Цикада

Я всегда была странной.

Хотя, наверное, лучше сказать иначе.

Дело не в каком-нибудь третьем глазе или шестом пальце. Я не вижу призраков, не слышу голосов и вообще мало чем отличаюсь от окружающих. Когда я выхожу на улицу и ныряю в толпу, то становлюсь чем-то вроде серебряной селедкой в стае такой же сельди. Мои плавники колышутся в такт со всеми, моя чешуя блестит так же, как у других. Главное - не приглядываться, иначе станет понятно: по ее поверхности бежит неправильная рябь, будто меня одну освещает не солнце. Поэтому чем дольше люди смотрят, тем дальше отходят - так, что все шире и шире вокруг меня становится пространство пустоты.

Мой кокон.

В этот пузырь никому не проникнуть - его тут же вытолкнет безымянная центробежная сила. Я и сама не знаю, что это. В детстве я боялась, что не так выгляжу и не так говорю, но не понимала, как надо, и почему у меня не получается? Я думала и думала об этом, лежа в кровати, пока перед открытыми глазами прыгал черно-серый телевизионный шум ночи. Но мысли выкипали, как вода, и в голове оставалась только горячая пустота. Я просто была странной, и все тут. Поначалу это доводило меня до слез: в себе можно многое поменять, но самую суть не исправишь - ее не выскрести из костей, как ни старайся. Но потом я выдумала утешение.

Что, если я была не странным человеком - а вообще не была человеком?

Что, если меня оставили здесь какие-то другие существа, - пришельцы, например, - как насекомые, оставляющие кладки у корней деревьев?

Вдруг я - как личинка цикады, которая живет пять, десять, двадцать лет в тяжелой влажной земле, среди червей и муравьев, прежде чем что-то позовет ее наверх, в теплый воздух, кисельно-густой от закатного марева?

Я закрывала покрасневшие глаза и представляла другой мир. Тот, что ждет меня наверху, когда я сброшу окостеневшую оболочку тела и выберусь наружу - как новое, белое и нежное, полупрозрачное существо. Я почти чувствовала, как чешутся под кожей сложенные, как оригами, крылья; почти слышала ту песню, которую спою звездам - а они будут подмигивать мне, ласково щурясь лучистым светом… Тогда я засыпала.

Мысль о том, что я не отсюда, осталась со мной надолго, мало-помалу переместившись в темные, придонные слои разума. О том, как глубоко она засела, я догадывалась лишь изредка.

Например, в тот раз, когда мы всей семьей ехали куда-то - кажется, в соседний город к тетке? Может, это был Новый год, и мы собирались праздновать его вместе? Не помню. Зато помню зимнюю ночь и бесконечный, промерзший от верхушек до корней хвойный лес.

Синие сугробы вокруг стволов, подушки снега на сосновых лапах - и в просветах между ними черное небо, пересыпанное звездами густо - так густо, как не бывает в городе. Белые до голубизны, крупные звезды мерцают далеко вверху - и я смотрю на них, прижавшись к стеклу так близко, что на нем оседает пар от дыхания.

Машина едет медленно, иногда подскакивая на неровностях дороги. Больше вокруг нет никого. Родители впереди тихо переговариваются, а меня подташнивает от тряски и от бензиновой вони. Я уже собираюсь открыть окно, наплевав на холод снаружи, как вдруг в воздухе разносится запах мандаринов (наверное, это и правда был Новый год).

- Хочешь? - говорит сестра и протягивает меня очищенную дольку. - На, бери.

Ее ладонь - теплая и чуть липкая от сладкого сока - касается моей. И тогда на меня накатывает чувство ужасной тоски. В груди свербит от того, что люди в этой машине такие маленькие, такие теплые и хрупкие по сравнению с холодной бездонной ночью наверху. На глаза наворачиваются слезы жалости: они не знают, что я - часть этой ночи, что через меня на них смотрят звезды, и пытаются разделить со мной то, что у них есть. Этот маленький, сладкий подарок…

- Не хочу, - я качаю головой, обтираю пальцы о джинсы и отворачиваюсь к окну.

С возрастом я научилась мимикрии: выглядеть, как надо; говорить, что следует; вовремя улыбаться; вовремя стирать улыбку с лица. Пузырь вокруг меня сжался, хоть и не исчез. Но я смирилась с ним: какая разница? Я просто делаю то же, что и все: утром ухожу в университет, вечером сижу в сети, ночью сплю. Никто не заметит подвоха. Никто не догадается, что я цикада: я сплю в земле, пока не начнется весна.

***

Это случилось через три месяца после моего девятнадцатого дня рождения - или за девять до двадцатого. Я возвращалась с учебы в общежитие. Дома, облака и все предметы вокруг колыхались в прохладных сумерках, как органические препараты в формалине. Была весна - не ранняя и не поздняя; такая, когда земля размягчается от растаявшего снега, и от нее идет особый запах, которого хочется набрать в грудь как можно больше и не отпускать.

Так я и поступила, задержав дыхание, насколько могла. В конце концов легкие снова сократились и вытолкнули воздух из ноздрей с такой силой, что перед глазами поплыло. Я пошатнулась, оперлась о шершавую от грязи стену (перчатки придется стирать!), а когда зрение прояснилось, поняла, что ни стены, ни города больше нет. Да и вообще, вокруг не было ничего - только чернота… Но не темнота: ведь я все еще видела себя - свои руки, развевающуюся на неосязаемом ветру одежду и сумку, покачивающуюся на длинном ремне, будто полу-сдутый воздушный шар.

Стало страшно. Я просипела - тихо-тихо, потому что язык еле ворочался во рту:

- Я что, умерла?

И мне ответили - не словами, не голосом. Просто в голове что-то щелкнуло, и я сразу поняла: время пришло. Кто бы ни оставил меня здесь, они вернулись. Они позвали меня к себе.

Цикада должна спеть свою песню.

В ту же секунду вокруг загорелись звезды - бело-голубые, большие и яркие, совсем как в детстве, в лесу. Только сейчас они не просто подмигивали и дрожали - они плыли широкими кругами, обступая меня. Холодные лучи коснулись кожи: по спине прошел озноб, перетекая игольчатым зудом на виски и затылок. Конечности онемели. Я не чувствовала даже их веса; все тело наполнила неприятная легкость - только голова, наоборот, стала ужасно тяжелой. Уши заложило, но через эту глухоту я различала тихий плеск - будто вода стучалась в мои барабанные перепонки, не снаружи, а изнутри. Я знала, что это значит: все, чем я являлась, будто бы превратилось в жидкость и теперь капля по капле вытекало наружу… Звезды забирали мои воспоминания, просматривали их одно за другим и с каждой секундой темнели все больше.

Понимание опять пришло ко мне, как приходит во сне - целиком, непонятно откуда. Если то, что звезды увидят, им не понравится, будет плохо. Не мне - моя судьба уже решена - а тем, кто остался внизу, под этой небесной чернотой. Я не знала, что точно случится, и не знала, почему звезды вообще злятся, но это было очень плохо.

Но что я могла сделать? Отсюда не вырваться, не убежать, не пошевелить даже мизинцем. Вся жизнь, что осталась во мне, теплилась только в пространстве черепа, да и то - во лбу, между глазами, уже надувался мыльный пузырь пустоты. Обрывки еще не извлеченных воспоминаний вскипали, как пена, и так же быстро лопались и опадали. Сосредоточиться на них было сложно, а если бы и получилось - что такое мне показать звездам, чтобы они простили всех нас?..

Зима. Темный лес. Пространство машины, согретое общим дыханием.

Пахнет бензином и мандаринами.

- На, - говорит сестра, вкладывая мне в руку рыжую дольку, - бери.

Опять - совсем как тогда - безграничная тоска захлестнула меня. Звезды мигнули, захлебываясь ею, а я ухватилась за эту дольку - она рдела перед глазами, как уголек в остывающей золе, - и снова, снова, снова дула на нее, разжигая в памяти.

Темный лес. Тепло. Бензин и сладость-ть-ть…

Послушайте, звезды: это и есть моя песня.

***

Труп гражданки С. был обнаружен на обочине загородной трассы, под деревьями. Снег еще не сошел, и днем темный предмет заметили проезжающие мимо машины. Прибывшие на место сотрудники полиции опознали гражданку С. по студенческому билету, найденному в заплечной сумке. Другие вещи - кошелек, телефон, пауэрбанк - оказались не тронуты, одежда - без следов крови и повреждений. Глаза погибшей были закрыты: казалось, будто она замерзла во сне.

Производя осмотр, сотрудники коснулись тела - и то завалилось на бок неестественно легко. Сержант Д. нахмурился и постучал костяшками по гладкому лбу - труп отозвался глухим стуком, будто был полым изнутри. Его кожа выглядела твердой и блестящей, как от олифы.

- Может, это муляж? - предположил младший сержант К. - Слепили из папье-маше?

- Не, настоящий. У нас на югах я видел такое, - буркнул его напарник и сплюнул, скрывая за грубостью страх, - тока не с людьми, а когда вылупляются цикады.