ЧУВСТВА

1. Слух

Я разогнул спину, и та громко хрустнула. "Старею," — подумал я скорее в шутку, чем всерьез. Каждое утро я изводил себя тренировками, чтобы не стать 40-летним лысеющим неудачником, на лице и теле которого отразились прожитые годы, а спина согнулась под тяжестью проблем и работы. Нет, мне не хотелось так встретить пятый десяток. Но время брало свое, и прошедший перелет напомнил мне о том, что мне давно не 18. Самолет был далеко не самым комфортабельным, но попасть на рейс у меня получилось быстрее, чем я мог рассчитывать. Русские настояли на том, чтобы сделка прошла уже вечером. Пришлось собирать чемодан буквально на ходу, а рейс выбирать на любой самолет, лишь бы он вылетал в ближайшие пару часов. О первом классе, как и о хорошей еде, нечего было и мечтать.

Однако даже в неудобном кресле я успел немного поспать. Снились мне облака, что превращались в алмазы, а ветер отсекал от них лишнее, превращая в бриллианты. Сон был приятным, почти сказочным, приносящим отдых и наслаждение. Меркантильным материалистом я, конечно же, не был, и вовсе не алмазы были пределом моих мечтаний. Но они стали целью моей работы и сопровождали меня везде, куда бы я ни летал. Как выяснилось — даже во снах.

Алмазы. Они кормили меня, хотя в руках я их держал всего раза два или три за всю жизнь. Их немало прошло через мои руки, но, увы, только на бумаге. И сегодня должно было пройти еще больше. Куда больше, чем видело все человечество за всю свою историю.

Россия встретила меня холодным ветром, от которого, казалось, даже стоящий на земле самолет начал раскачиваться. Забрав свой немногочисленный багаж с ленты, я вышел из зала международного терминала. Почти сразу я увидел встречающего — немолодого, солидно облысевшего мужчину с усталым лицом, к которому он прилепил фальшивую улыбку. Над головой он держал табличку с моим именем. Ну, почти с моим именем. Русские, видимо, тоже спешили и сделали грубые ошибки во всех трёх словах. Я не обиделся. Сущая мелочь, когда вот-вот случится сделка, что изменит будущее и превратит десяток людей в завсегдатаев вершины списков Forbes.

Я махнул человеку, подзывая к себе. На нем был костюм по размеру, достаточно дорогой, чтобы выглядеть прилично, но все же явно не такой дорогой, каким старался казаться. Как я и думал, встречающим оказался водитель, который тут же выхватил у меня чемодан с колесиками и покатил к машине. С его лица не сползала улыбка, столь широкая, что ей позавидовал бы участник лотереи, который внезапно выиграл миллион долларов. Заспешив за ним следом, я старался не отставать, что давалось мне не легко. Видимо, и ему было приказано сделать все быстро. Время работало против нас.

Подогнанная машина была роскошной: Toyota Century пятого поколения, едва-едва сошедшая с завода. Лучи заходящего российского солнца отражались от идеально отполированной черной поверхности. Будь я голубем, то мне было бы даже страшно летать над такой красотой. Я ускорился, желая увидеть это чудо изнутри, но там меня ждал сюрприз — ехать и смотреть новейшее предприятие мне предстояло не в одиночку.

Внутри меня ждала девушка. И первой характеристикой, что приходила на ум при взгляде на нее, была «милая». Были и другие эпитеты. Очаровательная, привлекательная, интересная, но именно милая всегда вертелось на языке. Ее чистые русые волосы были аккуратно собраны в пучок, а глаза горели карим хризобериллом с белыми прожилками. Сначала я подумал, что это переводчица, — очень уж она походила на азиатку. К моему изумлению, она вовсе не была ни переводчицей, ни секретаршей. Она оказалась куратором всех моих действий, а еще директором основного завода, с которым мне предстояло заключить сделку. Ее первейшей задачей стало сопроводить меня прямо на предприятие «Фаргус Индастриз», показать что там да как и убедить во всем, в чем я буду сомневаться.

Она представилась, и я кивнул, не отрываясь от ее взгляда. Ее звали Анжелика и она оказалась самым прекрасным цветком, что когда-либо распускался на поле моей жизни. Улыбка тронула ее губы, и я едва удержался чтобы не произнести какой-нибудь неуместный комплимент. Внутри меня что-то загорелось, и пришлось приложить немало трудов, чтобы сохранить профессионализм.

Машина ей не уступала. Салон широкий и удобный, как раз для моих изнывающих мышц и поскрипывающих костей, и технологически совершенный, чтобы не было скучно. Впрочем, скучать Анжелика мне бы и не дала. Она разложила папки на небольших салонных столиках. Цветастые графики, планы, фотографии счастливых людей-моделей в рабочей форме на фоне циклопических машин, которых они и в глаза никогда не видели и не пачкали руки ничем, кроме чернил. Цифры с множеством нулей бросались в глаза. Все, что нужно было «Фаргус Индастриз», — это помощь корпорации, на которую я работал, и тогда нулей точно прибавится.

Анжелика сопровождала документы своим пересказом. Ее корейский был сносным, я понимал или старался понимать практически все, что она говорила. Мешал лишь ее акцент, в котором порой тонул смысл сказанного — она явно начала учить его недавно и точно самостоятельно.

И вот, что я заметил примерно через десять минут беседы, пока машина мерно катилась по дороге. Анжелика говорила о делах, а мне было важно, чтобы она просто говорила. Я наслаждался ее голосом, будто пением птиц по утру. Будто человек, долго бывший отшельником, неожиданно услышал человеческую речь. Я слушал ее столь внимательно и невнимательно одновременно, что она с тем же успехом могла рассказывать про убийство детей, а я бы лишь спросил где мне поставить под этим подпись. Все, что она говорила, было не важным — я успел ознакомиться с материалами еще две недели назад, когда наше с ней начальство пришло к первичной договоренности.

Весь путь, и я это замечал в редкие моменты, когда отвлекался от завораживающего взгляда девушки, за нами пристально следил водитель в зеркало заднего вида. Он был будто отец, везущий свою дочь и ее парня на выпускной, и проверяющий, чтобы между ними было достаточное расстояние. Но его взгляд был хуже. Пристальный, сквозь хитрый прищур, словно у коршуна, приметившего чем поживиться.

За час поездки мы неплохо поладили. Я живо реагировал на все, что она говорила, и даже пытался шутить. Не уверен, что все мои шутки она понимала, но отвечала на них смехом. Поездка пролетела незаметно. Однако продуктивное и позитивное путешествие подпортил водитель, который, открывая нам с Анжеликой дверь, неожиданно бросил на меня пугающе презрительный взгляд. Я сделал вид, что не обратил на него внимание, но недоброе чувство сохранилось со мной до конца дня. На меня не раз и не два бросали такие взгляды — кто-то из зависти к моей работе и деньгам, а кто-то просто так, из-за внутренней злобы. Водитель же испугал меня переменой. От заискивающего слуги он за время поездки превратился в ненавидящего меня чужака. И на это точно не было причин.

Анжелика провела меня внутрь завода, познакомив с охраной. О чем-то побеседовав с двумя людьми в форме, она объяснила мне, что давала указание как следует запомнить меня, ведь мне предстояло посещать их часто. Я не смог сдержать улыбку. Анжелика будто точно знала, что я все подпишу и сейчас просто улаживала формальности.

Цех встретил нас тишиной, которую она объяснила выходным днем, а также моим визитом. Мне предлагалось первым увидеть новейший синтетический алмаз, по свойствам превосходящий настоящие, и при этом сделанный из более распространенных углеродов. Анжелика провела меня вдоль циклопического размера камер термообработки и синтетической переработки. Я старался не показывать удивления и даже не часто открывать рот, но удавалось это едва ли. Одно дело - видеть фотографии, а совсем другое - идти вдоль исполинов, созданных гигантами человеческой мысли. Здесь создавались алмазы или что-то, крайне похожее на алмазы. Еще более твердые, еще более прекрасные в огранке (пока очень гипотетической). Они были лучше во всем, пусть пока еще не имели своего названия.

В конце цеха нам наконец встретились люди. Рядом с двумя рослыми кирпичемордыми охранниками стоял лично глава «Фаргус Индастриз» Яков Семенов. Он так же не был похож на российского олигарха, как Анджелика - на директора завода. Высокий и стройный, он возвышался даже над охраной, а красотой и правильностью лица легко мог соперничать с людьми вдвое моложе его. Яков крепко пожал мне руку и стал в красках описывать перспективы сотрудничества. Анжелика бегло переводила только самую суть, и как минимум половина красивых слов Якова пропадало в безвестности. Он постоянно показывал на стенд, который и охраняли два мордоворота. Подсвеченный яркими лампами за толстым стеклом и удобно разместившись на двух небольших креплениях, на меня смотрел маленький серый и бесформенный камень размером с мизинец. Первый синтетический алмаз, произведенный в этих стенах. Очень скоро их должно было стать в миллионы раз больше.

За годы работы я встречал тысячи подобных камней. Часть из них были кровавыми отнюдь не в фигуральном смысле — их привозили из Африки со следами крови людей, что их просеивали под пулями. Добыча их велась уже сотни лет, и до сих пор люди отдавали за них свои жизни. Камень, что был перед моими глазами, мог остановить безумие и сделать мир куда лучше, чем он есть. Кому нужны африканские дорогостоящие камни, если можно сделать их тысячекратно больше и отдать за них тысячекратно меньше? Вряд ли это сделает страны Африки богаче, но точно остановит сотни войн, текущих и будущих.

Яков предложил мне выпить, но я отказался. Сначала нам предстояло все обсудить и подписать бумаги. Он был богат, очень богат, и не сильно нуждался в корейских деньгах. Но не все можно было купить за деньги. Современная высокоточная электроника — это то, чего в России создавать так и не научились. Неудивительно, что американцы обгоняют их в разработке аналогичного производства.

Мы сидели в кабинете главы компании до позднего вечера. Я изучал бумаги, написанные на обоих языках, сравнивал текст через портативный переводчик в своем телефоне, и если все было хорошо, то ставил подпись и переходил к следующему листу. Корпорация, на которую я работал, должна будет отгрузить довольно много продукции в Россию уже к концу недели и взять на себя обязательства по обслуживанию. Мне же предстояло следить за тем, чтобы после подписания договора обе стороны сделки ни в чем не нуждались.

Когда мы закончили, Яков стал вышагивать по кабинету, скандируя мало понятные мне речи, но произнесенные столь пафосно, что в переводе я не нуждался — смысл был на поверхности. Он грезил великим и светлым будущим, господством науки и невероятным капиталом. Возможно, что-то из этого он не назвал, но звучало именно так.

Мы обменялись с ним крепкими рукопожатиями, и я вежливо остановил его попытки обняться. Анжелика проводила меня, заигрывающе поглаживая мой портфель, в котором теперь хранились бумаги на миллионы, а может быть и миллиарды долларов. Сканированные копии уже отправлены в Корею, но само обладание живыми бумагами такой ценности будоражило все чувства.

И, несмотря на то, что я отказал Якову в спиртном, этим вечером я все же выпил. И не один. Анжелика пригласила меня в приличный ресторан и весь вечер развлекала меня беседой. Казалось, что мы понимали друг друга на каком-то ином языке. Для него не требовалось слов, только глаза, улыбки и иногда прикосновения. Пусть то и дело мы возвращались к разговорам о работе.

Ее восхищало то, что она делает, и я не мог не воодушевиться этим. В ее рассказе о том, как алмазы смогут вывести энергетику на совершенно иной уровень, очистить природу и создать безопасное и экологически чистое электричество, я чувствовал настоящую радость. А я в ответ рассказывал о том, как строительные инструменты станут доступнее и надежнее, что повысит эффективность промышленности процентов на триста. Использование дешевых алмазов в строительстве сверхпрочного и долговечного жилья тоже нельзя было списывать — будущее сулило позитивные перемены во всем.

А потом мы стали смеяться над женщинами, которые сейчас отдавали целое состояние ради бриллиантовых колье, колец или сережек. К концу года, если все будет идти по подписанным сегодня договоренностям, эти драгоценности будут стоить не дороже коробки карандашей, привязанных к шее. Мы даже стали в красках описывать, как это будет выглядеть, и смеялись так громко, что посетители ресторана оборачивались к нам и бросали недовольные взгляды.

Этот вечер был волшебным. Прощаясь с Анжеликой и уезжая в отель, я и представить себе не мог, что когда приеду сюда в следующий раз, то ночевать я буду на второй половине ее кровати.

2. Осязание

С тех пор мои командировки в Россию стали регулярными. Пару раз в месяц — обязательно, а иногда и раз в неделю. И каждый раз мы виделись с Ликой, обсуждая не только дела, но и нас. Порой мне начинало казаться, что руководство оплачивает мне скорее свидания, чем деловые встречи. Я все меньше времени проводил с главой компании, и все больше - в объятиях Анжелики.

Спустя шесть или семь командировок наши разговоры стали размышлениями о будущем. Лика не хотела перебираться ко мне в Корею — она терпеть не могла азиатскую еду, а я был не против посмотреть на настоящую российскую зиму. Так что, кто у кого останется навсегда, было решенным вопросом.

Но до этого было еще далеко. Мне предстояло полностью отработать и наладить все деловые юридические моменты между компаниями. Пока обе организации не заработают как один механизм, у меня не получится бросить работу и переехать, и уж тем более - получить постоянную визу и гражданство другой страны.

Но Лике очень скоро стало недостаточно моих командировок. Она убедила меня поставить модный нынче у подростков имплант, который позволял спокойно переживать отношения на расстоянии. Пару дней ощущения были очень странными, но спустя неделю я обнаружил, что не только привык, но и стал получать от них удовольствие.

В тот день я наслаждался перерывом, сидя в переговорной комнате и читая новости с планшета. И тут почувствовал прикосновение на ладони, невероятно приятное и успокаивающее. Я поднял глаза на свою руку и увидел, что никого нет. Встроенный прибор посылал сигнал из России, и работал с минимальной задержкой. Это была довольно простая штука — тактильный имплант собирает актуальную информацию по ощущениям тела и через спутник посылает на аналогичный имплант партнера. Так два человека могут чувствовать себя чрезвычайно близко друг другу, несмотря на все расстояния.

Я отложил планшет и погладил себя по другой руке, почувствовав, как мурашки побежали по спине Анжелики. Мы могли в любой момент отключить передачу, но лично я этого никогда не делал. Мне казалось, что если я выключу его хоть на секунду, то больше не смогу включить, и Анжелика пропадет для меня навсегда. Ничем не обоснованные мысли… как будто мне было четырнадцать лет. Но именно так я себя ощущал, когда думал о ней.

Через час я почувствовал еще одно прикосновение к коже, по плечу с правой стороны, но не придал этому значения. Я ощупал на лице волосы, когда они падали Анжелике на лицо и она поправляла их, и в конце концов перестал замечать те ощущения, которые меня не касались. Но сегодня кожа Лики была особенно чувствительной, будто девушка была перевозбужденной.

Я послал ей сообщение, но ответа не получил. У Лики был выходной, и обычно она отвечала сразу. Я провел рукой по своей, но и в этот раз она не откликнулась. Когда я уже собрался позвонить ей, то вдруг почувствовал в груди жжение.

Это был больной удар, прямо между ребер. Повалившись на пол, я стал тяжело дышать. Моя кожа горела, а грудь жгла острая боль. Я знал, что ощущения не предназначались мне, но все равно едва не утратил способность дышать. Так продолжалось какие-то секунды, растянувшиеся, казалось, на минуты и часы. Но все закончилось быстро. Закончилось, когда имплант отключился.

А Лика была мертва.

3. Память

Я подключил все свои связи и даже обратился к матери Лики, чтобы поскорее получить визу. Однако, несмотря на все мои усилия, на похороны я не успел. Родственникам не хотелось ждать какого-то неизвестного им человека из другой страны и откладывать весь и без того неприятный ритуал.

К тому моменту, как я приехал в Россию, земля на могиле Анжелики сменила цвет с ярко-коричневого на серый. Я стоял рядом и смотрел на черную плиту с серым овалом. Оттуда на меня смотрела девушка моей мечты. В ее скорбном лице я все еще видел жизнерадостность и тот распаляющий сердце огонь, что я полюбил с первого нашего разговора.

Принять новую реальность было нелегко.

Невыносимо.

Невозможно.

Я не мог ее «похоронить» в своей памяти. В моем сознании Лика все еще была жива. Она ждала меня где-то в отдалении от этого жуткого места, такая молодая и красивая. Она просто не могла лежать под землей.

Ну тогда у чьей могилы я стою? Я не мог этого осмыслить и не мог понять, что произошло и произошло ли вообще. Когда в жизни случается столь внезапная трагедия, самое сложное — это осознать. Думаю, никто не знает, как пересилить себя и согласиться с реальностью, что все это не сон, не обман и не чья-то дурная шутка.

Под завывания ветра я стоял у могилы и задавал себе вопросы, но ответом на них всегда была боль. Не физическая, а та, что куда глубже, и с которой куда труднее справиться. Разрывая грудь, она упорно твердила мне, что все это было всерьез. Рука непроизвольно сжала кожу в районе сердца. Я бы хотел сердечный приступ. Прямо сейчас, быстро и безболезненно. Но это всего лишь приходили воспоминания. Мне было больно, чудовищно больно. Но каким-то чудодейственным образом они помогали мне остаться в этой реальности и не уйти слишком глубоко в себя. А еще это все, что у меня от нее осталось. Я не удалял импланты, будто надеясь еще раз ее почувствовать. Трогал кожу, гладил ладони, проводил по волосам. Но кроме боли от воспоминаний другого ответа не было.

Анжелики больше не было. Ну так зачем я был здесь?

Я размышлял о жизни и ее быстротечности. Думал о других людях, что отбрасывают свои тени на поток истории человечества. О любви и страданиях, что причиняет любовь, испытывая человека. Я стоял и думал, а мои мысли подхватывал ветер, покачивающий хвойный лес рядом с кладбищем. Он был таким же молчаливым и скорбным, будто годами впитывал все тягостные эмоции этого места.

Следом ко мне пришел страх. Я не понимал, что мне делать и как жить дальше. Еще неделю назад у меня были планы, работа, карьера, возможная семья с девушкой, которую я собирался любить всю жизнь. А теперь все было утрачено. Все стало бессмысленным, словно золотой слиток, выброшенный в глубокий водоем. Лику уже не вернуть. Переезжать в Россию мне нет нужды. А семья… об этом мне не хотелось даже думать. Смерть забирает у нас не только близкий людей. Она берет все: мысли, мечты, стремления, даже воспоминания. И надежду.

Лика. Невероятно добрая, отзывчивая, красивая. За что ее убили? Ее мать сказала, что это было ограбление. Вроде кто-то проник на завод в выходной день, но случайно застал там директора и решил замести следы. Если бы ее там не было, то все бы было иначе. Она стала случайной жертвой промышленного шпионажа — то была официальная версия. Но все же почему она была там в выходной день? Служба безопасности не нашла улик, а полиция пока не знает ни как искать убийцу, ни что он забрал, ведь вся документация засекречена.

«Полиция разберется! А ты пошел к черту!» — бросила мне напоследок мать Анжелики. Моего скромного запаса русских слов было достаточно, чтобы все это понять без переводчика. Но и по интонации я мог сделать все нужные выводы. Она не скрывала, что я ей не нравлюсь. Эта пожилая женщина предпочла бы, чтобы ее дочь нашла себе кого-нибудь поближе — какого-нибудь русского. Я не винил ее. Родители всегда хотят, чтобы дети шли по их стопам, и всякую новую и незнакомую им дорогу воспринимают в штыки.

Вечером я вернулся в отель, но почти не спал. Вновь и вновь я гладил себя по коже, дожидаясь ответной реакции. Имплант по-прежнему не откликался. Это было глупо. Но знание и логика зачастую идут вразрез с эмоциями и памятью.

Память. Да, это важно. Память поможет мне разобраться. Пусть я никогда не узнаю правду, но попытаться понять Лику все же стоит. С первыми лучами я решил отправиться по ее следам. Может быть, это было так же глупо, как ждать реакции от мертвого импланта, но мне просто хотелось поверить в невозможное — в ее смерть. Это для меня оказалось самым сложным. Но это нужно было сделать, чтобы пойти дальше.

4. Вкус

Лика вышла из дома достаточно поздно — как-никак был выходной день, и она могла просто провести его за ноутбуком и сериалами. Но что-то заставило ее выйти и в середине дня отправиться в свою любимую кофейню. Обычно по будням, если позволяла погода, она заходила сюда перед работой, брала горячий латте, отпускала водителя и задумчиво шла куда-то по своим делам, соблазняя всех вокруг потрясающим ароматом.

Она и меня водила сюда однажды, рассказав про этот свой ритуал. Тогда мне казалось это милым — я видел человека, не зацикленного на себе или работе, а того, кто просто может радоваться еще одному дню.

Сегодня я зашел в эту кофейню, и холодок пробежал у меня по спине. Я был тут однажды, но сейчас я словно почувствовал здесь присутствие Анжелики. Все здесь было как в тот день, когда мы пили кофе и рассказывали друг другу о себе, встретившись во второй раз. Те же надписи мелом на стенах, те же деревянные столики без скатертей. Даже бармен был тем же, будто кто-то прицепил его к этому месту цепью.

Я заказал тот же самый напиток, который любила Лика, и сел за пустующий столик. Имплант не передавал запахи и вкус, поэтому я не знал осталась ли она пить кофе здесь или пошла дальше. Но примерно в это же время, словно целую вечность назад, я почувствовал прикосновение на руке. Вряд ли она смогла бы такое сделать, если бы несла кофе в руках. Скорее всего, она тоже села за столик.

Однако кое-что меня смущало. Ощущение от импланта возникло на моей правой руке, то есть она должна была провести по ней левой. Лика же была правшой и этот жест был непривычным. Возможно жест просто был не осознанным, но точно мне было уже не узнать.

Допив кофе, я решил подойти к баристе и спросить у него о том дне — вдруг он что-то вспомнит. Я постарался объяснить ему на смеси ломаного русского и английского, и вроде бы мы нашли общий язык, хоть и понимал я его с трудом. Черноволосый парень за стойкой, с татуировкой на всю левую руку и следами бурного прошлого вечера на лице, конечно же, вспомнил девушку.

— Ну это ж Лика. Она почти каждый день тут бывала. Не-не, уже давно тут ее не видел. В последний раз она тут с каким-то челом сидела. Недолго, вродь. Потом ушли.

Это стало для меня неожиданностью. Лика пошла пить кофе в компании, в выходной день да еще и в «свое место»? Мы созванивались с ней утром, но она ничего не говорила про запланированные встречи. Может быть, пыталась скрыть?

«Прикосновение», — зазвучало у меня в голове, и от этого нельзя было отмахнуться. Это он трогал ее. Это не она посылала тебе сигналы. Это он прикасался к ней, а ты все чувствовал. Желудок отозвался внутренним толчком, пытаясь вернуть свежий кофе обратно, а превосходный напиток стал на вкус хуже помоев.

Я постарался спросить, как выглядел человек, но бариста его не запомнил. Он и Лику-то отличал от всех прочих гостей только потому, что она приходила сюда постоянно. Все, что он вспомнил, это то, что человек был в костюме. Здесь рядом находилось элитное жилье и встретить плохо одетого мужчину тут было куда сложнее, чем одетого с иголочки.

Бариста сказал, что они сидели где-то минут двадцать. Выпили кофе. Ушли. Вдвоем. По его словам, Анжелика была смущена и ее лицо было печальным. Куда они отправились потом, он не знал.

Я поблагодарил его и вышел из кофейни. История становилась неприятной.

5. Зрение

Я никогда не работал в полиции и о хакерах знал только из кино. Но в середине XXI века не нужно быть мастером сети, чтобы узнать кто, где и когда находится. Дорожные камеры висели на каждом перекрестке, и у любого человека всегда был к ним полный доступ — любители сами следили за соблюдением правил дорожного движения и лихачами. Я влез на сайт в раздел архивных записей и открыл то время, когда Лика и тот второй человек могли покинуть кофейню.

Сама кофейня на карту не попадала, но зато рядом с ней стояла камера, которая поймала личный автомобиль Лики. Окна были открыты, и я увидел, что едет она одна, а за рулем ее постоянный водитель, что всегда зло на меня смотрел.

«Уж не с ним ли она пила кофе?» — подумал я и отогнал эту странную мысль. Она бы никогда…

Я задумался, насколько хорошо я знал ее, и мог ли… имел ли право говорить: «Она бы никогда»? Если так подумать, то вживую я ее знал совсем недолго. А теперь узнал, что за моей спиной она встречалась с кем-то еще. Кем она была на самом деле?

Однако… водитель? Этот мерзкий человек в костюме и с фальшивой улыбкой? В это я поверить не мог.

Машина повернула, и я стал следить за ее маршрутом, быстро переключая камеры. В последний раз автомобиль появился на камерах в одном квартале от завода Лики. Там и закончился ее путь.

Я все еще не знал, зачем она поехала на работу в выходной день да к тому же после «свидания». Возможно то, что сказал бариста про ее печальное лицо, было как-то с этим связано.

Закрыв сайт, я захлопнул ноутбук и, закрыв глаза, повалился на кровать отеля. Слишком много… всего. Отсутствие внешних раздражителей ничего не давало, ведь я сам не понимал, что чувствую. Зависть, что кто-то был с ней? Интерес к тому, кто мог затмить меня для нее? Наконец, обида. После того, как я хотел бросить все и связать свою жизнь с ней, а она так легко предала меня!

Я должен был злиться, но предательство делало мое сердце пустым. И, может быть, чтобы восполнить пустоту, вместо того, чтобы собрать вещи и уехать из страны, я поехал вслед за Ликой. Мне оставалось немного — всего лишь узнать, что она делала дальше. Это знание, как я думал, сделает меня свободным.

6. Вкус

Такси подвезло меня достаточно близко к заводу, и дальше я двинулся пешком. На служебную парковку меня пустили без пропуска и без спроса: слишком уж часто я приезжал сюда, да и Лика настаивала, чтобы ко мне относились как к почетному гостю. Охране я сказал, что забыл документы в машине Анжелики, и почти не соврал — чтобы продолжить свое преследование, мне нужно было найти ее личный транспорт. Вряд ли после ее смерти кто-то мог ездить на такой машине без спроса.

Шикарное авто нашлось сразу, в отдельной секции паркинга. Как обычно, машина блестела, и казалось, даже пыль боится ложиться на краску. Когда я увидел ее, в моей голове возникли воспоминания о первой встрече с Ликой, но отогнать их было просто — с каждой минутой я накручивал себя все больше и в глубине души зарождалась ненависть.

Она не любила. Она предала. Она умерла. Пальцы сжимались в кулаки до хруста.

Я заглянул внутрь через окна машины. Никаких следов. Внутри все сияло, словно машину сюда пригнали прямо из салона. Вернувшись к охраннику, я начал вешать ему лапшу про то, что документы пропали и их, скорее всего, забрала Анжелика. «Они очень ценные», — постоянно повторял я на русском и добился того, что охранник пропустил меня дальше на завод.

Здесь меня тоже знали и сами открывали запертые магнитные замки, пропуская в святая святых — производственные цеха. Мои частые визиты давали огромное преимущество, и никто не мог даже заподозрить меня в шпионаже. В Корее, конечно же, такой трюк не прошел бы — даже высшее руководство было вынуждено проходить через процедуры обыска при входе на столь охраняемые объекты.

Но думал я не об этом. Перед глазами стояло лицо водителя, улыбающегося и постоянно облизывающего тонкие губы. С таким лицом его и на километр не подпустили бы ни к одному детскому саду, и странно, что он смог найти столь хорошую публичную работу. Сначала он мне просто не нравился, а теперь он стал меня пугать. Может быть у Лики с ним было не свидание? Может быть он угрожал ей, приставал и преследовал? А что он сделал потом?..

Оказавшись в цехе, я начал ходить и спрашивать у местных рабочих, где отдыхают водители, а именно тип в дорогом костюме. Мне отвечали на русском, английского тут почти не знали, и понимал я крайне слабо. Но жесты не нуждались в переводе — все указывали в одном направлении.

У шоферов было свое место отдыха — комнатка между женским и мужским туалетом. Но там сегодня было пусто.

Я мог отправиться искать его дальше или даже заглянуть в кабинет к Якову. Все-таки, он был единственным знакомым мне человеком, который тоже знал Лику и мог мне что-то рассказать про ее смерть.

Но не стал. Я будто весь выгорел, пока преследовал цель. Всю дорогу я накручивал себя и у меня кончился запас сил. Внутри уже не жгло, лишь холод расползался по телу.

Я решил оставить все и просто попрощаться с Ликой.

Поднимаясь в ее бывший кабинет, я слышал свои шаги на металлической лестнице, и эхо проносились по цеху, отдаваясь резонансом в моем сердце. Сегодня людей здесь было немного и на меня по пути никто не обращал внимания, а я не обращал внимания в ответ.

Ее кабинет был, конечно же, заперт, но у меня осталась карточка входа — ее дала мне Лика, чтобы я мог заходить к ней и запирать дверь. Так мы могли тайно видеться на ее рабочем месте, не вызывая подозрений.

Карточка все еще работала. Я зашел внутрь и включил свет.

Снова тяжесть. Все ее вещи остались на месте, и даже черное кресло было все так же повернуто к окну. Несколько символических наград и признательных грамот смотрели с полок и стен. Она словно не умерла, а лишь отлучилась на пару минут.

Здесь был ее запах. Помещение еще не проветривали, будто боялись зайти. Я набрал полную грудь воздуха, чтобы почувствовать Лику снова. Но чем больше я дышал, тем быстрее уходил запах. Чтобы не утратить последнее напоминание о ней, я подошел к столу и сел за ее кресло, где запах чувствовался лучше. Вкусные духи. Жаль, я так и не узнал их название. А, впрочем, оно и к лучшему.

Я закрыл глаза и углубился в свои воспоминания. Запах был согревающим, обнадеживающим, словно огонь посреди морозного леса. Но было в нем что-то нереальное, как пустынный мираж. Каждый предмет обстановки, столь знакомый и неизменный, будто потакал моим жалким мечтательным желаниям и словно кричал: «Подожди еще пять минут, и она придет! Ты только дождись!»

И я ждал. У меня было много времени. Чтобы наполнить комнату и знакомыми звуками, я включил ее компьютер. Системный блок зашуршал, прогреваясь после сна, и послал сигнал на монитор. Лика не меняла пароли, и я легко смог влезть в ее профиль.

Мне хотелось найти папки с нашими фотографиями. Мы не часто делали селфи, ведь думали, что фотографий у нас в будущем будет еще немало. Я надеялся, что, может быть, что-то сохранилось и на ее рабочем компьютере. Пощелкал мышкой, разбираясь в системе хранения Лики, но ничего не понял и просто стал кликать во все папки подряд, отгоняя от себя мысли о том, что, возможно, не я один мог быть с ней на фотографиях.

Внезапно я обнаружил личную запароленную папку. И замер. Лезть туда из любопытства — это вторжение в ее прошлое, личное пространство и жизнь. И не кощунство ли это? Наконец, не является ли преступлением то, что я сижу на закрытом частном предприятии и копаюсь в документах бывшего директора?

Да. Да — на все вопросы. Но напомнившая о себе боль не дала мне и мгновения на обдумывание. Пути назад нет. Мне нужно было знать об Анжелике все. В противном случае я подозревал, что сойду с ума. Мне хотелось понять и, возможно, только сейчас узнать ее до конца.

Я ввел пароль на удачу, и тот полностью совпал с тем, что активировал ее профиль. И сперва я даже не понял, что вижу. Тексты, документы, изображения… Все они были разбросаны по внутренней сети в совершенно хаотичном порядке. Это не были фотографии Лики, но закрывать папку я не стал. Я упорядочил файлы по дате создания, и стало куда понятней.

На изображениях были куски чертежей, притом настолько обрывочные, что не будь я специалистом, то ни за что бы не разобрал частью чего является каждый кусок файла. Спустя пару минут картина прояснилась. Здесь у Лики хранилась техническая документация по сборке алмазного преобразователя, но разбитая на фрагменты так, чтобы только знающий человек мог соединить все файлы и схемы. Но зачем директору такая разбивка файлов, если она имела доступ к цельным объектам и прототипам?

«Только если она хотела это спрятать и передать…» — ответил я себе и, представив Лику в образе шпионки, не смог удержаться от улыбки. А мгновением позже задумался об этом всерьез.

Свернув документы, я нашел еще один ярлык — «Видеонаблюдение». Это русское слово я знал.

Как директору, Анжелике полагалось иметь доступ к этой системе, и она могла просматривать файлы записей, следя за безопасностью завода. Сюда, на ее личный компьютер, с сервера попадали все записи.

Вот оно. То, ради чего я здесь. Видеозаписи пропали с сервера охраны, но сюда, на ее личный компьютер они попадали автоматически и сохранялись в резерв.

Я нашел день, когда она умерла. Камера с парковки засняла тот момент, когда она вышла из машины. А следом за ней вышел и водитель. Я стал нажимать на файлы, стараясь отследить все передвижения двух людей. На лице Лики была тревога, а водитель был ровно таким же, каким был при первой нашей встрече, — улыбающийся и смотрящий хитро и подозрительно.

Водитель следовал за ней как бы случайно. Она поднялась по металлической лестнице наверх, постоянно оборачиваясь, а водитель шел за ней следом.

Сердце в моей груди заколотилось. Я хотел помешать, остановить и ее, и его. Предотвратить то, что уже давно произошло и что стало неизменным. Кулаки сами собой сжались, и мне захотелось разбить монитор, чтобы не видеть то, что скоро должно было случиться.

А после произошло то, чего я никак не мог ожидать.

Водитель отстал от Лики, набрал из кулера воды и спустился вниз, зайдя в свою комнату ожидания. А Анжелика, торопясь, и все такая же встревоженная, вернулась в свой кабинет. Через минуту она вышла, оглянулась и направилась в кабинет генерального директора, что располагался дальше в конце коридора. Она достала из своей сумочки белый пакет и поднесла что-то к цифровому замку у двери.

Это был не просто замок под ключ-карту. Сканер биометрии: ни то пальцев, ни то лица, а может быть и просто сетчатки — камера находилась слишком далеко, я не мог разобрать. А то, что она достала из своей сумочки, находилось в герметичном пакетике. Я представил себе, чем мог быть этот предмет, и по моей спине пробежал холодок.

Я не смог найти камеру в кабинете генерального директора, но, скорее всего, ее там и не было. Однако через пару минут через камеру в коридоре я увидел, как Влад вошел в кабинет следом за Ликой.

Запись остановилась.

Пересмотрев видео, я обратил внимание на время в правом верхнем углу, и мое сердце забилось чаще. Через минуту после этого Анжелики не стало. Все закончилось там. И теперь не было сомнений в том, кто нанес последний удар.

Больше записей не было. Дубли, по всей видимости, больше не поступали — Влад мог попросить охранников вырубить камеры. И мог удалить записи с сервера.

Я застыл перед экраном. Новое потрясение едва не отправило меня в обморок, но каким-то чудом я удержался в сознании. Что-то заставляло меня не падать, а идти до конца. Другой человек побежал бы в полицию, но в тот момент разум и логика мне изменили.

Сжав кулаки, я вскочил с кресла. Выбежав из кабинета Лики, я направился прямо к кабинету Влада, надеясь застать его там. Страх, боль, разочарование — все это сменилось безумством, питаемым яростью. Несколько раз ударил по двери кулаком, так сильно, будто надеялся, что там не только Влад, но и Лика — живая, но потерянная. Вдруг все было ложью, а ее мать похоронила кого-то другого!

Дверь оказалась открытой. Я вошел внутрь, лишь раз бросив взгляд на замок — все-таки там стоял сканер сетчатки.

Влад был на месте. Он сидел в кожаном кресле, а перед ним стояли три початые и почти пустые бутылки коньяка. На его коленях лежал пистолет, но мое безрассудство затмило чувство самосохранения. Кровь кипела, словно тело стало настоящим вулканом.

— Я все знаю! — сказал я по-русски сквозь зубы. Приветствия были не нужны.

— Это хорошо, — ответил Влад и кивнул.

Он с трудом открывал красные глаза. От него несло алкоголем, а в движениях чувствовалась усталость. Очевидно, он пил уже несколько дней.

— Зачем ты сделал это? Зачем ты убил ее? — спросил я уже на английском.

Мне хотелось налететь на него и задушить, и сдерживал меня вовсе не пистолет. Нет радости в мести, если обвиняемому на все плевать.

Влад опустил голову. Воздух шумно выходил и входил через его нос, а легкие хрипели так, будто работал неисправный насос.

— Если ты это спрашиваешь, — сказал он после длительной паузы, — значит знаешь точно не все. Ведь если бы знал, то сделал бы то же самое.

7. Тургор

Несколько лет назад я пригрел на своей груди змею.

Хорошенькую, гораздо красивее, чем была моя жена. Ну и гораздо умнее.

Лика быстро шла по карьерной лестнице. Она хорошо считала, хорошо планировала, хорошо разговаривала и быстро располагала к себе людей, заключая сделки. Из обычного менеджера по продвижению она за пару лет доросла до моего помощника. Тогда я владел тремя заводами. Четвертый, этот, я, не задумываясь, доверил ей. Мы открыли это дело вместе, чтобы создавать алмазы. Она неплохо управлялась. Находила нужных людей, инвесторов, ну и вас, подрядчиков и партнеров.

Вот только она находила не только тех, кто мог вложиться, но и тех, кто мог купить. Купить наши секреты, технологии, наши… да все, наверное. И она с радостью продавала это за моей спиной. Тогда я удивлялся, как это американцы так быстро создали и освоили технологию, к которой мы шли пять лет. Они начали строить буквально такие же заводы как наш, но гораздо… Гораздо быстрее.

Тогда я и представить не мог, кто стоял за этим. А может и не замечал, ведь был убит горем. За месяц до того, как американцы начали копать котлован для нового заводского здания, погибла моя жена. Жуткая авария. Мы хоронили ее в закрытом гробу, настолько она ужасно выглядела.

Виной тому тоже была Анжелика. Она подсыпала наркотик в кофе водителя, и тот, разогнавшись, выехал на встречу. Зачем это Анжелике? Ей нужен был глаз человека с доступом к самой закрытой даже для нее информации, и она его получила. Глаз моей жены. И об этом я узнал слишком поздно.

В тот день мы пошли прогуляться и попить кофе. Мне хотелось развеяться. Была годовщина смерти моей жены. Я думал, что с помощью Анжелики смогу забыться. Но она испугалась и сказала, что собирается уволиться. Она уехала.

Я расстроился. Решил не ездить домой и поехал на работу. Подумал, что раз мне так не везет, то почему бы тогда не запереться в кабинете и не открыть бутылочку.

И застал ее тут. Я увидел, как она использует глаз моей жены, чтобы попасть в кабинет. Я понял, кто ворует информацию и как. Я потребовал ответа. И она все рассказала мне прежде, чем я ее убил. Убил всего раз — на тысячу раз меньше, чем она того заслужила.

8. Боль

Ветер жег кожу и пробирал до самых костей. В России редко, когда было достаточно тепло, но сегодня погода будто старалась меня убить. А может и не в погоде было дело. Может, дело было во мне. Внутри словно не осталось тепла, чтобы сопротивляться местному климату. Я умирал и чувствовал, что еще немного и земля местного кладбища примет меня за своего и проглотит.

Над головой доносился плач ворон. Теперь все было иначе. Я стоял у могилы Лики, но то, что я ощущал, было совсем иным. Закрытая в глубине скорбь сменилась абсолютной чернотой. Но теперь я хотя бы понимал, что должен чувствовать, и я это чувствовал.

Из овала на меня смотрело лицо Анжелики, но я его будто бы больше не узнавал. Я все еще любил ее, но как-то осторожно, как любят пламя те, кто застрял в одиночестве посреди льдов. Она была все той же, но и другой. Кем в действительности — я не знал. Может быть, она любила меня по-настоящему и, возможно, даже действительно хотела со мной куда-то уехать или остаться. Но это осталось в прошлом. Я не знаю, как бы поступил, если бы узнал правду, когда она была еще живой. Она могла бы рассказать свою историю, и, может быть, я даже смог бы ее принять.

Но прошлое должно остаться в прошлом, а человек должен идти вперед. Влад попытался, но не смог. После того, как он рассказал мне все, из него как будто бы вышел весь воздух. Он от всего устал, но не мог уйти, не раскрыв того, что терзало его внутри. А после… Он поднес пистолет к виску и, наконец, оставил свою боль позади.

Я в последний раз взглянул на могилу. Прошлое нужно оставить, закопать поглубже свою боль и идти. А иначе боль ляжет на плечи грузом столь тяжелым, что ты провалишься сквозь кладбищенскую землю. Я развернулся и отправился прочь, оставляя это место далеко позади, в какой-то иной жизни, куда я больше не готов был возвращаться. Если не доставать этот закопанный сундук с чувствами на поверхность, то, может быть, он даже когда-то забудется. Я надеялся на это.