Цист

«Когда мне, наконец, удалось родиться, то мать спрятала меня в тростниках. Она боялась, что люди меня убьют, такой страшный я был. Сложила шалаш на берегу, притащила тяжелый камень, обвязала его веревкой, другой конец обмотала вокруг меня, наложила чары, чтобы я не перегрыз веревку. В деревне сказала, что за излучиной реки, на заросшем берегу поселился огромный скорпион. Чтобы народ туда без надобности не мотался, и, главное, чтобы не пускали детей. Навела морок, если кто случайно меня увидит, то примет за скорпиона.

Но за излучину никто и не ходил. Чего там делать? Рыбу ловить неудобно, берег топкий. Птицы там гнездились, можно в сезон яиц насобирать или птенцов половить, ребятня промышляла. Но для птиц рано – не прилетели еще. Только на крокодила наткнуться, их там полно. А теперь вот еще и скорпион.

Матери верили, она была деревенской колдуньей. Раз в день она приходила ко мне, кормить. Я на нее злился, что привязала. Хотя должен был благодарить, родила ведь. Остальные бабы, которые мной беременели, не выдерживали, помирали в середине срока. Отца своего не знал, мать говорила, что он умер еще до моего рождения. Мне кажется, что и до моего зачатия.

Когда немного подрос, мать стала давать прикорм: фрукты и овощи, никакого мяса. На мой недоуменный взгляд только головой качала: нельзя сынок.

Я ругался и ждал, когда вырасту и смогу поднять этот долбанный камень, чтобы отправиться на охоту. Мать, видимо опасалась того же. За крокодилов она не беспокоилась, я бы их есть не стал, птицы должны были прилететь еще не скоро, а вот жители деревни были в опасности. И еще скорпионы. Привлеченные мороком, наведенным матерью, они часто пробегали мимо моего шалаша, иногда заглядывали внутрь, ползали по камню, прятались под ним. Я шустро ковылял, пытаясь поймать, но скорпионы оказывались шустрее, и руки мои оставались пусты.

Мать предупреждала, что скорпионы ядовиты, что я могу отравиться, что есть их не надо. Я понятливо кивал головой и думал: в следующий раз притворюсь спящим или мертвым. Любопытный скорпион подползет поближе, тут я его и цап-царап.

И действительно мой план сработал. Первого пойманного скорпиона я съел целиком. Потом стал оставлять клешни – твердые и невкусные. Клешни я прятал под камнем, боялся, что мать будет недовольна, узнав о моей добыче.

Съел я их без счета и никакого вреда не почувствовал, видимо, мать ошибалась относительно силы скорпионьего яда. Но потом все-таки я заболел. Причем виноватой в этом оказалась сама мать. Однажды она принесла корзинку смокв. Сверху смоквы от жары были прикрыты листьями. Когда мать ушла, я полез в корзинку. Обнаружил под листьями среди ягод небольшого аспида. Я очень обрадовался такому подарку, схватил змею и сунул в рот. Но прежде чем я успел откусить ей голову, аспид все-таки укусил меня за язык. Вот уж воистину: «Язык мой - враг мой».

Язык распух, заболело горло, потом язык распух еще больше, перестал помещаться во рту. Я кряхтел и хрипел, во рту пересохло, не вдохнуть, язык душил меня. Позвать на помощь я не мог, привязанный к камню, выбраться из шалаша тоже.

Слава богу, сообразил перерезать веревку скорпионьей клешнёй. На клешню мамино заклятье не действовало, но мучился долго. Уже совсем стемнело, когда я, наконец, освободился. Со свистом втянул воздух. И это был последний вдох.

Я не знал, в какую сторону идти. Прислушался. На отмели плеснул крокодил. Побрел в противоположную. Через несколько шагов упал, задыхаясь, в глазах потемнело. Я ощупал шею, помотал головой и резанул по горлу зажатой в кулаке половинкой клешни. Хлынула кровь, но я вдохнул. Пробулькал выдохом и чуть не захлебнулся кровью, пытаясь снова вдохнуть. Сорвал стебель тростника, обломал между коленьями, всунул в горло, вдохнул. Фуу, в глазах прояснилось, дышу! Чертова змея! Сколько будет действовать яд?

Я сидел на земле, зажав рукой стебель в горле. По пальцам текла кровь, было чертовски больно, но я дышал. Дышал, глядя на звезды над головой, слышал пение цикад, шуршание тростника под ветром. Донесся из пустыни далекий рык льва.

Я вздрогнул, истошно заорала какая-то ночная птица.

- Мама, ты где? - думал я. – Неужели не чувствуешь, как мне плохо, что чуть не сдох.

Звезды надо мной медленно вращались. Небесная река, по которой когда-нибудь я, держа весло, поплыву до тростниковых полей Иалу, описывала петлю. Я начал мерзнуть…»

Нуби второй раз принес свой ошейник.

- Сейчас, дорогой, пойдем. Пять минут, абзац допишу и пойдем.

Я отхлебнул остывший кофе, поскреб затылок. Парень сделал себе трахеостомию, наверное, совсем неправдоподобно? Хотя парень у меня необычный, и это мягко сказано.

Анубис недовольно тявкнул.

- Идем, Нуби! Идем!

Я закрыл ноут.

Анубис у входной двери залился лаем, я услышал, как в замке повернулся ключ.

- Блин! – подумал я.

- Нуби! Нам разрешили! Разрешили! Мы едем! Едем! Едем!

Из передней слышался лай, возня, смех и крики.

- В далекие края! - закончила Машка влетая в комнату. – Нам разрешили! – бросилась она мне на шею.

Я зарылся в ее волосы, поцеловал в щеку.

- Машка! – закричал я, - Какого хрена! Сапоги не сняла, грязь на улице!

- Да, плевать, - ответила она. Нуби лаял и скакал вокруг.

- Нам разрешили, - повторила она и увидела ошейник у меня в руках. – Вы что, еще не гуляли? Ну, вы, даете.

- Машунь, сейчас выхожу. Рассказ писал, вон, комп уже закрыл.

- Ладно, сама с ним выйду, сапоги еще не сняла. Нуби, идем!

Я прошел на кухню, выплеснул остатки кофе в мойку, насыпал зерна в кофемолку, включил.

- Значит, разрешили, - подумал я. – Вроде должен радоваться, а сердце не на месте. Совсем не на месте. Место дерьмовое, там стреляют. Не война, конечно, и не горячая точка. Но, все равно, волнения. Правда, вроде в самом Каире спокойно. Но что там будет через несколько месяцев, когда они приедут?

Включил чайник, засыпал кофе в джезву.

- Ребеночка ей надо, большая уже.

Но ребенка Машка не хотела, замуж тоже. Привела из приюта собаку: - вот ребеночек, отстань от меня. Назвала естественно Анубисом.

Налил кипятка, поставил на газ.

Машка окончила истфак МГУ, занимается египтологией, пишет дисер по додинастическому периоду.

После очередной заварушки, организованной янками и Израилем, когда наши серьезно помогли правящему кровавому режиму, то в благодарность нам разрешили покопаться вокруг Сфинкса. Как раз умер Захи Хавасс.

- Черт! – кофе убежал. Я вздохнул.

Еще в восьмидесятые годы японцы нашли пустоты под передними лапами Сфинкса. Египтяне все тут же засекретили, всем иностранцам копать запретили, сами что-то по ночам ковыряли. Что раскопали и раскопали ли что-то, никому не известно.

Остатки кофе процедил, вылил в чашку.

Главным по пирамидам был Захи Хавасс, глава Верховного Совета Древностей, он все и запретил. И даже после своей отставки сохранил влияние на египетское правительство. Впрочем, какие они египтяне, они арабы. Остатки египтян это копты. Но после Насера их влияние на политическую жизнь страны, и так невеликое, стало совсем никаким.

Я снова открыл комп, смотрел на свой текст, пил кофе.

И вот, разрешили. Машкин шеф обещал включить ее в состав экспедиции. Черт! Как бы ее туда не пустить?

- Мама? – попробовал прошептать я. Не получилось.

Наконец прибежала мать, я услышал дробный перестук ее шагов по пересохшей земле. Почувствовал запах, тепло рук. Закрыл глаза.

- Пусть сердце твое будет твердым, - мать запела заклинание. - Ты не падешь от огня. Ты, кто под ножом, защищен как Перворожденный сын небес, которому предначертано быть проводником для вещей сущих и для вещей, что еще не сотворены…

Звезды перестали вращаться надо мной.

- Я произношу слова власти, которые сотворило мое сердце, я говорю своей магической речью.

Я перестал мерзнуть.

- Слова власти подняли твой лик, дабы отшвырнуть эхо зла обратно, тому, кто наслал его. Яд же стал бессилен…

Я смог втянуть воздух носом.

- Мама, - прошептал я.

- Все-таки он добрался до тебя. – Рука матери лежала на моей шее, я не почувствовал, как она вытащила тростник. Боль постепенно уходила.

- Кто? – сумел спросить я.

- Мой брат, - ответила мать. – Спи, все хорошо.

Когда я проснулся, солнце било в щели тростниковой крыши. Я лежал на циновке. Хотелось пить. Дотронулся до шеи, она была перевязана тонкой льняной тканью. Не болела. Язык послушно ворочался во рту.

Матери не было. Встал, голова чуть кружилась, дошел до кувшина с водой, долго пил. Потом, выбравшись из шалаша, долго писал на камень. Я больше не был к нему привязан. Поел вчерашних фиг. Снова лег ждать мать.

Пришла, принесла котомку: лепешки, изюм, орехи, горшочек с медом, несколько яблок. Сказала, что надо уходить. В город, в храм, там она спрячет меня у своего дяди, пока мой до нас не добрался. Велела мне идти на четвереньках и тащить котомку на спине. Сказала, что все будут видеть во мне осла, иначе не дойдем, иначе нас найдут и убьют. Ну, попытаются убить, поправилась она. Но все равно, хорошего мало.

У меня очень длинные руки и короткие ноги, поэтому, когда я стою, то руками достаю до земли. Идти на четвереньках мне вполне удобно, я почти так и хожу. На спине у меня горб, и кожа на горбу очень грубая и твердая, похожа на крокодилью, только черная. Я вообще черный, почти как запорожцы - люди с юга, что живут за порогами, но не совсем. И я совсем не похож на свою мать. Еще глаза мои сильно сдвинуты к вискам, поэтому нос выдается вперед. Я часто разглядывал себя в миске с водой. Интересно, а как выглядел мой отец? Но на осла я тоже не похож.

Мать пристроила котомку мне на спину, замотала голову платком, чтобы солнце не напекло мою слабую голову, и мы вышли.

Деревню обходили по дуге, но все равно, я видел и людей, и бегающих, и играющих между хижинами детей. Когда мы добрались до широкой тропы, ведущей к дороге, я спросил мать:

- Я ведь особенный ребенок, не такой как все?

Мать вздохнула и покачала головой.

- Зато особенные дети добрые и ласковые.

- Что значит «зато»? – удивился я.

Мать снова вздохнула.

- У особенных детей возникают проблемы с обучением грамоте, они практически не запоминают длинных предложений. Да и говорить толком не могут.

- Но я вроде могу говорить? – недоумевал я, ковыляя и опираясь на руки.

- Да, у тебя получается, это хорошо. Но вот глаза твои как у особенных детей, и слюна бежит. Ты рот вытирай иногда хоть.

- Чем же мне его вытирать?

- Да хоть рукавом, если платка нет, - раздраженно ответила мать.

- Да у меня и рукавов нет, я же голый. Только тряпка, которой ты мне голову замотала.

Мать промолчала. Я тоже молчал. Потом попросил:

- Мам, а расскажи мне об отце. Он тоже был особенным?

Мать остановилась, поправила котомку у меня на спине, вытерла мне рот подолом своего платья.

- Да, особенным. Он был царем.

- А кто такой царь?

- Царь, это самый главный в городе. Ему все подчиняются, а он руководит и управляет людьми.

Я задумался, потом спросил:

А руководить и управлять, это не одно и то же?

Мать быстро взглянула на меня и довольно грубо ответила:

- Не приставай.

Я обиженно замолчал. Но любопытство взяло верх.

- Мам, а отчего он умер?

Мы вышли на дорогу, повернули, теперь солнце било прямо в глаза. Я сощурился, век у меня не было, глаза не закрывались.

- Мой брат убил твоего отца, он захотел быть царем сам. А теперь хочет найти и убить тебя.

- Захотел руководить и управлять?

- Да, - кивнула мать, - захотел. Он разрубил тело твоего отца на четырнадцать частей и разбросал по всему свету. Я искала части, чтобы воскресить его, но нашла только член. Его я стала страстно целовать, быть может, семя в нем еще осталось, и жадно высосала все до капли. Так родился ты.

Я был очень удивлен.

- Мам, ты ошиблась, если семя попадет в рот, забеременеть нельзя. Я из своего шалаша видел случку молодых львов, исчислял срок беременности антилопы. Точно, не в рот.

- Не забывай, я колдунья.

- А это реально был член моего отца? Может это был чужой член?

- Что ж, ты думаешь, я член любимого не узнаю?

Я посмотрел на свой: кончик волочился по земле, оставляя бороздку в дорожной пыли.

- А твой брат стал царем?

- Да, сейчас он царь. И он хочет убить тебя как сына своего брата, чтобы никто не помешал ему царствовать.

- Мой отец брат твоего брата?

- Да, он мой брат.

- Кто?

- Оба.

«Оба-на», - подумал я.

Раздался лай Анубиса и Машкин окрик: Куда? Стой! Лапы мыть!

В ванной полилась вода. Потом Нуби загремел своей миской на кухне.

Маша, подошла, прижалась грудью к моей шее, обняла, ее рассыпавшиеся волосы загородили экран. Я пошевелился в кресле.

- Рассказ про Гора пишешь? – спросила она.

- Пишу, - я перевел текст на начало. - Читай, если не лень.

Машка стояла за спиной, положив руку на мышку, читала. Я закрыл глаза, ее волосы щекотали щеку, пахли табаком.

- Маш, ты куришь?

- А? Нет, ты что? Это от свитера. Александр Семенович курит, а мы с ним долго сидели.

Фу, папка! – Маша выпрямилась. - А вот без этой похабени никак нельзя? Золотой осел, блин.

Машка зовет меня папкой только в минуты раздражения. Когда совсем злится или хочет подразнить, называет папиком.

- Ну, это мой стиль.

- Да фиглишь мне это читать? Писатель, блин. Ты когда-нибудь сможешь писать нормально?

- О’кей, не хочешь, не надо, - моя рука потянулась к мышке.

- Ладно, пиши, я дочитаю. Укажу на ошибки.

Машка моя дочь. Приемная. Так получилось. Еще она моя двоюродная племянница. Инцест. Как в Египте.

Потому что у нас отношения. Давно. Очень давно.

- Маш, давай родим ребеночка.

- Отвали, папик, мы уже это обсуждали. Только после защиты, и еще года через три… скорее, через четыре… или пять.

Я вдохнул, чтобы ответить, Машка не дала.

- Да, я знаю, тебе много лет, а будет еще больше. Так что держись, папик, бассейн, фитнес, бег по утрам. Готовься, через пять лет я соглашусь. Ну, через шесть, точно.

- Я тебя брошу, и тебе придется выходить за нормального парня…

- Не бросишь, ты убил моего отца, чтобы не бросить…

- Не говори ерунды, я никого не убивал. Это он хотел нас убить.

- А отчего он умер?

- Взял и умер, сам по себе. Инсульт, инфаркт. Мы вообще в другом городе были. Двухсот процентное алиби.

- Вот, говоришь об алиби, значит, убил.

- Я говорю не о нем, а о ребенке.

- Лучше свари мне кофе. И посмотри, как там Нуби, слышишь, миску по всей кухне гоняет.

На кухне я опустился на пол рядом с собакой.

- Дай лапу мне на счастье, Джек.

Анубис бросил миску и полез целоваться.

- Ведь, ты не знаешь, что такое жизнь, - продолжил я.

Анубис отскочил, припал на передние лапы и гавкнул.

- А где мячик? – спросил я

Анубис кинулся в комнату за мячиком, когти застучали по паркету.

- Ты за меня лизни ей нежно руку…

Анубис принес и толкнул носом мячик. Но на кухне было не развернуться. Я обнял собаку за шею.

- Давай с тобой повоем при луне. Ууууууууууууу! – задрав голову, завыл я.

Анубис вывалил язык, зевнул, но промолчал.

- Вот видишь, собака умнее тебя. Без причины не воет.

В дверях стояла Маша.

- Кофе готов?

Я вскочил с пола.

- Ща, секундочку.

- Ладно, можешь не варить, я буду чай.

- «Чай какой, черный, зеленый?

- Обычный чай.

- Из пакетика можно?

- Можно».

Я раскрыл объятия, Машка ткнулась губами мне в щеку.

- Я люблю тебя, - прошептали мы одновременно.

Мы целовались так долго, что Нуби недовольно заворчал.

- Прогони собаку, - сказала Маша. – Я хочу здесь и сейчас.

- Это твоя собака, ты и прогоняй, мне она не мешает, - я смахнул со стола всю посуду.

Анубис испуганно выскочил из кухни.

- Черт, моя любимая вазочка, - прошептала Машка, ложась на стол.

- Черт с ней, - я задрал ей юбку (не вазочке).