Crossout: Ржавчина и кровь

Рассвет над Пустошью был не ласковым светом, а медленным, неохотным размыванием кромешной тьмы в грязно-серые, потом желтовато-рыжие тона. Солнце, поднимаясь над бескрайними дюнами и горами металлолома, казалось огромным мутным шаром, лишенным тепла, только света. Его первые косые лучи пробивались сквозь щели в прогнившем куполе ангара №7 – «Железного Гнезда». Они высвечивали мириады пылинок, вечно витающих в воздухе, густом, как суп, от запахов: едкой солярки, раскаленного металла, старой смазки, пыли, въевшейся во все, и вечного, неизбывного запаха ржавчины. Где-то с ритмичностью больного сердца капала вода, попадая в лужицу масла.

Я проснулся не от света, а от знакомого, пронзительного треска в висках. Старый имплант – кусок дешевой кибернетики, вживленный когда-то для связи со сканерами первой моей «боевки» – реагировал на скачок напряжения в сети ангара. Болела голова, ныло все тело после вчерашней вылазки в сектор «Когти» – неудачной попытки отбить у «Песчаных Крыс» пару ящиков с приличными болтами. Сорвался, еле унес ноги, вернее, колеса «Жука».

Скрипнула фанерная перегородка, отделявшая мою «клетушку» от соседней. Проснулась Лира. Ее лицо, изборожденное шрамами – памятью о встрече с осколочной гранатой «Огнеходов» два года назад, – было каменной маской. Но в глубоко посаженных глазах светилась привычная, въевшаяся в душу усталость. Она чиркнула зажигалкой, поджигая самокрутку из сухих, горьких листьев местного чахлого кустарника. Дымок, едкий и терпкий, смешался с общим ангарным букетом.

«Твой Жук сегодня заурчит? Или опять будешь ныть, как старуха, про тросик?» – ее голос был хриплым, как скрип несмазанных петель.

Я сел, кости похрустывали. Достал из-под койки – ящика из-под снарядов, заваленного тряпьем – замусоленную алюминиевую флягу. Плеснул теплой, мутной воды в лицо. Грязь потекла ручейками. «Найду. Или сделаю из твоей старой портянки», – буркнул я, разминая затекшие руки. Ладони – вечная карта ссадин, мозолей и въевшегося мазута, который не брало даже самое едкое мыло, добытое с риском для жизни в развалинах химзавода.

За стеной послышался возня, лязг металла и взволнованное сопение. Это юнец по кличке «Гайка» уже копошился вокруг своего детища. Его «клетушка» была больше похожа на свалку запчастей, в центре которой возвышался… ну, пока это было сложно назвать машиной. Три кривых колеса от детского велосипеда, приваренная к стальной раме старая аккумуляторная батарея (для веса, как он утверждал), руль от мотоцикла и… огромная, ржавая дрель, закрепленная на штыре спереди. Его первая «боевка». Он назвал ее «Буравчик». Глаза Гайки горели фанатичным огнем веры, который я давно растерял где-то на пыльных аренах и в перестрелках на Свалке. Я помнил этот огонь. Скоро его потушат первые потерянные детали, первая кровь на песке, первый страх, сковывающий руки. Но пока он верил, что эта груда хлама сделает его Бродягой, а не просто мясом для дробилок или мишенью для рейдеров.

Железное Гнездо просыпалось. Как огромный ржавый зверь, потягивающийся после сна. Загрохотал вибропресс в дальнем углу – старик Марлоу начал сплющивать вчерашние трофеи в аккуратные слитки металлолома для рынка. Зашипела где-то сварка – кто-то латал пробоину. Послышался визг болгарки, режущей металл, и поток матерных ругательств, когда резак заклинило.

Моя машина стояла в отведенном мне углу, под капающей трубой, которую я уже давно перестал замечать. «Жук». Низкий, угловатый, неуклюжий, как и его тезка. Кабина – содранная когда-то с разбитого грузовика «Инженеров», вся в вмятинах от пуль и осколков, залатанная кусками бронелиста разной толщины и цвета. Броня корпуса – настоящий квилт выживания: пластины от старого холодильника, обрезки корабельной обшивки, рифленый лист с какого-то станка, все сварено внахлест, с отчаянной надеждой на защиту. Ходовая – четыре крепких, неказистых колеса с глубоким протектором, снятых с брошенного вездехода. Оружие – два пулемета «Пчела», снятых с разбитого вертолета времен Катаклизма. Не мощные, но надежные и не жрущие много энергии. Их стволы были протерты до блеска тряпкой. Это был не просто транспорт. Это был мой дом на колесах, моя крепость, моя кожа. Выносливый, как таракан, давший ему имя. И такой же неказистый.

Я подошел к «Жуку», похлопал по теплой еще от вчерашней работы кабине. «Ну что, старик, потерпим еще?» Залез под брюхо, проверил крепления, шланги. Все держалось, но изношено до предела. Нужен был тот самый тросик дросселя – старый лопнул вчера, еле дотащился на «подсосе».

«Механик! Механик, глянь!» Гайка выскочил из своей кучи металла, лицо перемазано сажей. «Шаровую не разбило? А? Когда в поворот вхожу, передок так и норовит сложиться!»

Я вздохнул, ощущая знакомую боль в колене от старой травмы – когда мою первую машину перевернуло взрывом мины. Присел рядом с его «Буравчиком», костяшки хрустнули. Конструкция была ужасающе хлипкой. «Сносит? Еще бы. Тут вся нагрузка на этот штырь ложится, – ткнул я пальцем в место крепления дрели. – А опоры – фикция. Вот этот лом отрежь… вот так… и привари сюда и сюда, под углом. Укрепит. И бронепластину спереди хоть кусочек прилепи, а то тебе любая шальная пуля аккумулятор пробьет, и ты – пешеход. Мертвый пешеход».

Гайка слушал, разинув рот, кивая с преувеличенной серьезностью. Его руки дрожали от возбуждения. Работа закипела с новой силой. Звенели ключи, шипела сварка (искры летели во все стороны, Гайка визжал, когда одна попала на руку), раздавались его восторженные возгласы и мои ворчливые замечания. Запах озона, горелого металла и пота смешивался с густым, тяжелым дымом от печки-буржуйки, стоявшей посреди ангара. На ней Лира варила утреннюю «похлебку» – мутную жидкость с плавающими кусочками тушенки неизвестного происхождения, сушеными кореньями и горстью какой-то крупы, добытой бог весть где. Этот запах – тушенка, дым и металл – был запахом нашего утра. Нашей жизни.

К полудню Железное Гнездо гудело, как потревоженный улей. Ангар был не просто жильем – это была крепость, мастерская, склад и социальный центр в одном ржавом флаконе. Пространство между «клетушками» и машинами заполняли верстаки, сваленные кучи запчастей, бочки с водой и топливом, связки проводов, подвешенные к балкам, словно лианы в джунглях.

Самый живой уголок был у массивных, скрипучих ворот – импровизированный рынок. Тут сновали десятки людей. Старуха Магда, вечно закутанная в платок цвета грязи, торговалась за патроны калибра 7.62, предлагая взамен грубо сшитые из брезента портянки и бутылки с мутноватой, но фильтрованной водой. Ее сын погиб на Арене месяц назад, сгорев в своей перевернувшейся «боевке» во время Клановых разборок. Но она держалась, пряча боль за бесстрастным лицом, ее руки, узловатые от артрита, ловко шили и чинили одежду. Рядом суетился Тощий Ленни – местный спекулянт с вечно бегающими глазами. Он скупал у вернувшихся с вылазки Бродяг трофеи за гроши – пару банок краски, связку проводов, ящик с болтами – чтобы потом перепродать с наценкой в Крепости, большом укрепленном поселении дальше на востоке. Его боялись и презирали, но терпели – он был связью с «большим миром», привозил иногда лекарства, редкие инструменты, спирт.

«Слышь, Механик!» – крикнул мне Кривой Дэн, чистивший ствол своего дробовика на обрубке рельсы. «Говорят, вчера на Старой Эстакаде Когти с Ржавыми Шестернями схлестнулись! Ядро Шестеренок – тот здоровяк на Молоте – в утиль списали! От Когтей тоже двоих недосчитались!» Новости здесь распространялись быстрее радиоволн. Каждая стычка, каждая потеря, каждый удачный налет – все становилось предметом жарких обсуждений, предупреждением или поводом для новой вражды.

Гул голосов, ругани, смеха, визга детей (да, дети были – маленькие, грязные, с огромными глазами, учившиеся чинить гайки раньше, чем читать), рев тестируемых двигателей – все сливалось в один непрерывный, громкий пульс жизни Железного Гнезда. Воздух вибрировал от звука и жары.

И над всем этим царил Бородач. Хозяин ангара. Человек-гора в промасленной робе, с бородой, в которую, казалось, вплетались металлические стружки. Его монстр – «Горбун», тяжелая гусеничная платформа с массивным тараном спереди и парой скорострельных пушек – занимал добрую четверть ангара. Бородач редко выезжал сам, предпочитая быть «батей» для обитателей Гнезда. Но когда он появлялся, шум стихал. Его слово здесь было законом, его справедливость – железной, его гнев – страшен. Он прошел Пустоши вдоль и поперек, и его уважали даже в Крепости.

Он тяжело ступал по бетонному полу, его шаг заставлял дребезжать банки на ближайшем верстаке. Остановился возле меня, кивнул на «Жука». «Дыра-то приличная. Крысы порезвились?» Я кивнул. Бородач швырнул к моим ногам небольшой, но увесистый мешок из грубой ткани. «Гвозди. Качественные. С Верхнего Яруса стащил Малыш. Держи. И слушай сюда.» Он понизил голос, и вокруг сразу стало тише, хотя никто явно не прислушивался. «Сегодня на Свалке шевелятся не только Крысы. Песчаные Дьяволы замечены. Говорят, их главарь, тот псих Шрам, вернулся из рейда за Соленым озером. С кучей железа и злости. Слышал, вчера караванчик Стрелу Гектора подчистую разобрали на запчасти. Самого Гектора… не нашли.» В его глазах мелькнуло что-то тяжелое. Гектор был не плохим парнем. «Так что гляди в оба, Механик. И если увидишь черные флаги с красной каплей – давай газ, не геройствуй.»

«Понял, шеф, – я поднял мешок. Гвозди – ценность. – Спасибо.» Бородач хлопнул меня по плечу, чуть не сбив с ног, и пошел дальше, раздавая задания, советы и редкие одобрительные кивки. Его присутствие, как броня «Горбуна», давало чувство защищенности в этом хаосе.

Жук урчал глухо, протестуя, но послушно выкатился из Железного Гнезда, когда солнце стояло уже высоко, превращая Пустошь в раскаленную сковородку. Слепящий свет ударил в глаза, заставив щуриться даже сквозь треснутый визор шлема. Воздух над землей колыхался от жары. Пустошь лежала передо мной – бескрайняя, мертвая, желто-серая, усеянная остовами машин древних, похожих на скелеты гигантских зверей, и новыми, свежими горами мусора, сброшенного с проходивших караванов или принесенного песчаными бурями. Цель – сектор «Кости». Глубокий овраг, забитый остовами гигантских фур времен Катаклизма. Там, среди ржавых ребер, иногда находили целые узлы, банки с консервированной смазкой, а если очень повезет – канистру неразбавленного топлива.

Дорог здесь не было. Были направления. Жук прыгал и кренился на ухабах, встряхивая меня до зубов, песок скрипел по броне, как наждак. Радио в кабине ловило лишь треск поме да обрывки чужих, зашифрованных переговоров: «...Юпитер, Юпитер, двигатель клинит, нужен буксир...», «...вижу дым на юго-востоке, сектор Дельта...», «...помогите! Засекли! Это Дьяволы! Черные флаги! Ааааргх!..» Последний крик оборвался резко, оставив в эфире звенящую тишину. Мурашки побежали по спине. Голоса в эфире – хриплые, напряженные, полные страха или злобы – были саундтреком Пустоши. Музыка выживания, где диссонансом звучали предсмертные крики.

«Кости» встретили гнетущей тишиной, нарушаемой лишь воем ветра, гулявшего в лабиринтах рваного железа. Гигантские трейлеры, полузасыпанные песком, стояли как надгробия забытой эпохи. Воздух пахло озоном от старых батарей и тлением изоляции. Я заглушил двигатель. Тишина навалилась, почти физическая. Включая сканеры на минимум, я осторожно повел «Жука» вглубь оврага, объезжая груды обломков. Датчики щупали пространство, выискивая аномалии – тепловые следы, металл необычной плотности, радиационный фон. Вот он – старый рефрижераторный трейлер, чуть менее разбитый, чем другие. Его задние двери сорваны. Внутри могло быть что-то ценное – инструменты, может, даже медикаменты, если повезет.

Я припарковал Жука в тени огромного колеса, взял старый, но надежный автомат «Стриж» и мощный фонарь. Внутри трейлера царил полумрак. Пахло тленом, плесенью и чем-то химическим. Металлический пол прогибался под ногами с жутким скрипом. Я шел осторожно, освещая лучом фонаря закоулки. Пустые полки, разбитые ящики… И вдруг – в дальнем углу! Несколько ящиков, выглядевших целыми. Я подошел, сердце забилось чаще. Один – с банками! Не тушенки, а… технической смазки! Ценность. Другой – с какими-то блоками, похожими на старые контроллеры. Не золото, но продать можно. Я уже наклонился, чтобы подтащить их поближе…

*Скр-р-режееет!* Резкий, пронзительный звук трения металла о металл – снаружи! Сердце упало в сапоги. Я выключил фонарь, бросился к выбитой двери.

Вокруг моего «Жука», как шакалы вокруг раненого зверя, кружили три юрких багги. Примитивные каркасы на больших колесах, обшитые рваными листами жести. На них – ржавые пилы, копья из арматуры, один тащил что-то вроде самодельной катапульты. «Песчаные Крысы». Их лица были скрыты грязными тряпками, но по позам читалась хищная уверенность. Один, повыше ростом, стоял на сиденье, размахивал обрезом трубы и что-то орал, его слова терялись в реве их подергиных двигателей: «...брось ствол!.. вылезай!.. машина наша!..»

Адреналин ударил в голову ледяным ключом, потом волной жара. Страх сменился холодной яростью. *Мой «Жук»! Моя кровь, мой пот, моя жизнь!* Я прыгнул в кабину, дергая стартер. «Жук» ответил глухим, недовольным рыком, но завелся. Крысы замерли на секунду, явно не ожидая такого. Потом один из багги с визгом резины рванул вперед, прямо на таран, его самодельная пила зловеще сверкала на солнце.

Я рванул руль вправо, одновременно жмякая на гашетки пулеметов. «Пчелы» захлебывались, строча короткими очередями. Пули цокали по песку, поднимая фонтанчики пыли. Попасть по юркой цели на ходу было чертовски сложно. Таранящий багги пронесся мимо, врезавшись пилой в колесо трейлера, высекая сноп искр. Остальные двое метались, пытаясь зайти сбоку. Пули застучали по броне «Жука», как град по жестяной крыше. Одна пробила борт у самого днища – туда, где броня была тоньше – с противным *чвяком*. Ошметки внутренней обшивки полетели внутрь, запахло горелой проводкой. *Черт!*

Я поймал в прицел кабину второго багги, который заходил слева. Вжал гашетки в пол. Очередь ударила по лобовому стеклу (вернее, куску плексигласа) и капоту. Стекло треснуло паутиной, двигатель багги захлебнулся черным дымом, машина дернулась и замерла. Пилот вывалился наружу и замер, не двигаясь.

Третий багги, тот, что с катапультой, увидев разгром, дал полный газ. Его колеса взметнули тучи песка, он рванул прочь из оврага, петляя между обломками. Я не стал преследовать. Патронов оставалось мало, «Жук» был ранен.

Тишина после боя была оглушительной. Только потрескивание горячего металла на поврежденном багги, шипение песка, падающего с раскаленных скал оврага, и мое собственное прерывистое, хриплое дыхание. Я вылез, осмотрел «Жука». Дыра в борту – сквозная, к счастью, ниже ватерлинии важных агрегатов. Одна бронепластина на корме сорвана креплениями и висит, как оторванное ухо. Патроны – треть магазина. Но мы живы. И добыча… Добыча была внутри. Я забрался обратно в трейлер, вытащил ящик с банками смазки (штук шесть) и ящик с блоками контроллеров (три штуки). Не бог весть что, но лучше, чем ничего. Закинул трофеи в багажник «Жука», с трудом задвинув его через поврежденный борт. Забрался в кабину. Руки дрожали, на спине выступил холодный пот, смешиваясь с пылью. *Слишком близко. Слишком.*

Вернулся в Железное Гнездо на закате. Солнце садилось за горизонт, отливая кровью рваные края туч и окрашивая ржавые стены ангара в багровые тона. Длинные тени от вышек и груд хлама ложились на песок, как черные ножи.

Ангар встретил знакомым, почти родным гулом, лязгом и запахами. Гайка ликовал – его «Буравчик», укрепленный по моему совету, проехал первый круг по периметру ангара без падений и даже просверлил дыру в брошенной бочке! Лира чистила ствол своего верного двуствольного дробовика «Громовержец», ее лицо было сосредоточенным, почти нежным. Бородач что-то ворчал, ковыряясь в недрах «Горбуна», его мощная фигура была освещена искрами от сварочного аппарата.

«Ого! Видал виды!» – Гайка подскочил к «Жуку», указывая на зияющую дыру в борту и висящую бронепластину. «Крысы покусали? Или что покрупнее?»

«Крысы, – буркнул я, вытаскивая ящик с добычей. Банки смазки зазвенели. – Но зубы обломали. Держи.» Я протянул ему одну банку смазки – не еда, но ценная валюта. Лицо Гайки озарилось радостью и благодарностью. В этом мире щедрость – редкость.

Вечер в «Железном Гнезде» был священным временем. Работа стихала. В центре ангара разводили костер в старой, прогоревшей бочке из-под топлива. Пламя плясало, отбрасывая гигантские, дрожащие тени на стены, уставленные причудливыми силуэтами запчастей, орудий и машин. Воздух наполнялся запахом дыма, жареной (точнее, подогретой на консервной банке над углями) тушенки и дешевого, крепкого табака.

Бородач, усевшись на огромном колесе от «Горбуна», начал рассказывать байку. Про то, как в молодости, когда Железного Гнезда еще и в помине не было, он с двумя такими же сорвиголовами угнал «боевку» у самого Гримма, предводителя жестоких «Кровавых Пауков». «...а мы на этих шагающих ногах – тихо, как мыши, подобрались к его ангару пока его головорезы в Крепости гуляли... Завели его кракрасавца Тарантула на чистом везении и газнули что есть мочи, пока по нам из турелей лупили!..» История обрастала невероятными подробностями с каждым рассказом, но слушали ее всегда завороженно, особенно Гайка и малышня. В этих историях была надежда и отблеск былой удали.

Лира сидела чуть поодаль, прислонившись к колесу «Жука». Она не рассказывала историй. Она молча чистила свой длинный нож с зазубренным лезвием, ее глаза, отражавшие пламя, были пусты и бесстрастны. Но иногда в них мелькала глубокая, старая боль. Я знал, что она потеряла не только лицо в той стычке с «Огнеходами». Гайка, наевшись и наслушавшись историй, задремал, прислонившись спиной к колесу «Буравчика», его лицо впервые за день было спокойным.

Я сидел на ящике из-под снарядов, спиной к теплому борту «Жука». Боль в боку от вчерашнего ушиба напоминала о себе тупым нытьем. В ушах еще стоял рев двигателей и треск выстрелов из каньона. В руках – кружка с теплым, горьким напитком из обжаренных кореньев, который здесь называли «кофе». Я прислушивался к тихому потрескиванию углей в бочке, к храпу Гайки, к далекому, приглушенному гулу чьих-то двигателей за стенами ангара – кто-то возвращался или, наоборот, уходил на ночную охоту.

«Жук» стоял рядом, его темный, угловатый силуэт казался монолитом в танцующих тенях. Отблески пламя играли на стволах пулеметов. Он был изранен, пропах гарью, пылью и моим потом. Броня была в вмятинах и заплатах, краска облезла. Но он стоял. Мой кусок металла, собранный по винтику, выстраданный. Моя броня против Пустоши. Мой ключ к скудной свободе этого мира. В его урчании, когда он заводился, была песня сопротивления. Песня выживания.

Завтра снова на Свалку. Искать тот злосчастный тросик дросселя или что-то, из чего его можно сделать. Смотреть в оба, чтобы не попасть под раздачу «Песчаных Дьяволов» или клановых разборок у Старой Эстакады. Менять банку смазки на патроны у старухи Магды. Чинить дыру в борту. Жить. Выживать. В этом ржавом, шумном, пропахшем соляркой, потом, кровью и дымом муравейнике под куполом «Железного Гнезда». Здесь, на самом краю Пустоши, где единственный нерушимый закон – умение держать гаечный ключ, вовремя нажимать на спуск и не терять надежду найти завтра чуть больше, чем сегодня. Мир Кроссаута. Жестокий. Грязный. Опасный. Но – наш. И пока урчит мотор «Жука» и теплится огонек в бочке посреди ангара, мы будем бороться. За каждый винтик, за каждый глоток воды, за каждый новый рассвет в этом мире.