Чувство ночной вины

Ночью мне снится её грудь. Небольшая, упругая, с сосками, торчащими строго вверх, к потолку. Не каждую ночь, но и того много. А вот потолок разный – то питерский, с лепниной, из родительской квартиры, то низкий из жёлтой вагонки. Страшно, если вижу звёзды. Дневное небо не снится никогда, и это хорошо. Но самое плохое – она-Ольга превращается в Катрин, грудь морщится, покрывается пятнами меланомы.

Катрин прилетела на двухместном учебном самолётике. Где заправлялась в пути, как нашла станцию, как посадила, только в конце полосы съехав в нечищеный снег, – загадка. Я услышал стрекот, быстро оделся, выскочил наружу – ненадолго можно. Она уже выбиралась, шатаясь, из кабины. Сказала по-английски:

– Извините, я не закончила курсы, а пилот потерял сознание после взлёта. В кресле инструктора сидел труп.

Я схватил тонкую руку и потащил девушку в балок, даже эти триста метров без маски – и её лицо пошло волдырями. И глаза сели – фильтры у лётных очков слабые.

Потом она умирала. Девять недель и два дня. Я не врач, а меланома – это не кремом мазать. Но я мазал её сухую кожу – просто чтоб стало чуть легче. Тогда-то и въелась в глаза сморщенная, почти уже мёртвая грудь, наложилась на Ольгину живую.

Ольга… наверное, не прожила и столько, сколько Катрин. Но я помню её в Питере. А Катрин – какой она прилетела сюда. Во сне мне кажется, что Катрин – это Ольга… или наоборот. И вина, давит вина, что не взял Ольгу с собой. Как я мог её взять? В командировку фильм про пингвинов снимать? Давит, что не вылечил Катрин. Но как? И виноват перед Васильевым – не пошёл с ним искать потерявшийся караван.

Я здесь, на вечном льду, чужой, прилетел с корабля последним бортом. Начальник экспедиции только кивнул. Что ему – заберут киношника через месяц. Да и видел меня всего раз – назавтра вездеходы потащили запасы на материк.

– Слушайтесь Васильева, здесь не Питер, – вот и весь разговор.

Остались вдвоём, а через день рвануло. Супердержавы, твою мать! Космические войска защитили, сбили ракеты в стратосфере, заодно сорвали с планеты озоновый слой. Люди гибли не под бомбами, их сжигало Солнце. И звёзды, только медленнее. Было поздно, когда поняли, что происходит.

Станция в Антарктиде, запасы на всех, защита от излучения – здесь озона десятки лет как нет над головой. Получилось самое безопасное место. И мы вдвоём, вначале вдвоём. А через пять дней Васильев собрался:

– Оставайся, мне только мешать будешь.

И не вернулся, а я не знал, как его искать. Два месяца один, потом прилетела Катрин. И ушла… ей было очень больно. Возвращается во сне и кричит.

Ольга, мне снится ночью её грудь. Мне снится Васильев, хоть знаком я был с ним неделю. Так, по фамилии, даже имени не спросил. Но чаще она – Ольга, или Катрин. Понимаю – не мог ничего, но душит вина. Что не взял с собой, не вылечил, не пошёл вместе с ними.