Чугунный звон

1979 год.

Отроги Уральских хребтов.

Спецобъект отдела Северной дислокации: «Глагол-4»

Время событий: 18 часов 24 минуты по местному часовому поясу.

Ответвление Уральского кряжа встретило инженера Воронова бесконечно давящим серым небом, которое, казалось, лежало прямо на верхушках обледенелых елей.

— Счастливо, командир! — махнул рукой шофер, бросив на пассажира прощальный взгляд. Что-то неприятно кольнуло в душе, когда старый «пазик», дребезжа всеми суставами своего проржавевшего остова, высадил его у колючей проволоки, за которой не было ничего, кроме приземистого бетонного короба и двух молчаливых часовых в тулупах.

«Занесло же к чёрту на рога» — Андрей поправил лямку тяжелого вещмешка, чувствуя, как морозный воздух впивается в легкие острыми иглами, и сделал первый шаг к гермодвери.

Два дня назад ему по телефону позвонил полковник отдела Северной дислокации, отдав распоряжение посетить секретный объект, где по последним данным проводились некие опыты с древним артефактом, обнаруженным при раскопках одной экспедиции. Сами геологи подверглись какому-то непонятному импульсу и были отправлены в госпиталь. На место раскопок отправился профессор Громов с пятью лаборантами. Точку обнаружения артефакта оцепили, отгородив от внешнего мира колючей проволокой, протянув защитные кабели обнаружения чужого присутствия. Спустя три дня после прибытия Громова, сам профессор впал в безумие, и по словам полковника, нёс в сеансах эфира несусветную чушь. Туда был отправлен специальный агент-консультант Сазонов, в некотором роде коллега Воронова, но и он оказался пропал бесследно. Потому и вызвал полковник Андрея. Потому и оказался Воронов здесь.

Внутри мерцали тусклые лампы, утопленные в стены. Где-то сочилась вода, под ногами юркнула крыса. Спуск на лифте занял вечность: тросы стонали, клеть дергалась, а глубина в сто двадцать метров закладывала уши так, что собственный пульс превращался в удары молота по наковальне.

— Прибыл, голубчик? — профессор Громов ждал его внизу, в главном зале, похожем на вывернутый наизнанку склеп, залитый мертвенным светом люминесцентных ламп. — Давай сразу к делу, душ примешь потом, а то я тебя заждался. Не голоден?

— Нет. Почти сутки трясся по горным дорогам. Хорошо, водитель попался душевный. Угостил чаем, бутербродами, — говоря это, Воронов бросал взгляд в центр зала.

Посреди помещения, на массивном стальном постаменте, возвышалось Оно — Черный колокол, лишенный языка, покрытый сетью каверн и странных наростов, напоминающих застывшую в металле опухоль. Воронов замер, ощущая, как волосы на затылке начинают шевелиться от исходящего от артефакта беззвучного давления.

Громов обернулся, вытирая руки ветошью, и его лицо, исчерченное глубокими морщинами, осветилось лихорадочным, нездоровым блеском. Он подошел вплотную, обдав Андрея запахом крепкого табака с какой-то химической горечью, и заговорил голосом, в котором лязгало плохо скрытое безумие.

— Как раз вовремя ты приехал, голубчик, потому что твой предшественник оказался слаб духом и теперь пускает слюни в закрытом отделении госпиталя, а у нас тут работа мирового масштаба, — Громов ткнул пальцем в сторону черной махины. — Этот металл не знает литья, он помнит только молитвы тех, кто заживо гнил в скитах, и теперь он жаждет резонанса, который мы ему обеспечим с помощью наших генераторов. Ты не смотри на него как на антиквариат, это живой орган, который сейчас спит, но стоит нам подать частоту в двенадцать герц, и он начнет петь так, что у тебя вся твоя ученая спесь из ушей вытечет вместе с кровью. Мы здесь не звук изучаем, Андрей, мы здесь пробиваем брешь в стене, которую человечество считало монолитом со времен сотворения мира, и ты либо станешь частью этого хора, либо тебя просто размажет по этим стенам вибрацией!

Воронов сглотнул, чувствуя, как в животе завязывается холодный узел, и перевел взгляд на осциллографы, чьи зеленые лучи нервно дергались, рисуя ломаные линии.

— Профессор, я читал отчеты, но там не было ни слова о том, что объект обладает органическими свойствами, — Андрей подошел к постаменту, не решаясь коснуться темного металла. — Мои замеры показывают, что вокруг колокола существует локальное поле, которое искажает прохождение звуковых волн, и это не похоже на обычный ферромагнетик. Если мы запустим установку на полную мощность, мы не просто получим инфразвук. Мы создадим стоячую волну, которая сможет разрушать структуру бетона и…

— Что, «и»? Ну-ну, договаривай.

— И, возможно, структуру наших собственных клеток. Вы понимаете, что мы работаем в замкнутом контуре, где любая ошибка превратит этот бункер в братскую могилу?

— Ты хочешь сказать, наполненную жидким человеческим мясом? — Громов хрипло расхохотался, и этот звук, отразившись от стен, показался Воронову неестественно громким, почти болезненным.

— Мясо, кости, чертежи — всё это тлен перед лицом той симфонии, которую мы готовимся извлечь из этой бездны, — профессор резко нажал кнопку на главном пульте. — Гляди на индикатор, парень, мы начинаем первый прогон на малой мощности, и если ты сейчас не оглохнешь от восторга, значит, ты зря занимаешь место в этой лаборатории!

Воронов поставил рюкзак к стене. Два лаборанта из числа спецобслуги поспешили скрыться за звуконепроницаемой дверью. С этой секунды, собственно, всё и началось.

Гул возник не в ушах, а где-то в костях. В воздухе дрогнуло низкое утробное рычание, от которого задрожали стекла приборов и по полу побежала мелкая рябь. Черный колокол вдруг мелко завибрировал, и Воронов увидел, как пространство вокруг начало искажаться, становясь густым и мутным. Внезапно в дальнем конце зала, на девственно чистой бетонной стене, проступило темное пятно, которое на глазах начало принимать очертания человеческой фигуры, изогнутой в беззвучном крике. Андрей хотел закричать, но звук застрял в горле, когда он понял, что эта тень не отбрасывается никем из присутствующих — она рождалась прямо изнутри камня.

— Профессор, остановите это! — взмолился Воронов, хватаясь за край стола, чтобы не упасть от внезапного приступа тошноты. — Стена... посмотрите на стену, там кто-то есть, оно движется!

Громов даже не обернулся, его руки порхали над рычагами, а лицо исказилось в экстазе, который был страшнее любого ужаса.

— Пусть движется, пусть лезет сюда! — проорал он, перекрывая нарастающий рев металла. — Это только начало, Воронов, это всего лишь тени тех, кто услышал наш зов!

В этот момент свет в лаборатории мигнул и погас, оставив их в абсолютной, звенящей темноте, которую нарушало только одно — ритмичный, тяжелый звук шагов, доносящийся со стороны той самой стены, где мгновение назад пульсировала черная тень. И эти шаги направлялись прямо к ним.

Запись из дневника А. Воронова, найденного позднее спасательными службами: «После суток езды по горам, прибыл в точку назначения. Первый день на объекте, а я уже хочу выть от бессилия и холода, который пробирается под самую кожу. Этот колокол... он не просто гудит, он словно пробует меня на вкус через вибрацию половиц. Громов безумен, но его безумие заразительно, и я боюсь, что тишина этого бункера лишь пауза перед криком, который я не смогу пережить».

***

Темнота в бункере была не просто отсутствием света, она ощущалась как плотная, липкая субстанция, забивая ноздри и рот. Воронов стоял, боясь пошевелиться, чувствуя, как его собственные пальцы, сжимающие край металлического стола, немеют от ледяного резонанса, всё еще вибрирующего в воздухе. Шаги со стороны стены стали отчетливее — тяжелое, влажное шлепанье, будто по бетону волочили кусок сырой воловьей кожи. Андрей нащупал на поясе фонарь, щелкнул тумблером, и узкий луч разрезал мрак, выхватив из пустоты лицо Громова. Профессор стоял неподвижно, его глаза были широко распахнуты, а по подбородку стекала тонкая струйка крови — инфразвук всё-таки добрался до его сосудов.

Воронов перевел луч фонаря на ту самую стену, где раньше пульсировало пятно, и его сердце пропустило удар, сменившись частоколом панических толчков. Пятно исчезло, но вместо него на бетоне остались глубокие, рваные борозды, словно камень ковыряли огромными тупыми когтями. Никого живого в той части зала не было, однако звук шагов продолжался, теперь он раздавался уже совсем рядом, где-то за спинами, у самого пульта управления.

— Профессор, включите резервное питание! Немедленно! — голос Андрея сорвался на хрип, он пятился назад, пока не уперся лопатками в холодный бок Черного колокола. — Там что-то есть! Оно отделилось от стены, я слышу, как оно дышит!

Звук напоминал свист дырявых мехов. Громов медленно обернулся. Движения профессора были дергаными, марионеточными, он вытер кровь рукавом халата и посмотрел на Воронова с какой-то пугающей жалостью.

— Ты всё ещё пытаешься измерить это своими жалкими чувствами, Воронов, а здесь нужно слушать нутром, каждой клеткой своего никчемного тела. Тени не приходят просто так, они заполняют пустоту, которую мы создали этим звоном, и если ты сейчас зажмуришься, это не значит, что мир вокруг тебя останется прежним. Слышишь, как колокол продолжает гудеть даже без электричества? — он подал знак прислушаться. — Это его собственная частота, он вошел в резонанс с пустотой, и теперь мы для него всего лишь помехи, которые нужно устранить ради чистой гармонии!

Громов резко взмахнул рукой, выбивая фонарь из пальцев Андрея, и тот с дребезгом покатился по полу, высвечивая на мгновение то, что стояло в углу лаборатории. Там стояла фигура, лишенная лица и объема, плоский силуэт, который каким-то невозможным образом отклеился от поверхности и теперь возвышался над приборами, медленно вытягивая свои бесформенные конечности к рычагам. Воздух вокруг существа подернулся дымкой, как над раскаленным асфальтом, и до Воронова донесся запах старой могилы.

Внезапно включился аварийный свет. Тусклые красные лампы окрасили зал в цвет свежего среза мяса. Фигура исчезла, будто её и не было, но борозды на стене стали еще глубже, а на полу у пульта остались мокрые, быстро высыхающие следы. Воронов бросился к Громову, схватил его за грудки и встряхнул так, что у того клацнули зубы.

— Хватит этой мистики, старик! К чёрту! Вы погубите всех ради своего безумного эксперимента! — Андрей кричал прямо в лицо профессору, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — Я видел записи Сазонова, вашего прошлого ассистента. Он писал, что колокол высасывает из людей волю, превращая их в пустые оболочки, и эти пятна на стенах, — Воронов задыхался от желания врезать учёному в зубы, — это всё, что от них остается. Вы знали об этом, вы намеренно скрыли данные о смертях, чтобы получить бюджет на свои исследования. Да? А теперь эта тварь ходит по вашей лаборатории и ждет, когда мы снова ударим в металл! Рассказывайте всё сейчас же, иначе я собственноручно разнесу этот чертов пульт кувалдой. А вас… — он встряхнул безумца за воротник халата, — вас запру вместе с вашим артефактом, пока вы не сгниёте вместе с ним!

Профессор не сопротивлялся, обмякнув в руках Андрея, хотя на губах появилась странная, блаженная улыбка, которая выглядела совершенно неуместно на его изможденном лице.

— Сазонов не умер, он просто перешел в иное состояние, он стал частью этой великой частоты, которую ты по своей глупости называешь смертью, — прошептал Громов, в глазах которого отразился кровавый свет ламп. — Ты думаешь, кувалда поможет против того, что не имеет плоти? Этот колокол — дверь в иное пространство. Мы уже повернули ключ, теперь нам остается только войти внутрь и надеяться, что те, кто ждет на той стороне, окажутся милосердными к нашим душам. Слушай... слышишь этот тон? Это уже не приборы, это твое собственное сердце пытается подстроиться под ритм колокола. Скоро… о, поверь, очень скоро оно начнет биться в такт с этой черной бездной! — закатил он глаза.

В этот момент за спиной Воронова раздался оглушительный металлический скрежет. Черный колокол сам собой качнулся на постаменте, хотя к нему никто не прикасался. Тяжелый удар о стальную раму породил волну звука такой силы, что Воронова швырнуло на пол, из глаз у брызнули искры. В воцарившемся после удара гуле он отчетливо услышал, как за дверью лаборатории, в пустом коридоре бункера, кто-то начал бешено колотить в бетон. Этот зловещий стук доносился не снаружи, а изнутри самой стены.

Запись из дневника А. Воронова, обнаруженного после событий: «Стены больше не кажутся надежной преградой, они превратились в мембрану, сквозь которую просачивается нечто чужое. Громов окончательно потерял связь с реальностью, он видит в этом кошмаре высший смысл, пока я чувствую только приближение конца. Мои руки дрожат так, что я едва держу карандаш, а в ушах всё еще стоит тот страшный, самопроизвольный звон, от которого кожа на лице начинает зудеть и трескаться».

***

Спустя минуту Андрей Воронов лежал на ледяном полу, ощущая, как бетон под его щекой вибрирует мелкой, ядовитой дрожью. Удар колокола выбил из него не только воздух, но и остатки рационального восприятия действительности: мир вокруг шел трещинами, а звук, родившийся в недрах черного металла, продолжал циркулировать внутри черепной коробки, превращая мысли в вязкую серую кашу. Он попытался приподняться, опираясь на локти, но гравитация в этот момент увеличилась вдвое, прижимая его к земле невидимой свинцовой плитой. Стук в коридоре за дверью шлюза не прекращался, становясь всё более настойчивым, ритмичным, словно десятки невидимых молотобойцев пытались пробить путь наружу из самой толщи Уральского массива.

— Вы слышите это, Громов? — Андрей выплюнул на пол густую слюну с отчетливым металлическим привкусом. — Это не акустический эффект и не галлюцинация от инфразвука. Там в коридоре кто-то есть, и этот кто-то пытается войти сюда через чертов бетон! Вы понимаете, что мы нарушили структурную целостность не просто скалы, а чего-то более фундаментального, раз стены начали выдавать такие фокусы? Немедленно глушите установку! Сбрасывайте давление в конденсаторах, пока этот гул не вывернул нас наизнанку вместе с приборами!

Профессор стоял у пульта, вцепившись в поручни так сильно, что костяшки его пальцев побелели и стали похожи на отточенную морской солью кость. Он не смотрел на дверь. Вместо этого его взгляд был прикован к осциллографу, где зеленый луч сходил с ума, превращаясь в хаотичное переплетение игл, пронзающих экран.

— Глушить? Ты предлагаешь заткнуть голос бога в тот самый момент, когда он начал нам отвечать? — Громов медленно обернулся, и в его лице не осталось ничего человеческого, только застывшая маска фанатичного восторга, освещенная красным аварийным светом. — Эти стуки нам не угроза, понимаешь? Это приветствие от тех, кто спал здесь миллионы лет, пока человечество возилось в грязи, строя свои жалкие цивилизации на поверхности. Мы коснулись частоты созидания, парень. Мы заставили атомы этого камня вспомнить, что когда-то они были частью единого хаоса. И вот теперь этот хаос хочет вернуться домой, в наш мир. Посмотри на свои руки, Воронов! Посмотри внимательно, разве не видишь, как твоя собственная плоть начинает сомневаться в своей плотности под воздействием этой великой мелодии?

Андрей опустил взгляд на свои ладони и едва не закричал от охватившего его омерзения.

В тусклом свете ламп кожа на пальцах казалась полупрозрачной, сквозь неё просвечивали не только вены, но и кости, которые мелко дрожали, словно камертоны. Это не было оптическим обманом. Тут, скорее, была физика процесса, которую он изучал в университете, а сейчас здесь, в этом подземелье, извращалась и деформировалась под весом аномального акустического поля. Молекулярные связи ослабевали, материя становилась податливой, как мягкий воск, и он чувствовал, что еще несколько минут такого воздействия, и его просто расплющит на полу бесформенной лужей органики.

— А-ааа…– вырвался стон у Андрея.