Цивилизация. Перелом.

Двое слуг, глухо шурша ногами по опавшей листве, остановились на небольшой поляне. Здесь, в самой чаще, где «лунный» свет пробивался лишь жалкими лоскутами, они молча сбросили мешки с плеч. Раздался мягкий, но тяжелый стук. Они постояли ещё пару секунд, переглянулись, и так же беззвучно, как пришли, растворились меж деревьев, возвращаясь к поселению.

Я начал анализировать увиденное, не понимая одного странного факта: а какой смысл оставлять всё это в лесу?! Это было странно для такого недоверчивого циника, как Заргас. Здесь не было ни тайника, ни даже ямы. Только груда мешков на земле.

Значит, это лишь промежуточная точка. Перевалочный пункт. Истинное хранилище — где-то здесь, но его увидят только избранные. Вернее, один-единственный избранный.

Прижался к шершавой коре дерева, превратившись в еще один темный вырост на стволе, и не ошибся, что остался. Спустя минут десять из-за массивного бурелома, точнее — шагов на двадцать левее, возникла еще одна тень. Шаман. Он вышел на поляну, огляделся и, убедившись, что слуги ушли, подошел к мешкам.

Я не двинулся с места, затаив дыхание. Старик, взвалив один тюк на плечо с удивительной для его возраста легкостью, направился обратно к бурелому. Его фигура растворилась в черноте за валежником. Значит, там был вход. Не дупло, не пещера — слишком банально для Заргаса. Возможно, под самим буреломом. Или за ним.

Он вернулся за вторым мешком, потом за третьим. Я считал в уме. Пять. Пять туго набитых узлов. Мой внутренний голос уже прикидывал, сколько всего можно уместить в пяти здоровенных мешках.

«У него там явно целое состояние, — подумал я. — Надеюсь, что-то действительно ценное, что пригодится мне в будущем!»

Но какие бы мысли не бродили в моей голове, я понимал одно: с тем, что я там найду сегодня — скорее всего можно будет купить себе целую жизнь в городе, причем жизнь хорошую, а не жалкое существование беглеца».

Я дождался, пока шаман скрылся с четвертым мешком. Думал, пойти…, но быстро избавил себя от этой навязчивой мысли. Идти за ним следом прямо сейчас — верх глупости. Он мог остановиться, прислушаться. Но если подождать, когда он понесет последнюю ношу… Он будет сосредоточен на тяжести, на завершении задачи. Мысленно он уже будет там, в своем тайнике, раскладывать сокровища. Именно тогда его бдительность должна притупиться.

Мысленно и с юмором, я уже представлял, как отчитываю самого себя за эту авантюру.

«И ради чего? Ради мешков с сушеными лягушачьими лапками? Может, он просто вывозит мусор?»

Но нет. Слишком таинственно, слишком расчетливо для мусора. Это пахло настоящим делом.

Он появился в очередной раз, подошел к последнему мешку. В лунном свете, пробивавшемся сквозь кроны деревьев, его лицо не выражало — ни усталости, ни напряжения. Он был сосредоточен, как жук-навозник, который только что слепил шар из дерьма и вот-вот, начнёт его катить.

Заргас наклонился, вновь взгромоздил ношу на спину и, слегка сгорбившись под тяжестью, зашагал к бурелому.

Вот сейчас!

Я отлип от дерева, став частью «плывущей тени». Двигаться нужно было не за ним, а параллельно, чуть сбоку, используя каждое дерево как укрытие. Ноги сами находили твердые участки земли, минуя сухие ветки. Я благословлял темноту и собственный темный наряд.

Он не свернул за бурелом, как я ожидал. Он обошел его и, кажется, просто уперся в сплошную стену молодых деревьев. И тут, совершив несколько странных, скользящих шагов, будто повторяя давно заученный танец, он… провалился.

«Чё-чё?! Эй! Какого чёрта?!»

Нет, не провалился. Его силуэт просто растворился среди стволов. Я замер, прижавшись к дереву, не веря своим глазам.

Магия?

«Да я свою жопу сожру, если в мире есть магия…»

Иллюзия?

«Тоже херня…»

Я подошёл ближе, до самого края бурелома, и затаился. Минуту. Две. Тишина. Он ещё не вернулся. Значит, его тайник был где-то тут, в двух шагах от поляны.

Наконец, в чаще снова зашевелилась тень. Шаман вышел на поляну без мешка, потянулся и странно хрустнул костяшками. Он обвел пустое место взглядом и потёр руки.

«Тащил, тащил, вот и дотащил, старый хрыч, — ядовито подумал я. — Теперь домой, пить чай с печеньем и планировать, когда и где ты укуришься».

Заргас не спешил уходить. Он замер на месте, и его голова медленно повернулась в сторону моего укрытия. В тот же миг по моей спине прошлись мурашки. Он что, услышал? Учуял?

В следующую секунду он просто громко крякнул, сплюнул в сторону и, наконец, неспешной, развалистой походкой зашагал прочь, к поселению. Я выдохнул только тогда, когда даже шорох его шагов полностью растворился в ночном лесу.

«Ну что, знаток тайных ходов, — мысленно обратился я к себе. — Теперь твой выход. Или ты так и будешь сидеть, обнимаясь с деревом?».

Я выждал еще несколько минут, пока шорох его шагов окончательно не растаял в ночи. Сердце колотилось о ребра с глухим, настойчивым стуком. Сосчитал до ста, медленно, растягивая секунды. Потом ещё до ста пятидесяти — для верности. Лес вокруг замер, будто и сам ждал моего решения. Я оттолкнулся от дерева.

Подойдя к тому месту, где исчез шаман, я сначала ничего не понял. Передо мной была лишь чащоба — плотная стена молодых деревьев, ветви которых были будто бы переплетены между собой. Я протянул руку, и пальцы уперлись в жесткие, мокрые от росы ветви. Никакого прохода. Суеверный холодок пробежал по спине.

«Сим-сим, откройся! Сим-сим… отдайся!»

Я ещё раз обошел груду бурелома и оказался перед той же самой стеной молодых деревьев. Вплотную они казались совершенно непроходимыми, чащей в человеческий рост. Но, приглядевшись, я заметил: два ствола стояли чуть дальше, чем остальные, образуя едва уловимый темный промежуток. Под ногами, в слое листвы, угадывалась узкая, слабо утоптанная тропка. Именно сюда он и шагнул.

Повторив его «танец» — боком, почти протискиваясь между стволами — я ощутил, как за спиной смыкается живая стена. Пройдя три шага, я уперся в каменную глыбу, поросшую мхом. Тупик. Но справа, за нависающим корнем старой ели, зияла чернота. Это не было дуплом. Это была щель, низкий и узкий лаз в землю, искусно прикрытый самой природой и, вероятно, руками шамана. Отсюда, видимо, и выкопанную землю и камни растащили, чтобы не было видно свежего грунта.

От входа тянуло сырым, холодным воздухом и чем-то еще — сладковатым, терпким запахом трав.

Я засунул руку в черноту входа. Пальцы скользнули по холодной, сырой земле, нащупали выступ корня, а дальше — пустоту. Глубина была приличной. Спуститься в темноту, не видя дна, было чистым безумьем. Я отполз от щели, сел на корявый валежник, вытирая грязь о штанину. Теперь всё встало на свои места. Шаман таскал мешки не в пещеру, а в подземное хранилище. Вход был настолько узким, что пронести туда сундук или ящик было невозможно — отсюда и мешки. Удобно и гениально просто. Заргас физически не мог бывать здесь часто — только чтобы пополнить запасы или забрать часть. Значит, клад копился годами.

Сейчас внутри лежало пять свежих мешков, доверху набитых чем-то плотным и, судя по легкости шамана, не слишком тяжелым. Но что именно? Монеты? Самоцветы? Или, как ехидничал внутренний голос, кипы старых свитков и пучки целебных кореньев?

Я встал, снова подошел к щели. Запах был явственным — смесь сырой глины, перегноя и той самой сладковатой сушеной травы. Возможно, чем-то, что напоминало мне мяту или чабрец. Значит, небольшая часть содержимого точно была растительного происхождения. Но шаману не нужны тонны травы.

Явно, траву тут для того, чтобы всякого зверя отогнать. Может лис, может моронов, или ещё кого…

Но всё же… Рассвет наступит не скоро, а лезть в чёрную яму без света значило сломать шею или напороться на что-либо. Да и Заргас мог вернуться — проверять, не оставил ли следов, не притаился ли соглядатай. Находиться здесь дальше было опасно. Я отступил и стал пробираться обратно к поселению.

Я лихорадочно соображал… мне нужен был свет. Что-то маленькое и не дымное. В поселении можно было взять масляный огарок или, на худой конец, сделать факел из смолистой ветки. Но это — внимание. Лучше всего дождаться дня и под видом сбора дров или трав осмотреть место при солнечном свете.

Хотя нет — тоже бред. Главное, что я знал: у Заргаса есть свой тайник, и там явно что-то покруче, чем лоскут ткани, кусок мяса или слезы девственницы. Что-то, что можно хранить долго.

Добравшись до опушки, я оглянулся на спящий лес. Поляна с буреломом теперь казалась не просто точкой на карте, а вратами. Глупыми, глиняными, пахнущими кореньями вратами к чему-то большему. Я повернулся и пошел к поселению, чувствуя привкус азарта.

«Я знаю где ты прячешь золото, старый укуренный гоблин… и когда придёт время, ты вдруг осознаешь — что у тебя ничего нет. Если, конечно, не сдохнешь раньше!»

***

Прошло два дня. Два дня внешнего спокойствия, за которыми скрывалась лихорадочная работа ума. Я вел себя как примерный, немного туповатый помощник, с энтузиазмом готовящийся к первой в жизни поездке в каменную деревню.

А вот Айя в последние дни вела себя странно. Она то замирала посреди хижины, уставившись в стену, то вдруг принималась нервно перекладывать вещи в моем походном мешке, который я собрал в тот же день, когда узнал, где тайник у шамана. Ее обычная уверенность дала трещину. Она отмалчивалась, отвечала невпопад и несколько раз за день просто исчезала, не сказав ни слова.

Впервые я нашел ее недалеко у дома, где она, стиснув черенок ведра до побелевших костяшек, о чем-то горячо шепталась с двумя девушками из поселения. При моем приближении разговор резко оборвался, и подруги Айи быстро ретировались, бросив на меня быстрый, не то испуганный, не то виноватый взгляд. Сама же она повернулась ко мне с натянутой улыбкой, в которой читался неприкрытый страх.

— Ты что, готовишь заговор? — пошутил я, беря у нее подобие ведра.

Айя не засмеялась. Она лишь провела ладонью по моему рукаву, будто смахивая невидимую пыль, и сказала, глядя куда-то мимо меня:

— Нет, дорогой муж.

Так же, я, наконец, познакомился с теми, с кем предстояло идти в каменную деревню — мастерами Борк и Эрном. Мужики оказались дельными, спокойными и, что было важнее всего, абсолютно обычными. Они говорили о предстоящем пути без тени таинственности, лишь как о рутинной, хотя и дальней, поездке за инструментом и заготовками для какой-то печи и за ножами для тканей.

Их жёны, когда я видел их вместе, вели себя просто… ясно, по-человечески. Никаких замерших взглядов в стену, никаких нервных перебирании вещей. Они выглядели жизнерадостными и нормальными.

На фоне этой нормальности поведение Айи резало глаз еще острее.

Ночью, я попытался заговорить с ней напрямую. Спросил не нужно ли отложить поездку? Мол, не в ней ли дело? Но Айя быстро покачала головой, уставившись в огонь.

— Всё нормально, — сказала она глухо. — Просто первая разлука. Глупости.

Но это были не глупости. Её «нормально» звучало как заученная молитва, за которой скрывалась настоящая буря. Я видел, как дрожали её плечи…

Зато внимание Мироса я стал замечать всё чаще. Походный Вождь будто специально попадался навстречу, и его тяжёлый, изучающий взгляд буквально впивался в меня. Он не спрашивал ни о чём, просто смотрел, будто я у него деньги спёр или подворовывал муку из общего амбара.

Я кивал ему как ни в чём не бывало, но одна мысль пробивала этот настрой насквозь: если он или кто-то другой тронет Айю, пока меня не будет… Я мысленно разводил руки в стороны, представляя, как отрываю ему яйца. Не знал ещё, как именно я это сделаю, но клялся себе — найду способ. Обязательно.

На последний, в третий перед поездкой вечер, моё терпение лопнуло. Я застал её у очага, где она в сотый раз перебирала содержимое моего мешка, хотя всё было уложено ещё дня два назад.

— Хватит, Айя, — сказал я тихо, садясь напротив. Огонь освещал её лицо, делая резкими тени под глазами. — Говори. Что происходит? Это из-за поездки?

Она вздрогнула, словно я вылил на неё ушат ледяной воды. Долгое время она смотрела на пламя, облизывая пересохшие губы, будто подбирая слова.

— Каменная деревня… — начала она наконец, и голос её был чужим, натянутым. — Это не просто городище, где меняют кожу на соль. Ты должен понимать. Это совсем другой мир.

Она замолкла, и я не стал её подгонять. Потом она заговорила снова, медленно, вглядываясь в моё лицо, словно проверяя, понимаю ли я цену каждого слова.

— Наши мужчины ходят туда раз или два в год. И каждый раз они возвращаются… с кем-то…

— Ого, — я искренне удивился. — Ты думаешь, что я…

— Они возвращаются не просто… просто, — перебила она меня. — Другими! А иногда и не одни, — её голос упал до шёпота, и она наклонилась ко мне через очаг. — Там живут не так, как мы. Женщины там ходят с красивыми лицами, смеются громко на улицах, смотрят мужчинам прямо в глаза. Их дома из камня, они спят на подушках, набитых птичьим пухом, и пьют напитки, от которых кружится голова и теряется воля. И они… они как будто ловят наших мужчин в силки. Красивыми тканями, сладкой едой, разговорами о вещах, которых мы здесь не знаем.

Она отвернулась, чтобы сгрести угли кочергой, но её рука дрожала.

— Моя подруга, Нури… её муж после третьей поездки сказал, что его душа затосковала за простором каменных стен. Он ушёл туда насовсем. Бросил её с двумя детьми. И он не единственный. Каменная деревня забирает сильных мужчин! Не воинов! Сначала ты идешь за солью и знаниями. А потом понимаешь, что уже не можешь дышать этим лесным воздухом, что он для тебя густ и тепел, а стены родной хижины давят.

Я молчал, слушая. Теперь её странное поведение обретало хоть какую-то логику. Это была не ревность к конкретной женщине. Это был животный, первобытный страх перед целым миром, который мог увести меня, растворить в себе, стереть того человека, за которого она выходила. Её мир был здесь, в хижине у очага, рядом со мной, в этой сраной деревне с придурком шаманом. А там — каменный лабиринт, способный украсть душу.

— Я не муж Нури, — твёрдо сказал я, ловя её взгляд. — Меня не прельстят ни подушки, ни сладкие напитки. Я иду туда за тем, чтобы найти знания, посмотреть мир, и понять торговлю. И я вернусь. За тобой.

Айя смотрела на меня с такой мукой и надеждой, что сердце сжалось. Она что-то бормотала, гладя свой плоский живот — и вдруг замерла, осознав, что выдала себя. Я заметил этот жест. Воздух вокруг нас застыл, стал густым и тяжёлым. Тишину разрывало только потрескивание поленьев.

— Айя? — произнёс я, и собственный голос прозвучал глухо, будто из соседней пещеры.

Она медленно подняла на меня взгляд. В её выражение лица была буря — паника, отчаяние, стыд и какая-то дикая, ликующая радость. Она попыталась что-то сказать, но только беззвучно пошевелила губами. Потом, сдавленно выдохнув, положила мою ладонь себе на живот и прижала её своей, холодной и влажной от волнения.

— Ты вернёшься, — прошептала она, и это прозвучало не как просьба. — Ты должен вернуться! Потому что теперь, тебя буду ждать не только я…

Огонь в очаге вспыхнул, осветив её бледное лицо, а моё сознание на секунду провалилось в абсолютную, оглушительную пустоту. Все планы, все расчёты, весь притворный энтузиазм — всё разлетелось в прах.

Осталось только это: её дрожащие руки, прижимающие мою ладонь к тайне внутри неё, и оглушающий грохот собственного сердца, выбивающий в висках один-единственный, невероятный и пугающий ритм:

«Отец. Отец. Отец».

Я чувствовал под ладонью плоский, еще ничем не выдающий себя живот, но казалось, будто я прикоснулся к самой сердцевине мира, к чему-то раскаленному и священному. Весь шум в голове — планы, осторожность, притворство — сменились оглушительной тишиной. А в ней пульсировало только это новое, чудовищное и прекрасное знание.

Отец! Я буду отцом!

Во мне не было той умильной нежности, о которой пишут в книгах.

Был шок. Глубокий, животный страх, от которого свело желудок. И поверх него — яростная, всесокрушающая волна ответственности, что разом смела все остальные чувства. Этот ребенок, это будущее, теперь было главной точкой на карте. Важнее тайника шамана, важнее каменной деревни, важнее моего прошлого мира.