Cтальной контракт

Холодный свет диодных ламп сочился с высоких потолочных ферм, теряясь в лабиринте лесов и кабелей, оплетающих тела застывших гигантов. Ангар. Наш дом, наше проклятие, наш единственный храм. Воздух здесь был густым и слоистым, как плохой коктейль: внизу — запах озона и горелого масла, выше — застарелая пыль и едва уловимая, тошнотворная сладость. Так пахнет мистика, даже когда ее нет рядом. Призрак на кончике языка.

Мой взгляд скользнул по троице, что составляла мою стаю. Или семью. Черт его знает, что это теперь.

В дальнем углу, под брюхом своего «Медведя», возился… ну, конечно, Медведь. Настоящее имя — Данила, но кто его помнит? Он был под стать своей машине: широкий, основательный, немногословный. Его мех — тяжелый штурмовик класса «Бурелом» — был похож на бронированный утес. Весь в шрамах от когтей порождений, в заваренных наспех пробоинах, залатанный так, что родной краски почти не осталось. Но я знал: его реактор гудит ровно, как сердце спящего зверя, а суставы сервоприводов смазаны и откалиброваны с маниакальной точностью. Медведь не говорил, он делал. И пока он рядом, земля под ногами казалась тверже. Он был нашим якорем.

Скрежет металла заставил меня повернуть голову. Оса. Ее «Стрекоза», легкий разведчик-перехватчик, походила на стальную иглу, готовую в любой миг сорваться и вонзиться в цель. Лера — Оса — была такой же. Резкая, язвительная, с вечной усмешкой на тонких губах, она жила на грани, в вечном полете. Я видел, как она танцует на своем мехе между разрядами аномалий, как уходит от ударов тварей, от которых у меня седеют волосы. Она была лучшей в своем деле. И самой невыносимой занозой в моей заднице. Иногда мне казалось, что она флиртует со смертью чаще, чем с живыми людьми. И смерть, похоже, отвечала ей взаимностью, пока что лишь оберегая.

— Командир, опять на свои консервные банки молишься? — ее голос, усиленный эхом ангара, ударил по ушам. — Не поможет. Их Старик чинит, а не твой тоскливый взгляд.

Она была права, конечно. Старик. Семен Аркадьевич. Он не пилотировал. Он давал нам возможность это делать. Его не было видно сейчас, он наверняка сидел в своей каморке, пропахшей канифолью и дешевым кофе, глядя в схемы и диагностические отчеты. Без его морщинистых, вечно в масле рук, наши мехи были бы просто грудой мертвого металла. Он был нашей кровью и нервами. Старик ворчал, что мы гробем его «ласточек», но я ни разу не видел, чтобы он выпустил из ангара машину, в которой не был бы уверен. Каждый из нас был в неоплатном долгу перед этим седым ворчуном.

Медведь, Оса, Старик. И я. Капитан этой разношерстной команды утопленников, пытающихся удержаться на плаву в мире, сошедшем с ума. Я вздохнул, и облачко пара растаяло в холодном свете. Да, пожалуй, все-таки семья. Дисфункциональная, вечно ругающаяся, но семья. Связанная не кровью, а общим врагом и запахом машинного масла.

Мои размышления прервал голос Осы, на этот раз без обычного сарказма, просто оклик, пронесшийся под сводами ангара.

— Антон! К Старику, живо.

Вот оно. Не «командир», не «эй, ты». Имя. А когда Лера использует мое настоящее имя, значит, дело дрянь.

Я оттолкнулся от балки, на которую опирался, и направился в сторону каморки Семена Аркадьевича. Холодная игла беспокойства кольнула где-то под ребрами. Я и сам чувствовал это последние пару часов — едва заметный фон, зудящее ощущение неправильности по ту сторону нашего Контракта. Словно помехи на линии, которую никто, кроме меня, не мог слышать. Мой «Титан» был не в порядке.

Дверь в мастерскую Старика была приоткрыта. Он не обернулся, когда я вошел, его сутулая спина была напряжена над главным диагностическим терминалом. На огромном голографическом экране висела схема моего меха, и один из секторов энергосистемы, тот, что отвечал за связь с мистическим ядром, тревожно мигал багровым.

— Что у него? — спросил я, вставая рядом. Воздух здесь был спертым, пахло остывшим кофе и горячим металлом.

Старик не поворачивая головы, ткнул костлявым пальцем в экран.

— У него несварение, Антон, — проворчал он, повторяя слово, которое так любила Оса, но в его устах оно звучало не насмешкой, а диагнозом. — Я поставил ему новый контур рециркуляции энергии. Швейцарский, мать его. Лучшее, что можно достать за деньги. А он его отторгает.

Он наконец посмотрел на меня усталыми, покрасневшими глазами.

— Твоя машина капризничает, как девица на выданье. Контракт сбоит. Ядро не принимает железку, говорит, что она… чужая. Я могу заставить его, обойти защиту и вшить протокол принудительно. Но ты же знаешь, чем это чревато. Он может замолчать. Или хуже — начнет врать тебе в бою. Тебе нужно с ним поговорить. Убедить его, что эта блестящая цацка нужна нам обоим, чтобы выжить.

Я перевел взгляд с багрового пятна на экране на свои руки. На костяшках пальцев — старые, выцветшие шрамы. У «Титана» таких шрамов в сотни раз больше. Мы получали их вместе.

— Пытался, Аркадьич, — я потер пальцами виски, где уже начинала тупо гудеть голова. Вести диалог с капризной боевой машиной было не легче, чем с порождением мистики. — Я пытался с ним поговорить, как только мы вернулись.

Я снова посмотрел на схему, но видел не ее, а вспоминал то ощущение. Ощущение глухой стены. Обычно, даже когда он не в духе, я чувствую его… присутствие. Тяжелое, гудящее, как высоковольтная линия. А сейчас — тишина. Словно я стучусь в запертую изнутри бронированную дверь.

— Он не просто отторгает деталь, — продолжил я, подбирая слова. — Он отказывается от диагностики. Отвергает любой запрос. Когда я пытаюсь достучаться через Контракт, в ответ — холод. Пустота. Раньше он мог упрямиться, рычать помехами, если ему что-то не нравилось. Но вот так… закрываться полностью? Такого не было никогда. Это не похоже на него. Это… странно. Словно ему не просто не нравится твой заморский контур. Словно он чего-то боится.

Я посмотрел на Старика. Механик и мистик в одном лице, хотел он того или нет.

— Железо не может бояться, Аркадьич. Так чего он испугался?

Вопрос повис в спертом воздухе мастерской. Старик хмыкнул, отвернулся от меня и снова уставился на экран. Его пальцы, на удивление тонкие и быстрые для его возраста, заплясали по сенсорной панели, разворачивая каскады программного кода.

— Страх — это реакция на угрозу, — пробормотал он, скорее для себя, чем для меня. — А угроза должна иметь источник. Вот, смотри…

Он увеличил один из блоков кода. В ровных, математически выверенных строках зияла рана. Не просто ошибка, а какая-то червоточина, искажающая логику, вносящая хаос. Выглядело это так, будто в стерильную операционную прорвалась канализация.

— Я могу это переписать, — его голос стал жестким. — Вырезать гниль, поставить заплатку…

Не успел он закончить фразу, как по ангару пронесся низкий, утробный стон. Звук, от которого волосы на затылке встают дыбом — вой перегруженных конденсаторов, смешанный с чем-то живым. Свет в каморке мигнул. Я обернулся инстинктивно.

Оптический сенсор «Титана», до этого темный и мертвый, вспыхнул мертвенно-багровым светом.

Исполинская машина, стоявшая в десятке метров от нас, шевельнулась. Медленно, словно нехотя, ее правая рука начала подниматься. Это было неправильное, судорожное движение. А потом стальная пятерня, весящая несколько тонн, обрушилась вниз, целясь точно в то место, где мы стояли.

— Аркадьич!

Я не думал. Схватил старика за шиворот его промасленной куртки и швырнул в сторону, сам отпрыгивая следом. Воздух со свистом хлестнул по лицу, неся с собой пыль и запах озона. Раздался оглушительный грохот, от которого задрожали стены.

Я впечатался плечом в стеллаж с инструментами, которые с лязгом посыпались на пол. Когда я поднял голову, в ушах звенело. Там, где секунду назад был вход в мастерскую, в бетонном полу зияла чудовищная вмятина. В центре ее, подрагивая, лежала огромная ладонь «Титана».

Тишина, наступившая после, была еще страшнее грохота. Мех замер, лишь багровый глаз его продолжал тускло светиться.

Старик, кряхтя, поднимался на ноги, отряхиваясь. Он посмотрел на дрожащую в полу руку, потом на меня. В его глазах не было паники — только тяжелое, мрачное понимание.

— Это не злость, — хрипло произнес он, указывая на рану в коде, все еще висящую на экране. — Я никогда такого не видел… Это уныние. Глубокое, системное отчаяние. Оно бьет по Контракту, как яд.

Он сделал шаг ко мне, его взгляд стал острым и колючим.

— Что ты ему сделал, Антон? Машины не впадают в отчаяние просто так. Ты его обидел?

Обидел?

Слово, брошенное Стариком, было абсурднее, чем сам факт того, что гигантский боевой робот впал в «уныние». Обидеть «Титан»? Как можно обидеть гору? Или шторм? Или само орудие войны? Мы были связаны Контрактом, спаяны сотнями часов боя и одной-единственной целью — выжить. Наши отношения лежали за гранью таких понятий, как «обида».

И все же, вопрос Аркадьича, как едкая кислота, прожигал защиту, заставляя мозг лихорадочно прокручивать пленку последних дней назад. Я закрыл глаза, отгораживаясь от пыльного света ангара, от багрового ока «Титана», и провалился в воспоминания.

Последний бой. Окраины Мертвого города. Тварь была быстрой, похожей на рой осколков, сшитых воедино волей мистики. Мы двигались как единое целое. Я чувствовал каждый его шаг, каждое напряжение сервопривода, как свое собственное. Он отвечал мне идеальной синхронизацией. Левый стрейф, залп из плазменного орудия, разворот на сто восемьдесят, удар левой рукой, сносящий шальную атаку… Не было ни единой запинки, ни мгновения сомнения. Он не слал сигналов тревоги, кроме тех, что вызывал сам противник. Мы были совершенным хищником. Ничего.

Возвращение в ангар. Ритуальная рутина. Я подключал охладительные контуры к его раскаленному ядру. Через Контракт я всегда чувствовал, как напряжение спадает с его систем, словно глубокий, усталый выдох. Так было и в этот раз. Тихое, благодарное гудение в ответ на мои действия. Никакой враждебности. Никакого отчуждения. Ничего.

Проверка систем. Диагностика. Я сидел в его кокпите, вдыхая знакомый запах ионизированного воздуха и рециркулируемого пота. Пролистывал отчеты о повреждениях. Ментальная связь была фоновой, спокойной. Мы молчали. Мы всегда молчали в эти моменты. Это было наше общее, понятное без слов время. Я думал о предстоящем ремонте, о счетах, о том, что Оса опять потеряла половину боекомплекта впустую… Обычные мысли. Стандартный протокол. Ничего.

Я пролистал все. Каждую минуту. Каждый свой шаг и каждую свою мысль. Пусто. Стерильно. Не было ни гнева, ни раздражения в его сторону, ни пренебрежения. Ничего, что могло бы быть истолковано как предательство или оскорбление.

Я открыл глаза. Звон в ушах утих, сменившись гулкой тишиной. Мой взгляд уперся в стальную ладонь, впечатанную в пол.

— Я… не знаю, — голос прозвучал глухо и чуждо. Я перевел взгляд на Старика, и он, должно быть, увидел в моих глазах полное смятение. — Я перебрал все, Аркадьич. Абсолютно все. От начала боя до твоего крика. Не было ничего. Ни единого сбоя в нашем взаимодействии. Ни единой неверной мысли.

Я сделал шаг вперед, ближе к искалеченному полу, к замершему гиганту.

— Он не обижен. Он… сломан. И я не понимаю, кто или что его сломало.

Слова Антона повисли в тишине, полной запаха озона и пыли. «Сломан». Это слово казалось правильным и одновременно совершенно чудовищным.

Старик потер переносицу, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту. — Сломан… — повторил он эхом. — Может, и так. Но даже сломанный замок иногда можно открыть, если подобрать ключ. Или хотя бы поговорить с дверью. Ты на него не давил? Не командовал? Попробуй еще раз. Только не как с машиной.

Антон посмотрел на механика, потом на застывшего исполина. Чувство нелепости происходящего боролось с ледяным страхом. Поговорить. Конечно. Он сделал несколько шагов вперед, останавливаясь у самого основания гигантской ноги «Титана». Металл здесь был испещрен оспинами от попаданий, покрыт застарелой грязью и сажей. Родной. Антон протянул руку и коснулся холодного, шершавого корпуса.

«Титан?» — послал он мысль через Контракт. — «Это я. Отзовись. Пожалуйста».

В ответ — та же глухая, мертвая пустота. Словно он приложил ухо к могильной плите.

Он почувствовал, как за его спиной Старик выжидающе замер. Стыд и отчаяние смешались в тугой узел. Антон сглотнул, собираясь с духом, и произнес вслух, тихо и неуверенно, как ребенок, просящий прощения у родителя: — Титан… Прости. Я не знаю, что я сделал не так, но… я здесь. Давай поговорим.

Он прижался лбом к холодному металлу, вкладывая в эту мысленную просьбу все свое отчаяние, всю усталость, все то немногое тепло, что у него было. «Я не оставлю тебя. Мы же команда. Ты и я».

И в этот момент стена рухнула.

Его сознание затопило. Не звуком, не словами, а волной чистой, концентрированной эмоции. Это была не ярость, не страх. Это была… обида. Глубокая, всепоглощающая, по-детски эгоистичная обида. И сквозь эту мутную волну в его разуме вспыхнул четкий, ясный образ: изящный, стремительный силуэт «Стрекозы», меха Осы, сверкающего свежей краской под светом ангарных ламп.

А следом пришла мысль. Несформированная, сотканная из чистой эмоции, но абсолютно понятная.

Ты… на НЕЁ смотрел.

Антон отшатнулся от корпуса «Титана», словно его ударило током. Он смотрел на огромную боевую машину, способную в одиночку сровнять с землей квартал, и не мог поверить.

«Что?..» — только и смог подумать он.

Ответ пришел немедленно, еще более жалкий и обиженный, чем раньше. Образ «Стрекозы» снова пронесся перед его мысленным взором, и к нему добавилось острое, почти физическое ощущение собственных шрамов, вмятин и заваренных пробоий.

Она… блестящая.

Антон ошарашенно перевел взгляд на Старика. Он открыл рот, закрыл его, снова открыл. — Он… он… — Антон не мог подобрать слов. — Он говорит… то есть, думает…

— Что?! — не выдержал Старик. — Что он думает?!

— Что я… на «Стрекозу» смотрел, — выдавил из себя Антон, чувствуя, как у него самого от абсурдности ситуации горит лицо. — И что она… блестящая.

Старик замер на мгновение, его морщинистое лицо выражало крайнюю степень умственного напряжения. Он перевел взгляд с Антона на гигантского робота, потом снова на Антона. Его губы дрогнули. Сначала это был тихий, сдавленный хрип. Потом он перерос в кхекающий кашель, и, наконец, прорвался наружу.

Старик захохотал. Он смеялся так, как, наверное, не смеялся уже лет двадцать. Громко, до слез, до хрипа, держась за бок и сотрясаясь всем телом. Эхо его старческого, дребезжащего смеха разносилось по огромному ангару, отражаясь от застывших гигантов.

— Ох, чтоб тебя… — выдохнул он, утирая выступившие слезы. — Ревнует! Тонна брони, плазменная пушка и реактор… ревнует к новой девчонке! Ох, молодежь… даже железная.

Смех Старика, казалось, заполнил собой вселенную. Антону было не до смеха. Он чувствовал себя так, словно его окунули головой в ледяную воду, а потом в кипяток. Ревность. Его мех, его боевой товарищ, его продолжение из стали и керамики — ревновал. Осознание этого было настолько чудовищно нелепым, что мозг отказывался строить логические цепочки.

— Аркадьич, тихо, — бросил он, не глядя на механика. Все его внимание было приковано к незримой, только что восстановленной нити Контракта. Связь была тонкой, дрожащей, как паутина на ветру, и пропитана все той же несчастной, жалкой обидой.

Он снова прижался ладонью к холодному металлу.

«Хорошо», — послал он мысль, стараясь, чтобы она звучала как можно ровнее и спокойнее, словно он уговаривает капризного ребенка, а не боевую машину. — «Я тебя услышал. Это моя вина. Что мне сделать, чтобы это исправить?»

Он ждал. Ответом была короткая, болезненная вспышка эмоции. Это была смесь горечи и какого-то фатального, окончательного разочарования. А затем в его голове прозвучало одно-единственное слово, холодное и острое, как осколок льда.

Ничего.

Антон нахмурился. «Что значит 'ничего'? Так не бывает. Любую проблему можно…»

Его мысль оборвала еще одна, последняя ментальная пощечина. Слово, брошенное с такой усталой безнадежностью, что оно ранило сильнее любого крика.

Дурак.

И в то же мгновение связь оборвалась. Окончательно. Словно кто-то перерезал кабель. Привычный, едва заметный фон его сознания, которым был «Титан», исчез. Багровый огонек в оптическом сенсоре мигнул и погас. Машина снова стала просто тонной мертвого металла. Тишина в голове была оглушительной.

Антон так и застыл с прижатой к корпусу рукой, моргая. Смех Старика затих. Механик смотрел на него с вопросом, но Антон его не видел.

Он вообще ничего не видел и не слышал. В его мозгу эхом отдавалось это последнее слово.

Дурак.

Не «предатель», не «командир», не «враг». Просто «дурак». Он прокручивал последние минуты снова и снова. Ревность к блестящей машине Осы. Его попытка извиниться и все исправить. Ответ: «Ничего». И клеймо: «Дурак».

Он не понял. Совершенно. Абсолютно. Ничего. Если бы мех злился, требовал, угрожал — это было бы логично в рамках его нового, безумного поведения. Но это… это было похоже на то, как взрослый с тяжелым вздохом отворачивается от ребенка, который в сотый раз задал глупый вопрос.

Почему «ничего»? И почему он «дурак»? Что он упустил? Какую простую, очевидную для гигантской боевой машины истину он, человек, оказался не в состоянии понять?

Тишина в голове была вязкой и тяжелой. Антон стоял, как оглушенный, пытаясь переварить шквал абсурда, обрушившийся на него за последние десять минут.

Тяжелая рука Старика опустилась ему на плечо, выдергивая из ступора. Смех в глазах механика угас, сменившись знакомой деловитой хмуростью, но в уголках губ все еще пряталась усмешка.

— Ну что застыл, Ромео? Думаешь, она сама себя починит и простит? — проворчал он, кивая на замершего «Титана». — Подарков она хочет, твоя железная принцесса. Внимания.

Старик развернул Антона лицом к диагностическому терминалу, где все еще висела схема меха, теперь уже серая и неактивная.

— Вот, смотри, — он ткнул пальцем в один из показателей. — Масло в гидравлике давно пора менять, оно уже вязкое, как кисель. А энергоблоки у нее работают на пределе. Старые, изношенные. Она же тебе наверняка об этом сигналила, а ты, осел, небось списывал на помехи. Купи ей новые. Поставь. Покажи, что тебе не плевать.

Антон устало потер лицо ладонью. Совет Старика, при всей его дикости, был единственным планом действий. И одновременно — самым невыполнимым.

— Аркадьич, ты смеешься? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Да я все до копейки в нее вбухиваю! Каждый заработанный кредит уходит на латки, боеприпасы и твою зарплату. Новые энергоблоки? Да они стоят как половина «Стрекозы»! Где я их возьму? С неба достану?

Он ожидал, что Старик начнет спорить, ругаться, предлагать варианты. Но механик снова рассмеялся. На этот раз тихо, беззлобно, качая головой своим мыслям. Он похлопал Антона по плечу, как неразумного сына.

— Иди, Антон. Иди отсюда, — сказал он, отворачиваясь и начиная собирать рассыпанные по полу инструменты. — Ты свободен.

Антон непонимающе смотрел на его спину. — Что значит «иди»? А как же…

— А то и значит, — не оборачиваясь, ответил Старик. — Сегодня ты ей уже не поможешь. Иди, подыши воздухом. Подумай. Может, догадаешься, почему ты дурак.