Codex Luminaria

Аэль лежала неподвижно в зеркальной камере. Её тонкое тело утопало в вогнутой нефритовой чаше, которую в архивных книгах называли “ложе забвения”. Оно будто обещало комфорт, но на деле лишь усиливало чувство изоляции. Кислотно-оранжевый свет от рунических линий на потолке стекал по каменным аркам над головой, отражался на лунном стекле и мраморных стенах зала Ритуала Очищения. Едва слышный резонанс исходил от самой камеры. Всё вокруг олицетворяло тотальный контроль Протокола.

Очиститель — молодой рядовой из касты Речевых Проводников — склонился над камерой. В белоснежной накидке с вышитым глазом он казался частью интерьера: безликим, беззвучным, лишённым индивидуальности. Лицо его не выражало эмоций, движения были чёткие и ритуальные, как будто он исполнял древний обряд. Он ещё раз проверил, плотно ли закреплены тонкие ветви Рунной лозы на висках Аэль.

— Всё потоки замкнуты, — произнёс он, дотрагиваясь до кристалла связи на запястье. Его голос, обвитый в рунический импульс, проскользнул по светящейся нити в контрольный зал. Затем, не проронив ни слова, сотрудник развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась бесшумно, будто и не существовала. Теперь Аэль осталась одна в огромном помещении, среди десятков пустых камер. Казалось, что даже воздух здесь застывал как в забытом храме.

За полупрозрачным гравированным стеклом, отделяющим зал от наблюдателей, стояли три фигуры. Двое — в белых мантиях — не отрывали взгляда кристаллических панелей, сосредоточенные, словно часть живой машины. Третий, в безупречно скроенной униформе цвета графита с вплетенными красными световыми нитями, держался чуть в стороне. Его высокая фигура выделялась на фоне остальных: прямая спина, руки за спиной, взгляд, впившийся в камеру, как прицел.

Его присутствие свидетельствовало о повышенной важности процедуры. Протокол не направлял представителей столь высокого ранга без веской причины. Повторное Очищение — крайне редкое явление, допускаемое только при выявлении серьёзных отклонений в речевой структуре субъекта. Первый ритуал, проведённый восемь лет назад в рамках массовой инициации шестнадцатилетних, оказался неполным: спустя годы система зафиксировала у Аэль активность нестабильного речевого фрагмента.

Он включал слова, находящиеся под строгим запретом: «удивительный», «яркий», «индивидуальный», и, наконец, одно из наиболее опасных — «детство». Последнее вызывало глубокий эмоциональный резонанс и активировало память, связывающую личность с дореформенным миром. Детство допускалось лишь как фоновое воспоминание, но не как осознанная, ценностно окрашенная часть внутреннего опыта.

Очищение должно было устранять подобные следы, поддерживая концепцию, согласно которой Протокол — это очищенная от эмоционального хаоса, рационализированная модель мира. Всё, что отсылало к эпохе до Протокола — мифы, магия, свободные ассоциации, — классифицировалось как потенциальное отклонение. А воспоминания, способные вызывать чувство тоски, привязанности или внутренней яркости, считались признаком заражения. Их необходимо было удалить, чтобы сохранить внутреннюю стерильность сознания и соответствие норме.

Аэль на миг сжалась внутренне. Её пальцы едва заметно дрогнули, но она быстро взяла себя в руки. Страх — это импульс. А импульс — это искажение.

— Протокол сто двенадцать активирован. Оставайтесь неподвижны. Смотрите вперёд, — раздался голос в камере. Он звучал, как резонансом в камне: давящий и неестественный.

Аэль ощутила лёгкое покалывание. Рунная лоза засветилась синим, словно активировалось магическое заклинание. Внутри начали развязываться узлы памяти, ритмы Протокола – магического устава реальности – пульсировали по всему телу.

Её взгляд застыл в одной точке. Дыхание стало ровным, как у спящей. Но внутри — шторм. Внутри — борьба.

Тишину стерильного зала вскоре заполнил низкочастотный гул. Он нарастал, заполняя всё пространство и мысли Аэль. Она чувствовала, как что-то — как сама себя — вырывают изнутри, вытаскивая крупицы прошлого одну за другой.

Всё казалось привычным. Аэль не боялась. Её взгляд был спокоен, зрачки чуть расширены — не от страха, а от сосредоточенности. Она подчинялась приказам Протокола без колебаний, будто была частью чётко отлаженных приказов.

Камера тихо гудела, мягкие импульсы вибрации едва ощущались сквозь кресло, словно дыхание самой системы. На стенках замкнутого пространства сменялись абстрактные узоры: пульсирующие круги, линии, превращающиеся в пятна, фантомы распадающихся образов. Это был привычный фон ритуала — визуальный шум, призванный отвлекать сознание и ускорять процесс забвения.

Её лицо оставалось неподвижным, только уголки губ едва заметно дрогнули — почти невидимая реакция на внутренний дискомфорт.

Но вдруг… танец исчезающих образов дрогнул. На краткий миг один из фантомов застыл, словно призрак, вглядывающаяся в неё в ответ. Неясные силуэты и обрывки мыслей, которые должны были исчезнуть, теперь цеплялись за края сознания, мерцая, пульсируя и отказываясь исчезать.

— Продолжайте смотреть перед собой. Показатели в норме, — раздался ровный, безэмоциональный голос в камере. Он будто не замечал, что внутри что-то идёт не так.

Аэль нахмурилась. Маленькая складка прорезала её лоб. Глаза сузились, дыхание стало чуть прерывистым. Такого не было во время её первого ритуала Очищения. Она почувствовала, как тревога шевельнулась в груди, словно холодная змея. Неужели они что-то изменили? Или с ней происходило нечто иное?

В прошлый раз всё было произошло быстро и без заминки: спокойное погружение, исчезновение воспоминаний, лёгкая пустота. Она даже не помнила, как вышла из камеры. Но сейчас… всё было иначе.

Она заставила себя сосредоточиться, но узоры продолжали искажаться, будто сама камера оживала. Линии превращались в спирали, спирали — в лица. Некоторые она узнавала. Себя в детстве. Женщину с пустыми глазами и сияющим шаром в руках. Мужчину в чёрной маске.

Внезапно сознание Аэль вспыхнуло. Яркие, насыщенные образы вырвались из темноты и всполохами пронеслись перед её внутренним взором. Это был не Сектор Вертис. Не белые мраморные стены. Не Протокол.

Символы — чёткие, геометрически выверенные — начали прорастать сквозь хаос. Они не исчезали. Они жили. Пульсировали. Сияли мягким, медовым светом. Эти символы… это были руны. Некоторые из них — из Кодекса. Запретные. Уничтоженные в архивах. Другие — вовсе незнакомые.

Губы Аэль беззвучно шевельнулись. Она будто читала их, не осознавая как.

«Кодекс — это яд для разума», — так учили её при поступлении. Но этот «яд» ощущался живым, притягательным. Каждая руна — как огонь в темноте. Она не могла отвести взгляд. Каждая клеточка её тела отзывалась на их ритм.

Одновременно с рунами в её поле зрения появились тени. Не лица. Не фигуры. А присутствия. Людские очертания с пустыми глазами скользили у границ восприятия. Они не издавали звуков. Они не угрожали. Но от них веяло древней тайной, что не имела названия.

Сердце Аэль учащённо забилось. Её дыхание стало поверхностным. Пальцы сжались в подлокотниках капсулы. Тело выдавало то, что разум пытался скрыть.

Она подумала, что, возможно, уснула — ритуал нередко вводил в лёгкое трансовое состояние. Но эта картина… слишком яркая, слишком реальная.

Когда видение достигло пика, её грудь вздрогнула. Обжигающее тепло расползлось изнутри, распространяясь по коже чуть ниже ключицы. Это не была боль. Это был зов. Интенсивный прилив энергии.

Аэль вскрикнула — беззвучно. Рот её приоткрылся, но горло не издало ни звука.

Под кожей проявился узор. Руна. Она пульсировала. Билась в унисон с её сердцем. Светился знак, которого не должно было быть.

Руны — древние знаки силы, появлявшиеся на теле человека ещё задолго до появления Протокола — обладали магической природой, способной как разрушать, так и создавать. Эта энергия была первородной, связанной не с волей, а с самим дыханием мира. Именно ей Протокол никогда не смог противостоять полностью.

После подписания Контракта в 1-й год эры Протокола всё, что ранее подчинялось Кодексу — устоявшейся системе рунных законов и смыслов — было подавлено, расщеплено и разбросано. Реальность стала фрагментированной, как разбитое зеркало, где каждое отражение больше не знало, кем оно было изначально.

Магию подменили управляемыми структурами: волшебные механизмы, питаемые эфириумом и металлом. Их создавали, чтобы контролировать силу рун, обуздать то, что ранее текло в жилах мира свободно. Но даже теперь руны продолжали проявляться — в людях, в тенях, в трещинах между протокольными слоями. И каждый такой случай считался отклонением.

За пределами капсулы два низкоранговых сотрудника равнодушно следили за приборами. Их лица — каменные, дыхание — ровное.

— Показатели стабильны. Процедура завершена, — монотонно произнёс один. Он даже не поднял глаза.

Они не видели пульсации. Не чувствовали жара. Для них руна не существовала. Но для Аэль — она стала началом.

Но Вайр, Хранитель Речи, видел иное. Его Руна Верис на виске едва заметно пульсировала, а Руна Дихос на предплечье, словно отголосок его собственной невысказанной борьбы, горела ледяным огнем. Он видел вспышку руны, которая на мгновение разорвала ткань реальности Протокола.

Сообщить об этом значило бы приговорить к немедленному устранению Руны, а скорее всего, и к устранению Аэль Но скрыть... Скрыть значило бросить вызов всей системе, в которую он верил. Учитывая его высокий кастовый статус, не подчиниться было безумием. Однако то, что он увидел сегодня, не поддавалось никаким объяснениям. Руны никогда не проявлялись во время Очищения, напротив, некоторые из них исчезали.

С другой стороны, он хотел понять, что это за сила, способная прорвать самый совершенный контроль Протокола. Даже находясь в контрольной рубке, вдали от Гласариума, Вайр чувствовал присутствие Протокола. Как будто взгляд Силаса мог прорезать стекло, а холодный голос Алары уже звучал в его голове: «Ты допустил отклонение».

Ему требовалось время, чтобы обдумать это. Импульсивные поступки подрывают доверие, – напомнил он сам себе. Вайр тактично кивнул Очистителям, подтверждая завершение рутины, и вышел из помещения. Глубокий гул аппаратуры стих, капсула Аэль с легким шипением открылась, и прозрачные стенки медленно втянулись внутрь.

Кресло разжало тиски, и Аэль, бледная, но с новым, странным сиянием в янтарных глазах, наконец смогла пошевелиться. Она повернула голову и мгновенно почувствовала, что взгляд того, кто был в графитовой униформе, исчез. Аэль успела увидеть его стремительный, почти неуловимый уход.

Сотрудники, выверенными и механическими движениями, принялись снимать ветви лозы с её тела. Мысли Аэль путались, она тревожно пыталась вспомнить, был ли кто-то, кроме двух Очистителей, во время её первого ритуала. Но вместо этого в её сознании предстал образ Ткачихи с покрытой головой, выписывающей в воздухе две Руны, значения которых она не знала.

***

Аэль медленно брела по коридорам здания Очищения, едва ориентируясь на голубые линии рунного света, которые плавно текли вдоль каменных стен. Над головой мягко мерцали цветы флюарисы, переливающиеся медово-оранжевым, – так система сигнализировала об окончании ритуала. Шаги отдавались глухо, будто сама архитектура впитывала звук. С каждым поворотом она чувствовала себя всё менее реальной — как будто оставалась в полусне.

Очистители лишь указали направление к комнате отдыха и тут же вернулись к своим обязанностям. Их движения были выверены и безличны, словно управлялись внутренним механизмом. «Нянчиться с очищенными не входит в их спектр услуг», — подумала Аэль, и сама удивилась формулировке. Слова всплывали легко, с неожиданной живостью. Мысли словно пробуждались, будто кто-то отпер внутренний шлюз. Руна под ключицей отзывалась лёгким покалыванием.

Аэль попыталась сохранить безмятежное выражение лица. Челюсть оставалась сжата, глаза — полуприкрыты, а дыхание ровное: внешне — образцовая тишина. Она знала: Протокол вездесущ. Даже малейшая мимика могла быть считана как отклонение. Теперь всё будет по-другому. Конечно, Протокол постарается, чтобы всё осталось как прежде. Он всегда стремится к самовоспроизводству. К цикличности. К стиранию всего, что выходит за пределы. Но внутри Аэль что-то сопротивлялось. Словно в глубине сознания проросла тонкая нить, пульсирующая светом — невыразимым, но живым.

За последним поворотом она заметила стеклянную дверь, за которой клубились ярко-зелёные растения. Оттуда доносился шум природы: журчание воды, щебет птиц. Аэль вошла в комнату отдыха. Её окутал выразительный запах эвкалипта и бергамота — ароматизированный сигнал успокоения, встроенный в протокольную систему реабилитации. Протокол напоминал повсюду: он не враг. Он заботится. Он лечит.

Мягкое давление — затем облегчение. Давление — награда. Так работала система.

— Поздравляю с успешным прохождением Ритуала Очищения, — произнёс спокойный голос, вырвав Аэль из мыслей. Перед ней стоял Каэл — высокий, слегка худощавый юноша примерно её возраста. Его непослушные светлые завитки выбивались из-под аккуратно уложенной причёски. На униформе Фиксатора Эмоций сияла эмблема Сектора Вертис — стилизованные весы, символ гармонии и баланса. Губы у него были чуть прижаты, а наружные уголки серых глаз опущены, как у человека, несущего собственную печаль. Он казался живым — слишком живым для Протокола. Аэль машинально всматривалась в него, изучала черты, задерживая взгляд дольше, чем следовало. Это тоже было нарушением.

— Вы в порядке? — обратился он к ней. Аэль ощутила, как к горлу подступает тошнота.

Голова закружилась. Всё это напоминало допрос в Гласариуме, где стены сами вытягивали правду. Что она должна была ответить? «Всё в норме, Протокол обо мне позаботится»? Или — правду: что в голове шумит, пульсирует, всплывают символы, которых она не знает, и звуки, которые не может расшифровать?

— Всё… в норме, — выдавила она наконец, стараясь говорить ровно. Голос дрогнул, но быстро выровнялся. Неизведанные прежде эмоции наполняли её — плотные, распирающие. Захотелось нервно хихикнуть, но она сдержалась. Губы слегка дёрнулись, но она тут же подавила движение.

Каэл явно не поверил ей и сделал шаг вперёд, чтобы подать руку. Его жест был слишком человечным для системы, где прикосновение регламентировалось строго по уставу.

Аэль удивилась. Брови слегка дрогнули, а пальцы невольно сжались в кулак — тело инстинктивно искало опору. Но Каэл смотрел на неё с таким участием, что отказать было невозможно. В его взгляде не было давления, только терпеливое ожидание. Было в этом что-то…

Аэль задумалась, но так и не смогла подобрать слово, которое точно бы описало странное ощущение, нарастающее в груди — будто мягкий ток прошёлся под кожей, оставляя лёгкое жжение.

Она взяла его под руку. Пальцы легли неуверенно, но Каэл не сжал её ладонь, только позволил опереться. Они молча двинулись к белой глянцевой скамейке под раскидистым деревом, растущим в самом центре зоны отдыха. Ветки его были увиты светящимися жилами — декоративный элемент, имитирующий живое, но питающийся от встроенного эфириума.

— Аэль, очень неверно с моей стороны не представиться, — заговорил он мягко, но с выверенной интонацией. — Моё имя Каэл. И, как вам известно, после ритуала Очищения вам предстоит пройти адаптацию. На это время, —он расправил плечи, и свет на его эмблеме чуть усилился, — я буду вашим куратором.

Повисла пауза. Аэль едва не застонала. Челюсть на мгновение сжалась, взгляд стал тяжёлым. Протокол ни за что не оставит её в покое.

Она всмотрелась в лицо Каэла, почти надеясь, что он окажется галлюцинацией. Но на его поясе висел характерный для Фиксаторов прибор — небольшой прозрачный корпус из кристалла с цветной шкалой. Лёгкий отблеск синего пульсировал стабильно: эмоции под контролем.

Мысль холодно царапнула изнутри. Обычные граждане проходили сканирование утром и вечером — именно так Протокол обнаружил её «отклонение» месяц назад.

Теперь, когда ей приходилось скрывать даже те чувства, в которых она сама не разбиралась, её куратором становился тот, кто будет следить за «гармонией» и «равновесием».

«Прекрасно. Просто прекрасно», — подумала Аэль и тут же осеклась. Слово показалось ей слишком живым, слишком... настоящим. Прекрасного здесь не было, но выразить свои внутренние противоречия иначе она пока не могла.

Нужно было взять себя в руки. Спина выпрямилась, плечи едва заметно откинулись назад. Осторожность — вот всё, что у неё осталось.

— Вам необходимо… — начал Каэл, но Аэль перебила его, не дав закончить:

— …посещать вас согласно графику, указанному в протоколе 112. Принято.

Каэл кивнул. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке — разрешённой нормами. И всё же в этой полуулыбке было что-то, что больно кольнуло внутри.

— Я уверен, адаптация на этот раз пройдёт успешно, — сказал он ровно, вежливо, «протокольно». — Позвольте проводить вас до вашей кабины ночного отдыха. Вам назначена новая должность в Секторе Либра. Я буду сопровождать вас завтра. А пока — вам разрешено отдохнуть и продлить сон на два стандартных часа.
«Поспать подольше. Великолепно. Пусть мне приснятся яркие сны, мы их зафиксируем и отправим на Очистку снова. И так до тех пор, пока от меня не останется ничего». Поток мыслей в голове Аэль не прекращался. Он был тревожным, но странно живым — впервые за долгое время.
— Благодарю за службу Протоколу, Каэл, — произнесла она сдержанно. Слова дались легко, но внутри всё сжалось. Будто произнесла не формулу благодарности, а собственное предательство.

Ей предстояло узнать о себе много нового.