Циркачка. По ту сторону гор

Октас, Занкт-Нокт. Холл поместья Мицар.

Тот же день. Тот же час.

Тик. Так.

Тик. Так.

Тик. Так.

Бой секундных стрелок пульсировал у Хога в жилах. С каждым новым толчком, вибрирующим с каминной полки, слуга все глубже убеждался: смерть неизбежна.

Он чувствовал ее тяжелую поступь. Новая секунда — новый шаг навстречу гибели. Но Хог не страшился смерти, о нет. Старый слуга прожил долго. Очень долго, настолько, чтобы помнить хозяйку, ледяную медведицу дома Изгард, еще девочкой. Маленькой госпожой Ольвейн – куколкой в белоснежных локонах и пухлых щечках. Да… Тогда горничные еще вздыхали над ее кротким нравом, тайком приносили с кухни любимого сахарного льда в серебристой вазочке, лишь бы только угодить маленькой госпоже, увидеть блеск улыбки на детском личике, даже если эта крохотная шалость и перебьет девочке аппетит.

Много же лун минуло с тех пор…

Хог поседел. Старость отпечаталась на лице морщинами, и прямо на его глазах, что теперь подслеповато моргали, хозяйка успела из девочки вытянуться в женщину. Стала магом, чья сила продолжила славить дом Изгард. Членом королевского совета, как и завещала ей мать. И, наконец, сама стала матерью. Горничные больше не ворковали над страницами сказок, не вплетали ей в волосы ленты, но склонялись в пугливых поклонах, трепеща под взглядом суровой хозяйки. А в этот вечер — в этот судьбоносный вечер, их белые чепчики то и дело выныривали в холл, боязливо шепча:

— Не вернулась? Еще не вернулась?

— Что же будет?.. Что же с нами будет…

Хог больше не пытался успокоить их. Лишь качал головой, и вздыхал так удрученно и глубоко, что во вздохах этих тяжелела явная неизбежность грядущего. Горничные, дрожа белыми чепчиками, убегали заливать истерику моррёковой настойкой.

Последние три дня — ровно столько отсутствовала хозяйка — Хог только и делал, что утешал слуг. Старался сохранить хрупкий порядок в поместье Мицар, но теперь и сам иссяк, позволил предаваться переживаниям: кто ж сможет натирать хрусталь и вычесывать медведей, зная, что вот-вот лишится работы?

Или жизни?

Или вовсе — страны?

Ибо что еще могло означать личное приглашение верховной жрицы?..

Предсказание. Столь неотвратимое и переломное, что последним, удостоившимся подобного приглашения, стал сам король. Хендрик из дома Драугхайм отправился на чтение звездной карты двенадцать лет назад, и север помнит, к какой страшной трагедии привел тот визит. Только теперь, спустя двенадцать горевальных костров в память о полубоге и принце, двенадцать лет неустанных молитв и плача, жрица вновь заговорила.

И послала за советницей Изгард.

Хог прожил достаточно, чтобы знать: ничто не тайно в лучах луны. Все будет вскрыто, как запекшаяся на ране корка, будет разодрано, изольется гноем, слезами и кровью, и свежую тайну не выйдет прижечь железом, придется платить сполна. Настал черед дома Изгард уплатить долг.

Хог был готов отдать жизнь за госпожу. Посчитал бы честью подняться к Богине в небо, безропотно принять ее волю. Он не боялся смерти.

Вернее, не боялся своей смерти.

Измученный взгляд слуги спустился с дверей. Неторопливо скользнул вдоль волокон начищенного пола — дерево блестело в отблесках огня — пока не остановился на тени маленького господина.

Он сидел перед камином, скрестив ноги. Маленькая ручка неуклюже ощупывала фигурки деревянных драконов, стараясь определить из них старшего по гладким изгибам крыльев — именно с ним мальчик любил играть большего всего. Вместо этого схватился за младшего и поднял перед глазами, прислонил к белой повязке почти вплотную. Хог прищурился, напряженно вглядываясь в узкую спинку.

Хозяйка настрого запретила снимать повязку во время отсутствия. Сила лунооких накрывала сына быстро, безжалостной снежной лавиной: маленький господин уже успел спросонья заморозить нянечку, сердобольную Хюрьги. Зевнув, причмокнул и потер глаза, а как раскрыл, застыл в горле крик, и ледяная резь обдала веки. Испугался. Конечно, Ольвейн тоже испугалась, когда убила первого человека, плакала, клялась, что это вышло случайно. И, так же, как и сыну, ей тогда завязали глаза — белый шелк с нитью серебряного инея, который она носила два года, пока не научилась управлять силой.

Но Освальд, в отличие от госпожи, был непоседливым и капризным, Хог понимал, что на его обучение понадобится больше времени. Времени, которого у них не было.

Он вмиг оказался у ребенка, когда его пальчик нырнул под полоску ткани, чуть сдвинул ее в сторону.

— Господин, не нужно. Матушка запретила.

— Запретила! — Взбрыкнул мальчик. — Ее ведь здесь нет! Не узнает, если ты не расскажешь!

— Она может вернуться в любую минуту. Увидит, что вы ослушались, и тогда всем нам достанется.

— Мне ведь только дракона посмотреть, Хог! Одним глазком, на одну секундочку! Я аккуратно, а ты мне за спину встань, тогда тебя точно не заморожу, даже если вдруг сила…

Дверь распахнулась порывом ветра. Мальчик тут же застыл, проглотив слова, а затем вскочил так быстро, что едва не снес омертвевшего Хога с ног.

Со скрипучим воем мороз ворвался в холл. Оцарапал кожу лишь на миг, прежде чем раболепно уползти за спину величественной фигуры. Ворох залетевших снежинок взмыл в воздух, замерцал в танцующих оранжевых бликах, но, как только коснулся пола у сапог хозяйки, растаял, преклоняясь пред безмолвной силой.

Госпожа Ольвейн. Ледяная медведица дома Изгард, слепок хладнокровия и мудрости лунооких, отпечаток несгибаемой власти древнего рода. Безупречная советница, умеющая держать лицо при любых обстоятельствах.

Любых, кроме нынешнего.

Хог впервые видел, как растрескались ее щеки — ровными красными дорожками, там, где мороз слизал с кожи слезы. Будто Ольвейн плакала не солью, но кровью, и та оставила за собой красные полосы. Впервые видел блеск животного страха в глазах. Лицо осунулось и посерело, словно всю гордость, стать, и саму жизнь из него выбили одним хлестким ударом.

Три дня у жрицы отпечатались на лице госпожи как три десятка зим.

— Мама! Мамочка! — Задорно взвизгнул Освальд, бросившись ей в объятия.

Слуги тут же сбежались в холл, обступили хозяйку на почтительном расстоянии, и, подобно снежинкам, замерцали их склонившиеся в поклоне чепчики. Хог забыл поклониться. Забыл и вздохнуть — лишь приоткрыл рот, кинувшись к хозяйке с колотящимся сердцем и протянутыми руками. Они опустились под тяжестью соболиной шубы. Под зазубренными кристалликами инея, облепившим мех.

Хозяйка, от которой волнами шел уличный холод, натянула вымученную улыбку. Столь искусственную, будто кто-то насильно тянул за уголки губ. Вспыхнули алым обветренные дорожки на щеках, и Хог отвел глаза от жуткого, неестественного зрелища.

— Родной. — Ее голос душили слезы. — Ты почему еще не в постели?

— Тебя ждал! Можно повязку снять, чтобы с драконами поиграть? Недолго, пожалуйста, я такое приключение выдумал, я хотел…

— Послушай меня. Послушай. Беги наверх. Вымойся, переоденься ко сну, а я приду через полчаса. Мы поиграем с твоими драконами. И почитаем.

— Почитаем? Про Неккар? Можно про советницу Неккар?

Так мимолетно перечеркнул ужас материнское лицо, так быстро остекленели глаза, что никто, кроме стоящего поблизости Хога, этого и не заметил. Госпожа смахнула страх дерганным жестом — взъерошила кудри на макушке сына.

— У нас было полно других достойных правительниц, Освальд.

— Да, но никто из них не возвращался звездой на землю, не рождал…

— Достаточно. Ступай наверх. Быстро.

Мальчик шумно фыркнул, как нетерпеливый бычок перед выпасом, но ослушаться не посмел — глухо застучали детские шаги по лакированной лестнице (пару раз маленькие ножки споткнулись, нарушая бег, но повязку мальчик не сдвинул).

Холл погрузился в гробовое безмолвие. Треск огня, да бой секундной стрелки. Ветер несет к звездам свой ночной плач где-то за камнем стен. Приглушенно воет, почти неразличимо за стуком сердца, от которого Хог, казалось, оглох. Все замерли в ожидании рокового предсказания. Слов хозяйки, что могли определить судьбы каждого в этом холле, в этом городе, в этом королевстве.

А госпожа смотрела в огонь, сцепив пальцы. Лишь на короткий выдох позволила плечам опуститься, прочистила горло, и тут же голова ее вздернулась, взгляд лихорадочно заблестел:

— Завтра же маленький господин должен покинуть столицу.

Напряжение треснуло криком одной из служанок. Вторая зажала руками рот. Третья зашептала молитвы, четвертая, судя по зажмуренным глазам и сдавленному вою, разрыдалась.

Хогу и самому захотелось плакать, но старик сдержался усилием воли, отрезвляющей мыслью, что его поддержка сегодня понадобится госпоже. Даже если слова ее означают, что столице придет конец. Поэтому ведь отсылает сына, когда тот едва обрел силу?

— С рассветом снарядить его в Варгстадд. — Продолжила чеканить приказ. — Седлать медведя, собрать необходимое на полгода. Эрна, поедешь с ним, и вызовите учителя, чтоб сопровождал и служил сыну там.

— Но, как же, госпожа, позвольте… — Рискнула поклониться упомянутая служанка.

— Нет. Понадобится — из постели вытащите, но доставьте сюда к рассвету, снарядите в путь. Обещайте серебра по весу, варгстаддских земель, угрожайте, хоть пальцы отрежьте, плевать — без обучения Освальду с магией не совладать, а одной Луне известно, сколько он там пробудет. Он должен учиться. И призовите солдат. Пять человек личной охраны, пятерых вызвать на месте. Все ясно?

Белые чепчики глядели на госпожу во все распахнутые, покрасневшие глаза.

— Госпожа… — Пискнула Эрна. — Маленькому господину что-то грозит?

— Я спросила, все ли ясно?

— Да, госпожа. — Тут же склонился весь рядок чепчиков, а Эрна, кажется, дрогнула от нахлынувшего плача.

— Исполнять. Хог — в погреб. И найди мне лопату.

Изморозь приказного тона еще холодила стены, когда хозяйка зашуршала юбками и растворилась в темноте коридоров поместья Мицар.

***

Хог едва поспевал за госпожой — та неслась вниз по лестницам быстрее, чем медведица мчит по лесу, заслышав испуганный рев медвежат. Перепрыгивая ступеньки. Заставляя пламя факелов дрожать, а слугу — запыхаться, не отличать скрип ступеней от скрипа собственных суставов.

— Г-госпожа… Что, Луны ради, произошло? — Бормотал он, перехватывая лопату. — Что сказала жрица? Зачем Освальду покидать столицу?

— Не позволю… Не позволю ему… — Сбивчиво отвечала госпожа, не сбавляя темпа. Не сбавила и когда Хог раскраснелся, когда лестницы сменились низкими деревянными сводами, и когда звякнула связка ключей в дрожащих пальцах.

Ольвейн протянула факел слуге, распахнула дверь в отсыревший погреб сама. Разъяренно, нервно смахнула со лба пот, и, согнувшись в три погибели, полезла вниз. Хог и отдышаться не успел, как ее фигура — ее величественная, статная фигура в белоснежном платье, исчезла в древнем чреве поместья Мицар. Крошечной, вымороженной, провонявшей рыбой комнатке, которую столетье назад вырыли для хранения строганины. Последние двадцать лет она была заперта за семью замками.

Хог знал почему. И точно знал, зачем туда полезла госпожа. А потому сердце его, обезумевшее от бега, остановилось. Застыло, так и не сделав следующего удара, но слуга не мог схватиться за грудь, не выронив лопаты — не мог подвести госпожу. Лишь на миг прикрыл глаза, покачал головой, отгоняя страшные воспоминания.

И, ударившись затылком о деревянный выступ, поскользнувшись на обледеневшей ступеньке, полез за ней.

Хозяйка, кажется, не замечала ни едкой рыбьей вони, ни отсыревшего холода. Выхватила у слуги лопату, и, мельком взглянув на черную землю, начала копать.

Копать и приказывать, где держать факел, чтобы ей было лучше видно.

— Госпожа! Госпожа, молю, позвольте мне… — Робкие попытки пресекались ледяным «нет», Хог и сам понимал, что Ольвейн справится быстрее. Но не предложить не мог.

Как больно было видеть ее такой! До дрожи перепуганной, безжалостной, разъяренной!

Лопата вгрызалась в промёрзшую землю с тупым стуком, ревностно, жадно раскидывала по сторонам комья земли в исступленной ярости — так роют яму кровному врагу, могилу собственным секретам. Хог сотрясался от вида напряженной спины, от расходящегося по швам платья, от истерзанной муки на вспотевшем лице госпожи.

— Ублюдок… — Плевалась она между тяжелыми вздохами. — Ненавижу… Сдох на земле, и на небе звезда твоя потухла, стало быть, и там ты тоже сдох…

Каждое новое углубление она засыпала проклятьями и руганью столь крепкой, что даже Хогу была незнакома, оттого страх все сильнее отравлял тело.

— Госпожа, не томите! Молю, скажите же, что предсказала жрица! Раз мы здесь, стало быть, это связано с…

— Связано. Связано, Хог.

Волосы на затылке встали дыбом. Лопата уперлась в нечто с гулким звуком, и госпожа, будто обезумев, рухнула на колени, стала рыть землю руками — своими белоснежными, прекрасными руками! Испачкалось в земле платье, запестрило уродливыми пятнами, когда Ольвейн поднялась, сжимая в почерневших пальцах шкатулку.

Крошечную, размером с ладонь, деревянную шкатулку.

Глаза впились в нее с лихорадочной ненавистью, достойной лишь худшему из зол. Долгую минуту она стояла в безмолвии, восстанавливая дыхание.

— Слушай внимательно и знай, что ни единое слово не должно покинуть этого убого подвала.

— Госпожа, я бы не посмел! И в мыслях не…

— Он вернется. — Прошептала Ольвейн. — Вот что хотела передать жрица. Вернется. Обожженный, в железной коже и с черной головой, окруженный врагами и зверьми, каких север не видывал. Он вернет домой принца. И он придет забрать долг, Хог. Он придет за моим сыном.

Крохотная слезинка упала с ее ресниц. Покатилась по щеке, неотрывно следуя растресканной дорожке, и госпожа, закрыв глаза, заплакала. Горько разрыдалась, позволяя себе задыхаться криком отчаянья и боли, умирать в каждом всхлипе, захлебываться в соленых слезах.

Хог почувствовал, что и сам плачет. Что сердце его стало большим и горячим, что оно обливается пульсирующей кровью. Потому что не ледяная медведица Изгард, не великая советница теперь стояла перед ним, о нет, это была девочка — та самая маленькая госпожа Ольвейн, сокрушающаяся о сломанной куколке. Но теперь у нее забирали не куклу. Кусок души, часть самого естества грозились вырвать с кровью и мясом, не обрубив сосудов, чтобы те тянулись в землю — туда, где будет погребено ее дитя.

— Я не напишу королю! — Вскричала она. — Не напишу! Тогда он узнает, и… И придет сразу ко мне, никакая дорога до Варгстадда не остановит! Я не буду расплачиваться за чужие грехи, о нет, и уж тем более не позволю расплачиваться за них сыну!

Тщетно. Все тщетно пред волей Луны, но Хог не собирался говорить об этом, не собирался забирать у матери надежду на спасение сына.

Торопливо дыша, Ольвейн все же сумела совладать с рыданьями. Втянула в себя воздух, подняла глаза к земляному потолку. И, проморгавшись, открыла шкатулку.

Оранжевым всполохом осветилось серебро — так ярко, что Хог зажмурился, и лишь спустя пару вздохов смог придать серебряному пятну очертания.

Кулон размером с фалангу мизинчика покоился на бархатной подушке. Край — ребристый, как у монетки, внутри — гладкий, что ледяная гладь озера Рёк, а по самому центру витиеватым узором чернела единственная буква.

«Л».

— Мы под-поднимемся, — Госпожа заикалась от неугасшей истерики. — И я нап-пишу советнику Хольсиру. Дам все, что пожелает его жадная душонка. Пусть все забирает, только бы пом-мог… Только бы пом-мог… — Предчувствуя новую волну слез, она захлопнула шкатулку, и отблеск пламени в серебре погас. — Утром снарядишь к нему медведя с письмом и этим мусором. Хольсир приедет, и мы… Разберемся, что делать, когда полубог вернется… Жрица сказ-зала, что не минует и двух лун, как он вернется…

Хог задрожал от страха, что так давно не трогал старое тело. Он знал ответ, но так не хотел в него верить, что все же спросил, облизав пересохшие губы:

— Госпожа… Почему жрица послала за вами? Почему предрекла возвращение полубога через вас?

— Потому что сын Неккар вернется не один, Хог. Он вернется с ней.

----------------

Продолжение завтра, друзья! Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить!