцать лет брака — это вам не кот чихнул, тут всякий дурак свою половину вдоль и поперек изучит. И Кузьмай знал: если Нина дошла до ультиматумов, молить о пощаде не только поздно, но и чревато, а потому пришлось грузить с вяло ворчащими мужиками “халяву” и тащить к рынку, где даже в такое время можно было найти какого-нибудь еще не наученного горьким опытом дурака. Среди компании самого Кузьмая, к его немалому разочарованию, дураков не нашлось.

На покосившемся, но все еще крепком заборе сидел, попивая ледяной квас, Дмитрий Осипович, за любовь к красному словцу, прозванный в народе Лжедмитрием. Лжедмитрия, в пику тезке, любили и уважали, но доверяли ровно настолько, чтобы на посиделках выпустить кружку пенного из рук, но не из поля зрения. Горе-строитель обрадовался дальнему родственнику, как самому близкому другу.

— Ты тока глянь, какую жирнючую халяву я тебе принес!

— И тебе здравствуй, — буркнул в пышные усы недоверчивый Лжедмитрий. — Скорее уж приволок. И не халяву поди, а геморрой на мою седую задницу.

— Обижа-а-аешь! — протянул Кузьмай и, на миг устыдившись, отвел взгляд. — Ты ж своей ненаглядной “рыбоньке” теперь настоящую купальную устроить сможешь! У тебя и баня просторная, и печь добротная, и жена молодая, которую баловать надо.

— А чего свою не балуешь? Что это там у тебя? Какая такая “купальная”? Кадку что ли дубовую где-то спер?

Близорукий мужчина в самом пострасцвете сил пружинисто спрыгнул на землю и вгляделся сквозь сгустившиеся сумерки в прямоугольное чудовище на тачке.

— Не кадку, а ванну. Чугунную, настоящую! И чего сразу спер? — запоздало возмутился банный авантюрист. — Когда это я чего пер?

— Не пойман — не значит, что не вор, — глубокомысленно заявил Лжедмитрий и, что-то в уме подсчитав, перешел прямо к делу: — Сколько?

— Три пузыря.

— Э не-е-т, голубчик, так мы с вами не договоримся. Я пьянство и разгильдяйство поощрять не намерен!

— Два!

— По рукам.

***

Мариша была не из тех женщин, что ждут супруга с пирогами или скалкой (в зависимости от времени суток). Она вообще никогда никого не ждала. С утра до вечера, порхая бабочкой, она переносилась с одного своего увлечения на другое. У нее повсюду кипела работа: на веранде паутиной плелись разноцветные шнуры для макраме, в кухне по всем поверхностям равномерным слоем размазались ингредиенты нового “пальчики оближешь” рецепта, у крылечка вонял краской старый, как сама вселенная, стул, а из столярной мастерской несся милый мужскому сердцу стук. И самое страшное — все ей удавалось, а потому остановить ее представлялось совершенно невозможным.

Когда добытчик с “халявой”, громыхая, вкатились на мощеную разноцветной галькой дорожку, Маришка при свете фонариков расстилала на газоне красную ткань. Лжедмитрию показалось, что на весь двор разлилось море алой крови, а посреди этого ужаса лежит и дрыгает голыми ногами его Рыбонька. Мужчина покачнулся, и устоял, только опершись на издыхающую под весом ноши тележку. Колеса не выдержали, и, душераздирающе взвыв, окончательно разъехались. Девушка вскочила и, перепрыгивая через тут и там разбросанные ножницы-рулетки-мотки шнура бросилась к супругу.

— Митенька! Митенька! Ты живой?

— Рыбонька моя! — умилился Дмитрий Осипович и, тут же забыв о боли, выдернул пострадавшую конечность из-под почившего транспорта. — Что я тебе принес, Рыбонька! Что мы тут с тобой теперь устроим! Смотри, радость моя, ванна! Настоящая, чугунная, не эти все новомодные пластиковые недоразумения. Такую купальную устроим — подружки твои в обморок попадают!

Маришка змейкой выскользнула из объятий и, сосредоточенно нахмурившись, трижды обошла добычу. Наткнувшись на мужа, она, не глядя, огибала препятствие и продолжала путь. В хорошенькой белокурой головке происходил сложный мыслительный процесс, который, если верить опыту Лжедмитрия, ничего хорошего ему не сулил. И, разумеется, опыт был прав.

— А знаешь, Митенька, — протянула девушка, не сводя горящего теперь взора с ванны, — ну ее, купальную твою. Я тут такую штуку придумала!

— Ну уж нет. — почти твердо (совсем твердо “Митенька” жене возражать не умел) возразил мужчина. — Я сказал: будет купальная. Я ж для тебя, Рыбонька, чтобы ты…

— А раз для меня, — справедливо заметила Маришка, — значит, мне и решать. Так вот, слушай. Вот эту часть ты мне отпилишь. Ну не смотри так! Болгаркой вполне должно получиться. А из обрезков сваришь ножки. В смысле “нет”? Да ты дослушай сначала, а потом ворчи. Я тебе нарисую, какие. А вот здесь придется, конечно, поковыряться, но если сделать фигурненько…

В ушах у Лжедмитрия зазвенело от перспективы провести в обнимку с этой проклятой ванной оставшиеся годы. То, что представлялось жене “выпиливанием”, “фигурненьким” и “поковыряться” грозило оказаться адом на земле. Ну вот что он ей такого сделал, а? Заботился, денег давал, сколько попросит, купальную вот замыслил, а она… И все ради чего? А кстати, действительно, ради чего?

— И получится чудеснейший диванчик! — бодро закончила жена.

Дмитрий Осипович мысленно взвыл, а вслух сказал то единственное, что смог произнести в сложивших обстоятельствах:

— Как скажешь, Рыбонька моя.

Утро пронзил удивленно-возмущенный женский вопль. В нем слышалось все: и отчаяние, и боль разбитых надежд, и злость на неизвестных злоумышленников. А главное, он содержал два заветных для Лжедмитрия слова:

— Ванну, ванну украли!

Мужчина счастливо улыбнулся, вновь закрыл запавшие от почти бессонной ночи глаза и перевернулся на другой бок.

***

Ванька, молодой, плечистый и на диво сообразительный парень, в деревне был нарасхват. И не только в качестве завидного жениха, но и как талантливый разнорабочий. К нему прислушивались, его ценили и никогда не попрекали излишней инициативностью. Вот и теперь, когда к господскому дому подкатила новенькая, позаимствованная ночью тачка, юноше и слова дурного не сказали. Напротив — едва хозяйка увидела, что именно принес работник, счастью ее не было предела.

А дело в том, что неделю назад супруг ее, Николай Семенович Петруков, задумал ремонт в ванной комнате. Идея была до того хороша, что возражать Елизавета Арнольдовна не стала, только слезно просила сохранить дорогую ее сердцу ванну, доставшуюся женщине от родителей. Муж кивнул и нанял бригаду из города. Ребята приехали, все ободрали, зачистили, вымели, украли любимую ванну хозяйки и исчезли в неизвестном направлении, оставив семью горевать в пустом, даже без окон, помещении. Но деревенский голова не был бы головой, если бы в тот же день не нашел новых, куда более добросовестных строителей и новую, куда более современную ванну.

И вот теперь, разглядывая чугунное чудовище, хозяйка дома умилялась, будто мать, нашедшая свое потерянное дитя.

— Где? Где ты ее нашел?!

— Не поверите, госпожа, на свалке.

— На свалке?! — ахнула женщина и схватилась за сердце.

— Ага. С самого краю. Я мимо ночью иду, глядь — ванна. Я ее сразу признал, у нас второй такой на селе не водится.

— Вот умница! Проснется Коленька, как обрадуется! Пойдем же скорее к рабочим, потребуем ту пластиковую ерунду выбросить, а девочку мою на место поставить.

***

Николаю Семеновичу вновь снился кошмар. Ничего особо оригинального, ни длинноногих монстров, ни маньяков с сельскохозяйственной техникой, ни клоунов в канализации. Обычный бытовой ужас, который хоть раз снился каждому, кто задолжал недружелюбным городским молодцам очень-очень много денег. Во сне молодцев на было, зато неизменно присутствовали сам Николай Семенович, чугунная ванна, цемент и глубокая мутная речка, в которую они дружно погружались. Казалось бы, кошмары должны были кончиться, едва он избавился от проклятой чугунной рухляди, но нет. И тем было обиднее.

Едва разлепив глаза, в дурном настроении он направился в ванную, чтобы смыть с себя остатки ужаса, и замер, пораженный коварством вселенной.