Цвет луны

За многие годы у Эдуарда сформировалась внушительная библиотека. На разноцветных корешках книг постоянно скапливалась пыль, поэтому уборку в его квартире нужно было проводить не менее двух раз в неделю. Лизонька приходила к нему по средам и воскресеньям.

В остальном у Эдуарда — сложно было отвыкнуть называть его Эдуард Николаевич — было не так много вещей: письменные столики и тумбочки из красного дерева всегда пусты. Убирать в этой квартире легко и приятно. Проблема только одна — деньги.

Эдуард платил всегда вовремя, но немного. Договорившись о стоимости услуг почти два года назад, они больше не касались этой темы. Хотя нет — всё-таки однажды произошёл неприятный разговор, о котором и вспоминать-то не хочется…

Ну а кто надоумил? Стоило Лизе пару раз отказаться от пятничных посиделок, как Сашка начала нудеть: «Проси больше у своего Эдика». Приплела инфляции и индексации. Всё звучало крайне убедительно и ладно, да и Эдуарда нельзя было назвать скрягой. И она решилась.

— Эдуард Николаевич? М-м… Понимаете… Тут такое дело, кхм. Понимаете, цены растут. Проезд, магазины… — сделав неуверенную паузу, Лиза посмотрела на собеседника в надежде, что прозрачная преамбула заменит основную часть. Собеседник слушал внимательно, но смотрел не в глаза, а в бок, и задумчиво покачивал головой. Поняв, что продолжения не будет, он посмотрел уже прямо в глаза и понимающе улыбнулся. Смущённо прочистил горло:

— Да, Лиза, Вы правы. Это естественная ситуация для экономики. Наверное, Вам как молодой девушке, — Эдуард покраснел и, чтобы скрыть неловкость, ладонью начал тереть лоб, словно случайно закрывал лицо рукой, — это заметно. А мне, знаете… Уже не очень, — Эдуард печально улыбнулся, вздохнул и продолжил: — Я ведь ничего не приобретаю — у меня всё есть. Никуда не хожу, даже не готовлю себе — Вы это и так знаете. Хотя всё-таки понять Вас могу: если вечером на моём журнальном столике не будет хорошего чая, я погиб! Единственное моё удовольствие.

Эдуард наклонил голову в почтительном кивке, намекая, что разговор, столь мучительный для человека, отвыкшего от рутинных коммуникаций, окончен. Он уже намеревался встать, но Лиза решилась:

— Эдуард! Николаевич… Я… Я бы хотела, точнее, имею в виду вот что: мне необходима прибавка, — тут её голос совсем сломался, затих, и пришлось начать сначала: — Мне необходима прибавка к оплате моих услуг.

Она ещё говорила про поднявшуюся аренду квартиры, про желание наконец накопить на учёбу — она уверена была, что его, то ли безупречного филолога, то ли безупречного философа, это должно особенно впечатлить. Однако Эдуард уже на первых заискивающих фразах яростно закивал, полез за кошельком, бормоча: «Конечно, Лиза, конечно», — отсчитал банкноты и положил на стол. Он был так же спокоен, так же угрюм, только руки его, кажется, тряслись, а лицо бесстыдно заливал румянец, который он уже и не пытался скрыть.

Всю дорогу, состоявшую из пробензиненного автобуса, душного метро и прогулки по почти спящему парку, — всю дорогу Лиза ругала себя. Она пообещала себе, что больше никогда не станет касаться столь презренной темы, пусть даже Эдуард и вовсе платить перестанет. Но, конечно, патетическое настроение вскоре сменилось сухой трезвостью. Денег всё равно не хватало. Одна семья — с вечно орущими, чумазыми детьми, так что это даже к счастью — заявила, что больше не может себе позволить профессиональную уборку.

Красивая девушка с чрезмерно пухлыми губами и выбеленной гривой волос капризно промямлила, что Лиза плохо убирает. Лиза, встревоженная и тем, что ею недовольны, и тем, что причины этого недовольства абсолютно непонятны, сменила с десяток чистящих средств: может быть, виноваты разводы на зеркалах? Или слишком резкий химический запах? Но пышногубая красавица не оценила эксперименты, и однажды просто не открыла ей дверь.

Молодая пара — очень странная: они жили в полуразвалившейся квартире в загородной пятиэтажке, и при этом платили больше остальных — пугала своими недвусмысленными взглядами (оба!) и предложениями остаться на чай в утвердительной форме. Потому вскоре и они перестали быть клиентами Лизы, которая первый раз в жизни сама отказалась от работы, сославшись на долгую дорогу.

Поэтому сейчас она жила на скромное подаяние Эдуарда и, что особенно её тревожило, каждый месяц залезала в подушку безопасности: она настолько похудела, что Лиза даже боялась её пересчитывать.

***

Был понедельник, неуборочный день. Обычно Лиза приходила по средам, а для генеральной уборки — в каждое последнее воскресенье месяца. Но на этой неделе Эдуард отменил воскресенье и попросил выйти в понедельник. Смешно, но даже такой перенос ударил по бюджету: холодильник был пуст и у провайдера пришлось запросить повторный обещанный платеж.

Едва нажимая, Лиза осторожно протирала старинное зеркало в резном наличнике. Комната наполнилась химическим запахом «антидождика»: она уже привыкла к нему, и в его ароматном облаке ей даже чудились нотки экстравагантного парфюма. Хотя раньше, когда у нее было несколько квартир за день, к вечеру начинала болеть голова, но и это воспринималось как благородная профдеформация, как изрезанные вздувшимися венами ноги повара, как мертвенно спокойный взгляд доктора, рекомендующего меры по облегчению смертельных мучений.

— Лиза…

От неожиданности она выронила из рук пульверизатор. В дверях стоял Эдуард Николаевич. На нём был идеально выглаженный песочный костюм и белая, тоже без единой складочки, рубашка:

— Простите, Лизонька, что испугал Вас, — он, как всегда печально, но добродушно, даже как-то виновато улыбнулся. — Я только хотел попросить убрать сегодня в ванной.

— Конечно, Эдуард, — Лиза тоже улыбнулась. Такие бытовые соприкосновения обоим давались нелегко.

Закончив с зеркалом, Лиза отошла, чтобы отследить нестёртый отпечаток или образовавшуюся полосу разводов — но всё было идеально чисто. Отыскав в холщовой сумке бутылочку с вязкой зеленой жидкостью, она направилась в ванную.

Открыла дверь — и застыла в оцепенении: кремовые стены, белая плитка, ослепительная раковина — всё было в тёмно-красных разводах. Багряные брызги сливались в причудливые цветы — то насыщенные, то едва различимые. Комнатка пропахла железом. Приготовившись к глубокому вдоху, Лиза вдруг почувствовала, что не может дышать — воздуха нет. В её голове обосновалась невероятная мысль: «А что, если кровь?». Её лёгкие разрастались внутренним криком, становившемся всё необъятнее при каждой попытке вдохнуть.

Как будто где-то вдалеке, гранича с неуместными мыслями о подаренных Владом розах и желании попробовать сливочную уху, раздался спокойный мужской голос:

— Лиза, уберите здесь, пожалуйста.

Лиза, не поворачивая головы, кивнула. И другой раз кивнула. И третий, и четвёртый, как маленькие часики: тик-так. Надо взять тряпку. Немного средства. Разбавленная кислота потекла по рукам. Стало щипать. Где перчатки? Без перчаток буду тереть. Тряпка стала вишнёво-красной. Кровь плохо смывалась, въелась настолько, что нужно скрести. Сполоснуть тряпку. Вода тоже стала красной, потом розовой — и всё текла-текла-текла.

Бежать. Просто бежать. Громко, тихо — не важно.

Не смотря по сторонам, боясь потерять ощущение стены под рукой, Лиза механически шла вперёд. Она высоко поднимала ноги, как цапля, — смешно. Она не кралась, — просто по-другому как идти? — толкала себя дальше.

В коридоре аккуратно натянула сапожки, достала из шкафа пальто. Пустая вешалка смешливо зазвенела. Лиза задержала её рукой, чтобы спрятать звук. Только не дышать, только бы не дышать. Если не вздохнет — сможет выбраться.

Маленькими рывками приоткрыла плохо ездящий дверной замочек — и побежала прочь.

Уже на улице, глядя на старый потрескавшийся асфальт, она почувствовала, что что-то в руке мешает, словно тянет вниз. Подняв руку к глазам, — как пьяная, как будто видела плохо, — она осознала, что так и держит маленькую тряпочку из вискозы с расползшимся мокрым пятном. Она вспомнила, что нужно дышать.

***

— Я уверяю тебя! Я же не сумасшедшая, в конце концов! — Лиза вырвала из объятий Влада свои руки, холодные и ещё не высохшие, и пошла к раковине. Включив воду на полную, она с ожесточением тёрла ладони, снова и снова, поливала их средством для мытья посуды с дешёвым стойким запахом.

— Боже, ну что ты делаешь! Немедленно прекрати! — Влад расторопно, вразвалку подбежал к ней и наспех закрыл кран с ледяной струёй. — Ещё не хватало руки этой гадостью сжечь, — он выглядел раздосадованным: то ли действительно жалко руки, то ли боится, что счётчики лишнего намотают. — Да и с чего, милая, ты решила, что это… кровь? А краска? В конце концов, может, он там у себя туши разделывает! —Влад, толстеющий человечек с припухшими глазками и густыми курчавыми волосами. За приспущенным воротом его рубашки золотая цепочка, на пальце массивный золотой перстень. Лизе долгое время казались дикостью эти громоздкие украшения, но Влад с надменным видом рассказывал о том, что раньше кольца носили исключительно мужчины — и тут же обращался к какому-нибудь презабавному историческому пассажику, который оправдывал назидательный тон и заставлял проникнуться доверием к нему — прекрасному рассказчику, харизматичному даже в молчании.

— Влад, какие туши!.. — Лиза на секунду представила, как угрюмый Эдуард распиливает ножовкой мёртвое тельце поблёкшей лисы (ну непременно!) и с ужасом согласилась, что лучше бы это просто был… несчастный случай. — Какие там туши! Видел бы ты Эдуарда Николаевича…

— По-твоему, человек не может в свободное от работы время заниматься животноводчеством? — и Влад, умело изобразив задорную улыбку, весело подмигнул. От этого глазки его под набухшими веками, стали малюсенькими щёлочками. Лиза бросила на него испуганный взгляд, как будто тот сказал страшную глупость.

Лиза стояла бледная, худенькая. Светлые волосы, заколотые в высокий хвост, трогательно распушились, как у ребёнка. Голубые глаза были полны беспокойства, взгляд блуждал по комнате, и Влад должен был признать, что сегодня не он объект пьянящего внимания.

Он смотрел сочувствующе, и Лиза, заметив это, наконец остановилась, вздрогнула.

— Вла-адик, любимый мой… Прошу, — она прошептала это, прижав скрюченные руки к груди, как умирающая птичка, — прошу — останься.

Владик, ожидая такого поворота, обиженно вздохнул и потупился. Через секунду понимающе вскинул брови и, не поднимая глаз, сказал:

— Лиза, милая! Ну как ты себе это представляешь? Позвонить Ларе, позвонить Анечке, что-то врать… Или, может быть, ты хочешь с ними поговорить? — и он строго посмотрел на Лизу.

Лиза сощурившись приняла его взгляд. Губы её всё ещё нервно подрагивали. Влад не выдержал и опустил глаза. Зацепился за найденную, почти невидимую точечку на аккуратном, хоть и местами потертом линолеуме.

— Малыш, не глупи. В конце концов, не думаешь ли ты, что я смог бы тебя оставить, не удостоверившись, что ты в полнейшей, абсолютнейшей безопасности?! Малыш! — последнего «малыша» Влад прошипел одновременно торжественно и угрожающе. Он с подозрением уставился на Лизу, скривив губы вбок. Лиза, смолчав, отвернулась.

Влад расценил это как победу. Он картинно потёр руки и громко, нараспев, изрёк:

— Ну а теперь — ужинать!

Лиза на автомате разлила остатки супа по тарелкам. В голове было пусто. Состояние невыспавшегося человека: слишком яркие цвета, болезненная слабость.

Влад включил телевизор.

До сознания Лизы время от времени долетали какие-то обрывки из программы «Новости» (из квартиры убежал — уполз? — удав и отправился гулять по стройке, где его и обнаружили рабочие). Мыслей не было.

— Малыш, а ты знаешь? Ты знаешь, что эти, — Влад небрежно махнул рукой в сторону телевизора, — реально существовали? Что был этакий Влад Цепеш по прозвищу Дракула?

Лиза в испуге посмотрела на экран. В зелёных ветвях прятались летучие мыши — силуэты маленьких чудищ темнели на фоне густого синего неба.

— Ну милая, милая, что ты? Глупый я, глупый… Не подумал, ну прости, прости… — Влад проворно сгрёб со стола пульт и начал судорожно переключать каналы. Реалити-шоу, чрезвычайные происшествия, выцветшие советские мультфильмы. На мультфильмах он засомневался, но решил переключить снова: на экране была старая комедия с ненавязчивым любовным треугольником. Ожидая одобрения, Влад посмотрел на Лизу. Увидев её растерянное,, понимающе кивнул и притянул к себе.

Комедию сменил известный вестерн. Влад в очередной раз проголодался. Он хотел попросить Лизу разогреть что-нибудь для позднего ужина, но Лиза уже давно пригрелась на его коленях и, спокойная, положив голову на руки, сонным взглядом скользила по экрану. Поэтому он аккуратно её приподнял, подождал, когда она поудобнее усядется в кресле, и сам направился к холодильнику.

Хлеб, сыр, достаточно старый, но ещё не испорченный майонез, пару веточек жухлой зелени и тонкие кусочки ветчины — всё это уместилось в нескольких бутербродах и было отправлено в микроволновку. Когда тарелки с дымящимся хлебом в жёлто-розовой слизи опустились на стол, Лиза почувствовала усилившуюся головную боль, которая к тому же стала навязчиво отдавать в горло плотным мерзким комком. Лиза сглотнула и машинально схватила бутерброд, чтобы куском подавить тошноту. И, только откусив, поняла, насколько была голодна. Она не заметила, как съела первый бутерброд. Потянулась за вторым, и Влад с выразительным удивлением посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Она поняла, как сильно ей хотелось бесполезной, калорийной еды, отупляющей, расползающейся тяжестью в животе. Её придавило невообразимое спокойствие, леность, и она снова опустилась на колени к Владу. Они уплывали вдаль, в облака, белые облака, облитые, как глазурью, солнечным светом. На этих облаках было тепло и мягко, можно было долго безостановочно плыть, а на самом деле падать, падать медленно, неопасно, вниз.

Внезапно кто-то больно хлопнул её по плечам:

— Ну, милая, пора мне!

Лиза подскочила. Влад обиженно схватился за челюсть и недоумённо спросил:

— Малыш, ты чего?

Лиза присела на кресло, пытаясь восстановить дыхание. Было так же спокойно, но что-то разрывало это пастельное полотно из недорогих обоев её аскетичного жилища и прорывалось сквозь томящееся лицо Влада, и эти сумерки, насмешливо разметавшие занавески. И он уйдёт?! Ей вспомнилось всё и стало холодно.

— Нет!

— Ну что значит «нет»? В конце концов, мы договаривались. И уж изволь этим договоренностям следовать, — обиженно вздохнув бычьим носом (это Влад придумал: раздувать ноздри, изображая свирепость; а иногда свирепость и не нужно было изображать — прямо как сейчас), Влад удалился в коридор, бесшумно ступая в хлипких тапочках.

— Тапки положи на место! — Лиза буравила взглядом окно. За окном плыла черная ночь с вялыми рытвинками звезд — всё заглушало городское небо. «Как хорошо вымыла, без единого развода!» — она прокручивала эту мысль в голове, как мантру, рассматривая оконное стекло, вынужденно прислушиваясь к возне в коридоре. — «Обязательно что-нибудь да уронет. Увалень».

Влад уже влез в чёрные туфли с осенними кляксами и наспех завязывал шарф. Потянулся за губкой для обуви, но, бросив взгляд на Лизу, прячущуюся за скрещенными руками, передумал.

— Пока! — и ушел, с обидой захлопнув дверь.

— Свинья! — ответила Лиза вслед. Скорее всего, Влад не услышал, но стало страшно — а вдруг? Будет дуться неделю. Лиза испуганно прильнула к глазку, но на лестничной площадке никого не было. Значит, не слышал. Не было никого. Никого. Просто справа как будто бы тень — помехи на выпуклой линзе. Сгорбленная фигура в чёрной старомодной шляпе с глупой подвязкой сбоку. Бред!

Один раз, генерально убираясь у Эдуарда Николаевича, в сиротливо пустом шкафу Лиза нашла целую коллекцию шляп, водружённых одна на другую. Все чёрного цвета — котелки со строгими лентами. Лиза взяла только одну, чтобы примерить, да не примерить даже — просто поднести к волосам, оставить в невесомости над головой. Обернулась к зеркалу — и поймала в нём смущенную улыбку Эдуарда, виновато выглядывавшего из дальней комнаты. Лиза буднично погладила шершавую поверхность шляпы пыльной тряпочкой, будто и не было этой внезапной шалости, и аккуратно водрузила на остальные.

Но сейчас никакой шляпы, конечно же, не было. Глупости.

Жутко хотелось спать, мечталось о чашке дымящегося крепкого чая с лимоном и домашним печеньем. Но холодильник был пуст, как шкаф Эдуарда Николаевича, только вместо бесполезных шляп там лежала бутылка масла, соевый соус, плесневелый чеснок — вечнозелёный, и где только его хранят? — и плоская пачка майонеза.

— Свинья! — с силой захлопнув дверцу холодильника, Лиза прошлёпала в спальню.

Лежать в теплом свете ночника было приятно. Еще немного полежать, а потом щелкнуть пружинистым выключателем. И почему только Влад постоянно уезжает? Лиза вспомнила фотографию, где пузатый Влад доверчиво и глупо улыбается, пялясь прямо на фотографа (и кто им был?), по левую его руку — толстая девочка с маленькими глазками и хлипенькими косичками, по правую — сонная женщина, выкрашенная в неприлично чёрный; ремешок сумки надвое разделял большую грудь. Все трое были вспухшими, неопрятными, но абсолютно довольными и жарой, и шумом города, и потраченным впустую (её, Лизы!) воскресеньем. А вместо этого по правую руку лучше не будет никого, а по левую стоит изящная Лизонька в прозрачном платье и соломенной шляпке, а на руках сидит задумчивый малыш.

Моя невеста, ты моя невеста, и, если честно…

Лизонька в пышном платье с малышом, и жарко, и Влад во фраке, и все согласны, но на белоснежной ткани ширится винное пятно, и ширится, и ширится. Не скрыть его ни кокетливым кружевным веером, ни задумчивым умным малышом. Малыш думает о своем поведении на приступочке.

Приступица — поленьица — подступится — преступница

Преступница. Окровавленная лисица по-человечески кричит и волочит грязный хвост по осенним лужам.

Моя невеста, ты моя невеста…

Кровать не скрипнула пружинами — нет, но как будто бы напряглась — и толчок выбросил в темноту, на черную стену в полосах фонарей. Лиза испуганно дёрнула рукой, выдрала её из безопасного тепла, заставляя дотронуться до того, что вытащило из бредового заезженного сна. На этот раз никого.

Сна не было.

Чисто теоретически мог ли кто-нибудь пробраться в комнату? Конечно, замки можно сломать — они дешёвые, такие врезают сразу, чтобы побыстрее начать жить в квартире. Но даже если и так, разве могла она этого не услышать? Нет, так не бывает!

А впрочем, нужно ли кому-то влезать? Что, если он был здесь всё это время, прятался в шкафу или под кроватью или под тяжелой бордовой занавеской? Лиза обречённо вздохнула и, поежившись, сунула ноги в холодные тапки.

Каждый шаг непривычно отдавался в голове после тревожного сна. Рука потянулась к выключателю, но застыла на кнопке — нужно ли привлекать внимание? Но чьё? И где он?

Мягко Лиза тихо скользила по полу. В окно осуждающе заглядывала полная луна. «Какой неземной холодный цвет!» — думала Лиза, рассматривая себя в тусклом свете. Тонкая ткань ночнушки стала жёлтой. «Можно ли сшить платье такого оттенка? А какой цвет у луны?».

В окне плыла ночь. Пустые улицы. Тёмные окна. Спящие многоэтажки. Замершая, ждущая утра детская площадка: качели, вечно занятые днем, треугольный купол горки, скамейка... Со скамейки встал человек. Бледное пятно посреди темноты — светлый костюм, а на голове шляпа. Вышел на середину, как на сцену, поднял голову вверх. Посмотрел на Лизу. Лиза без мыслей смотрела на него. Поднял руки вверх, потряс кулаками, истошно закричал (ничего не слышно — только рот, как черная дыра), упал на землю — голова безвольно сползла на грудь, обречённо кивнула шляпа.

Стараясь не дышать, Лиза отошла от окна. Опустилась на корточки, прижалась к батарее: отопление ещё не включили.

В полицию нельзя: может возникнуть много неудобных вопросов. В скорую — соврать, что невыносимая боль? — но едут долго, слишком долго. Так кому же звонить? Она выбрала последний исходящий.

— Да, — раздался глухой голос Влада. Лиза, зажмурив глаза, нежно, будто бы стараясь не разбудить, прошептала в трубку:

— Владик, милый, пожалуйста, приезжай ко мне, мне очень…

— Завтра, завтра! Неужели нельзя было завтра?! — и уже не в трубку: — Чёртова работа...

И тишина.

Экран погас. Можно было бодриться злостью, но она сменилась обволакивающим, как остывшая вода, страхом. Что теперь делать?

Позвонить Саше? Саша знала, что Лиза ходит убираться к Эдуарду по средам и воскресеньям. Нет, придётся рассказывать слишком много подробностей, долго, путанно. Да и… Что она могла предъявить? Что именно её испугало? Тот же Влад историей не впечатлился. Что же тогда так напугало её?

Лиза представила, как сейчас, сумеречным октябрьским утром, когда она прячется под продуваемым окном от сумасшедшего в шляпе, Влад лежит в тёплой постели, смотрит в меру приятные сны и даже, возможно, обнимает черноволосую жену. И уже не было ни тени сомнений, что он по-прежнему спит с ней в одной кровати!

— Урод! — выкрикнула Лиза, зло стуча пальцами по непривычно яркому экрану. Недовольные гудки. Измученный Влад уже не раздраженно, а умоляюще просипел:

— Ну я же просил оставить меня в покое…

— Значит так: будешь много трепаться — я расскажу твоей жёнушке про нас! — и Лиза с силой тыкнула в красную трубочку. И выключила телефон. Что она имела в виду, что на самом деле хотела ему прокричать? Но надо было что-то делать! В конце концов, сидеть здесь, пропитываясь холодом негреющей батареи и ожидать неизвестно чего, было жутко.

— Жутко, — произнесла Лиза и усмехнулась, как будто речь шла о фильме ужасов. Быть может, она просто всё выдумала? С чего бы Эдуарду преследовать её? Да и понял ли он, почему она убежала? Была ли это кровь? Как бы то ни было, у неё есть набор отличных кухонных ножей: хоть какая-то возможность себя защитить.

Лиза уверенно встала, аккуратно вынула из подставки нож с широким лезвием и провела по нему пальцем. Да, не помешает поточить, но и таким можно убить. Лиза медленно подошла к окну — никого. Двор замер, ни одного человека не было в нем.
— Он ушёл, ушёл домой, — пробормотала Лиза и, обреченно прислонившись к холоду батареи, сползла вниз. Человек яростно тряс руками, кричал проклятья и безумно мотал головой. А потом просто ушёл домой.

— Ко мне домой! — Лиза швырнула нож в холодильник, сбила магнитик (кажется, из Греции — его подарил Влад после очередной командировки). Рыданья прорвались наружу, и она плакала, плакала, понимая, что ожидания никогда не закончатся. Закрыть глаза — и всё как раньше. Если в темноте ничего не видно, значит, ничего и нет.

***

Когда она проснулась, бледный свет уже влез в окно. Дрёма бережно обволакивала, как плотный колючий плед. Неудобная батарея мешала. Утро казалось. Детская площадка была пуста: качели, треугольный купол горки, скамейка. Хотелось есть и горячего крепкого кофе.

В холодильнике тусклая лампочка освещала пустые скучающие полки. Что значит «мышь повесилась»? От голода? Или от того, что для этого появилось место? Лиза вспомнила, как красношеий Влад доедал остатки супа. Сердилась больше картинно, нежели всерьёз: у Влада большой мягкий животик, всегда чистые рубашки, пахнущие жидкой эмульсией для цветных вещей, и густая бесформенная копна волос. Хотелось обняться.

— Что ж, тогда — в кофейню! — денег почти не осталось, но отказать себе в кофе было никак нельзя. Лиза кокетливо провела рукой по столу, нахмурилась: руку кололи невидимые крошки, рассыпанные по бежевой скатерти. Аккуратно составив всё на пол —кружку, пустое блюдо для фруктов, широкий нож с тупым лезвием, отрывные листочки «Пятерочка», — Лиза точным движением сдёрнула скатерть, а затем отправила в корзину с грязным бельём: чистота — это красиво.

Скатерть нужно постирать, и желательно вручную — нет, ткань переживет машинную стирку, но сегодня у Лизы выходной, а значит, найдётся время и для домашних дел. Она задумчиво взяла нож за лезвие: можно ли убить человека? Кажется, так сложно, но где-то она прочла, что это проще простого: нож входит в тело, как в сливочное масло. Положила нож в сумочку (та едва закрылась, распятая), хихикнув над своей причудой. Но в зеркале прихожей лицо отразилось бледное, полное тревоги.

Перед выходом обязательно посмотреть в глазок. Никого! А кто должен быть? Лизонька с улыбкой покачала головой: ночные кошмары замурованы в ночи — днем остаётся лишь разбитость и удивление собственной глупости. «Лизонька, какая же ты глупая, я поражаюсь!» — молодая мама с изящно заколотыми волосами успокаивала её, если утром она просыпалась в слезах, в отголосках дурного сна.

Холодный, пропахший машинами воздух бодрил: кофейня — хотя какая кофейня, просто закуток с кофе с собой — находилась сразу за углом дома, но хотелось пройти, подышать этим ещё не рассеявшимся колючим холодом, вышедшим из ночных заморозков.

И Лиза шла, беззаботно размахивая руками и чёрной раздутой сумочкой, замечая себя в скупых на отражение витринах. «Я молода, прекрасна и молода! И у меня полно времени впереди!» — «А ещё бедна, одинока, бесполезна», — «Ну уж нет! У меня полно времени: я всё успею! Сейчас я молода, а потом стану счастливой!» — она искренне верила в это, и оттого было спокойно. Обычно было. Сейчас же… Как будто ожидание? Или… Может ли за ней кто-то следить? И всё-таки очень холодно.

В кофейне пусто: ну конечно, все работают. Лишь один посетитель — молодой человек навис над стойкой, беседует с девушкой-бариста, — та вежливо кривит улыбку в ответ, копаясь в телефоне.

— Капучино с солёной карамелью, пожалуйста! — соленая карамель была лишней для и без того минималистичного бюджета. Но кто знает, когда удастся так попировать? «Когда угодно! — одернула себя Лиза, доставая кошелек. — Работу я найду без проблем: на честный клининг за приемлемую цену спрос будет всегда».

Молодой человек, всё так же опираясь на стойку, но уже вполоборота, дружелюбно смотрел на Лизу. Достав из кошелька одинокую купюру, Лиза протянула деньги девушке, но в ужасе отдёрнула свою руку — на банкноте беззастенчиво красовалась полоса запекшейся крови.

Надо не подавать виду, только не подавать виду. Это всего лишь кровь.

— Это я борщ готовила, — почему-то шепотом доверительно сказала Лиза недоумевающей девушке и, неловко потерев руку о шершавую куртку, снова протянула купюру.

Девушка, странно переглянувшись с молодым человеком, взяла купюру.

— Спасибо! — как ни в чем не бывало прощебетала Лиза и, смяв сдачу, выпорхнула за дверь, прощавшуюся музыкой ветра. Мороз обжигал, но она была рада вырваться. По-прежнему ужасно хотелось есть. «Чёрт, кофе!» — горячий кофе с солёной карамелью так и остался на барной стойке. Но возвращаться не стоило.

В потрёпанном, но ещё аккуратном кожзамовом кошельке денег оставалось ровно на сливочное масло (с ним гречка уже напоминает какое-никакое блюдо), хлеб, яблоки и чай. «Печальный арсенал тощей холостячки», — так любил поговаривать Влад, изучая пустые полки её холодильника. Лизу это всегда обижало: она и правда всю жизнь боролась с худобой. И если сегодня она особенно себя не любила, обязательно шла в гипермаркет и покупала кучу всего, чтобы избавить себя от колких замечаний. Это дорого ей обходилось: после своего визита Влад снова оставлял ей печальный арсенал холостячки, — но зато она была избавлена от назидательного тона и советов больше есть и наконец-то потолстеть. Если же с деньгами было совсем туго, приходилось мириться с бурчанием Влада, который, качая головой, набирал номер ближайшей пиццерии.

Пицца, прекрасная пицца с горчащим томатным соусом и тянущимся сыром. Но, если нет её, пусть будет хотя бы гречка со сливочным маслом.

К кассам «Пятёрочки» стекались длинные очереди неказистых пуховиков — начались часы скидок для пенсионеров. «Всё-таки вряд ли Эдуард мог кого-то убить», — Лиза медленно прогуливалась между стендами с хлебом и булочками в запотевшей упаковке. Одну из них она даже подержала в руках, поднесла к лицу, едва дотронулась губами: тепло пахнет яблоком и корицей. «Скорее это была краска. Может быть, он художник? Мужчина подвижного ума, почему бы ему не рисовать по вечерам? Такой рассеянный, забывчивый: вылил краску, а она засохла». Но краска не была засохшей — свежий гранатовый сок брызгами впечатался в пожелтевшую эмаль. Лиза положила булочку обратно на полку.

На кассе Лиза обречённо выложила свой непримечательный набор, аккуратно отделила покупку палочкой «следующий покупатель», чтобы бабушка за ней могла начать опорожнять свою тележку. Перед ней дедушка-усач неумело всаживал карточку в терминал.

— Не прикладывается, что ли? — недовольно проскрежетала кассир.

— А чёрт-те знает, — отозвался дедушка, с раздражением тыкая карточкой.

— Дайте сюда, — кассир резко повернула терминал к себе, забрала из трясущихся пальцев пластиковый прямоугольник. — А что вы мне даёте, а? Это карта «Пятёрочки».

Дедушка всплеснул руками, снова выудил кошелек из просторного кармана серой куртки. На этот раз оплата состоялась, и дедушка деревянно стал собирать покупку в авоську. Продукты Лизы также стекались в ячейку к дедушкиным, что было не очень удобно: дедушка-усач плохо помнил и плохо видел и, нервничая, подносил к сощуренным глазам товар, чтобы либо опустить его в сумку, либо бросить обратно.

— Двести писят рублей, — не мигая отчеканила кассир и агрессивно-недоверчиво уставилась на Лизу.

— Я думала, на чай скидка, — расстроенно пробормотала Лиза, нащупывая кошелек в сумочке.

— Не знаю, по кассе пробито так. Делать возврат?

— Да, — еле слышно прошептала Лиза. Такой суммы у неё не было, и это было крайне обидно, неудобно, унизительно! Она достала кошелёк — раздался дребезжащий металлический стук.

— Ого, — охнул дедушка-усач. Возможно, он и плохо видел, но широкое блестящее лезвие различить вполне мог.

Кассир проворно привстала, посмотрела вниз.

— Та-ак, интересная история. Это вы не наш ножик случаем прихватили? — и уже не только агрессивно, но и победоносно смотрела на Лизу, будто наконец вывела её на чистую воду.

— Нет-нет-нет, это мой. Вот, посмотрите, на нем и ценника нет, — Лиза сгребла нож, порезалась, поднесла кассиру — чтобы та убедилась.

— Ну давайте, еще тыкните меня им. Щас администратор придёт и разберётся. Очередь не занимаем!

— Так что же, девушка, ну я же уже выложила… — бабушка обиженно захлопала глазками без ресниц.

— Значит соберете и выложите на другую. Либо стойте, ждите, пока разберёмся, — ее враждебный взгляд исподлобья прожигал насквозь. — А то, может, и полицию вызывать придётся.

Сердце Лизы стучало: преступница, преступница, преступница! Но за что?! Ведь нож правда её! А как доказать? Вдруг в магазине точно такие же ножи? Но денег у неё нет, совсем. А если приедет полиция? Тогда её вынудят рассказать, зачем ей нож. И она расскажет — о страхе, об Эдуарде, и когда её спросят, почему она не позвонила им сразу, когда только выбежала из мрачной квартиры — что же она ответит?

И Лиза не знала почему. Один звонок — и не было бы этого кошмара. А даже если Эдуард действительно ни в чем не виноват, она смогла бы ему объяснить, почему так поступила. И он бы простил: он добрый. Так почему она не позвонила?

Вопрос вязко вертелся в голове. В оглушительной тишине переваливались минуты и молотом стучало сердце. Невозможно было выносить взгляды — взгляды неодобрения, неудовольствия, непонимания.

— П-простите, — Лиза, покачиваясь, вышла из кассового закутка, — я не могу никого ждать. Я опаздываю. И у меня совсем нет денег, да. Простите. Простите.

— Охрана! — раздался разухабистый окрик, но настолько неубедительный, что никто так и не задержал её, и она вышла из раскрывающихся стеклянных дверей.

Она где-то читала, что, если украденный товар обнаружат на кассе, за него не нужно платить: это не считается за кражу. Её никто не мог осудить. Разве что нож, добротный кухонный нож с широким лезвием, было ужасно жаль: она оставила его там как трофей, как предмет бартера, чтобы её не осуждали.

Ощущение, что за ней следят, вернулось, и Лиза даже не знала, что сильнее: стремление к безопасности или желание наконец поесть? Она шла вдоль пустых припаркованных машин и жалела, что впереди ещё целый день, и даже когда он кончится, ночь не принесет спасительного сна.

Резкий рывок — и она оказалась на переднем сидении автомобиля. В машине знакомо пахло въевшимся в обивку табаком и освежителем «Ёлочка».

— Влад! — она порывисто обняла большое мягкое тело. Её безопасность, её спасение!

— Так-так, барышня, ну-с, и что Вы вчера учудили? Что учудили, спрашивается? — Влад не ответил на объятия, был насуплен и строг, но её руки, остро вцепившиеся в него, как коготки испуганного котёнка, не убирал.

— Господи, как хорошо, что ты появился!

— А я, между прочим, от самого твоего дома за тобой приглядывал! Думаю, неужто не заметит? И не заметила!

— Да я и по сторонам боялась смотреть! У меня такая ночка была… — и она рассказала ему всё: про дурные кошмары, про шляпы, про увесистый кухонный нож, с невозможным лязгом падающий на грязный белый кафель. Ей было легко и приятно, тело оттаивало в нехватке воздуха, Влад был рядом — такой родной, такой сильный! Только про человека на детской площадке умолчала. Да и как о нём расскажешь?

— Ну что замолчал, малышок? — Влад нежно потрепал её по волосам — те послушно наэлектризовались.

— Да нет… Ты расстроил меня вчера. Очень.

— Ну за-ай, ну что ты в самом деле. Придумала тоже: звонить! Я всё понимаю — но звонить?! Мы же договаривались!

— Договаривались о чём? Что, когда меня начнут убивать, я буду сидеть и молчать в тряпочку?!

— В трубочку, зайчоныш, в трубочку, — доверчиво наклонившись к ней, Влад раскатисто захохотал. Лиза не присоединилась. Её безопасность, её спасение рассыпалось в беззаботном непонимающем смехе, растворялось в пустых, ни к чему не обязывающих встречах. Она была разочарована, и это разочарование медленно перетекало в отвращение. Ей стало ужасно жаль себя, и за эту жалость хотелось цепляться, чтобы не думать о доме, о ночи.

— Зай, ну, может, мне просто уехать, а? — Влад был не создан для серьезных разговоров: они тяготили, схлопывали веселье.

— А это ты сам, Владик, решай — уехать тебе или остаться. Хотя нет, решаешь не ты: ты человек подневольный, — Влад частенько любил повторять эту фразу, когда ему нужно было уезжать. Он повторял её со страдальческим лицом, с этакой печальной иронией, обречённо разводя в стороны большие руки, абсолютно довольный своим удобным фатализмом. Но теперь он неудобно ёрзал в кресле, напряжённо рассматривал толстые пальцы в перстнях.

— Лизонька, ты пойми: вчера ты меня форменно испугала, форменно! Я ведь спал уже, десятый сон видел…

— Спал со своей женой.

— Да, лежал в кровати со своей законной супругой! Заметь: пока ещё супругой. И тут ты как снег на голову, своим звонким голосочком: спасите-помогите! Всё ты правильно сделала, конечно. В таких ситуациях — только мне звонить, и нечего терять время на всяких полицаев! Неизвестно ещё, приедут ли… Но и меня пойми: мне как нужно было реагировать, как вести себя?

— И что же ты сказал законной супруге?

— Когда? Зачем?

— Ну, кто звонил.

— А-а-а… Сказал, что секретарша раскричалась, — Влад сощурил свиные глазки, добродушно улыбнувшись. — Сотрудника в отель не заселили — вот она и… Эй, малы-ыш!

— Никакая я не секретарша, — Лиза вышла из машины и, наклонившись к нему, почти радостно прошептала: — Жирный урод, — она хотела добавить «тупой», как в наивном детском анекдоте: если вы стройный, поставьте один балл, если нет — ноль; если умный, поставьте один балл, если нет — ноль; если красивый, поставьте один балл, если нет — ноль. Если у вас получилось ноль баллов, вы жирный тупой урод. Влад часто любил рассказывать его, невзирая на то, что Лиза слышала его раз десять, от него же. Но, в общем-то, она тоже находила его забавным, иногда смеялась или хотя бы одобрительно улыбалась. И если тупым она Влада не считала, то толстым и некрасивым он действительно являлся — это было видно и без всяких тестов.

Влад обиделся и удерживать Лизу не стал: мягко газанул и преспокойно пролетел на ускользающий зеленый.

Горячие слезы наполнили глаза, вылились, защипали. Влад уехал — и она осталась одна. Теперь совсем-совсем одна! И даже если захотеть…

Телефон неожиданно завибрировал в сумочке — глухо, издалека. «Влад, Влад, Влад», —разрывала Лизонька заедающую молнию. Но это был не он.

— Лизка, привет! Ты что, где? Ну и какие планы? Ой, да брось ты! Твой боров, как всегда, — забыть и выкинуть! И именно в таком порядке: сначала — забыть, а там он и сам отвалится. Не захочет его жопа королевская такое надругательство переносить: ка-ак, об нём забыли?! Об нем — руководителе компании нового поколения, двадцать плюс лет в индустрии, пятьсот плюс сотрудников в штате, — и Сашка заливисто захохотала, безапелляционно разметав все страхи и сомнения.

***

— Красотка, ты даже не думай об нём. Да вообще, не думай ты об мужиках! Выходишь замуж за чучело с пятью рублями в кармане. Готовишь чучелу, обглаживаешь чучело, терпишь его неумелые сексуальные насилия, — Саша ожесточенно тыкала шпажкой в ликерную вишенку. — А он, как только превратится из чучела в чучело с перьями, — сразу к следующей.

Лизонька закачала головой, по привычке пытаясь отделаться от неприятно горячего, сковывающего ощущения в животе.

— И это хорошо, если та следующая чучелу даст от ворот поворот: ну, не сразу, конечно, а так, со временем, пососав с чучелка денег. К сожалению, сосать не только деньги придётся, но это лирика, — Сашка всегда называла «лирикой» всё неприятное, что пряталось за кадром. — Так ведь она — это я про тебя сейчас, если что, — его еще и любить будет, и готовить, и обглаживать до конца его дней! И где справедливость, спрашивается?!

Сашка яростно чокнулась своим бокалом с непочатым бокалом Лизы, стоящем на бумажном меню, и разом осушила коктейль со сложным незапоминающимся названием.

— А справедливость, красоточка, в том, что надо учить английский язык. А ты знаешь, что в Финке, Норвегии, да и Франции, вроде, мужиков больше, чем баб? Ну, на худой конец, Китай и Марокко. М, как тебе? Там настоящие джентльмены — и, наклонившись, доверительно прошептала: — Там мужики с яйцами, подруга.

Лиза недовольно передёрнула плечиками.

— Ну ты как скажешь что-нибудь…

— Нет, а что, я не права?!

— Ой, Саш… Мне щас эти мужики совсем неинтересны.

— То-то я вижу, как неинтересны. Да на тебе лица нет! Говорю тебе — забей ты на эту свинью. На эту свинью — и не морщись! Мой долг тебе напоминать, что он тебя не достоин, и чем быстрее ты из его лапищ мерзких освободишься, тем лучше для тебя! Сколько ты еще толчки будешь драить?! Нет, ну подумать только: ни разу, ни сраного разу не предложил тебе денег!

— Не беспокойся, толчки я больше драить не буду, — Лиза смотрела сквозь зеленый бокал на расплывающиеся буковки.

— Та-ак, неужто новая работа?

— Скорее её отсутствие.

— Рассказывай, — Саша придвинулась ещё ближе. От неё пахло ароматизированным алкоголем и агрессивной сладостью духов. Тени осыпались и блестящей пылью залегли в морщинки глаз.

— Рассказывать… Я даже не знаю, стоит ли, — во рту пересохло. Рассказать — значит обозначить. Рассказать — значит исчерпать надежду.

— Естественно, стоит! Лизок, ну а зачем мы собрались-то? — она снова стукнула бокалом о бокал, разочарованно сомкнув губы в усмешке: её бокал был пуст.

Лиза глубоко вздохнула.

— Ну, помнишь Эдуарда Николаевича…

— Эдика-то? Помню, помню. Ещё один престарелый жмот.

— Ну не надо так… Про него. Я убиралась. Как обычно. Всё было как обычно, — Лиза опять вспомнила благородное задумчивое лицо, очки, песочный костюм. Лисица, причём здесь лисица? Откуда это? — Мм… И потом, в какой-то момент мне нужно было убрать ванну.

Ход повествования замедлялся. Саша смотрела напряжённо, держа пустой бокал в руке. Лиза взяла свой и резко влила в себя зелёный коктейль — сладко-горький.

— В ванне… Там... Когда я свет включила. Она была красной, — и замолчала, посмотрев на Сашу.

— Стены перекрасил, что ли? — безнадёжно пробормотала Сашка, морща лоб. Нет, спасения не будет.

— Дело не в стенах.

Лиза снова вздохнула, пытаясь подольше растянуть выдох.

— Саш, это была кровь. Запёкшаяся кровь. Брызгами.

Саша тоже очень медленно выдохнула.

— Да-а уж… И ты психанула?

— В смысле?

— Ну в смысле: высказала ему всё, что думаешь? Сколько можно дом загаживать!

Лиза рассеянно скользила взглядом по меню.

— Милая, я горжусь тобой, — Саша вытянула руки, тяжело опустила их на плечи Лизы, исподлобья смотрела в глаза. — Это нужно было сделать. Нужно ставить жадных бесполезных мужиков на место. Нужно говорить о том, что тебе нужно! Я уверена: он сам к тебе приползет, потому что организовать такую профи-уборку можешь только ты. Не воровка, не лентяйка, не уродина — ну извини, в сфере услуг внешность не последнее значение играет, — настоящее сокровище! Ещё и оценивать себя не умеешь. Конечно, приползет! Ты его помучай немного, сразу не соглашайся — будет знать, как дом засирать до такой степени!

И она возмущенно щебетала, из стороны в сторону качая Лизу за плечи. Лиза открывала рот, как рыбка, глотала воздух, закрывала, опускала голову — а что говорить? Саша заказала еще коктейли, сообщила с фирменной усмешкой, что уже залезла в кредитку.

А потом они пошли в тёмный душный зал с почти кукольными мягкими креслицами. «Мой подлокотник — правый», — шептала про себя Лизонька. Растянуть, растворить каждую секунду! И что это она? Всё хорошо, всё в порядке, всё спокойно. Завтра она придет к Эдуарду — и жизнь продолжится, и будет зарплата — она еще и повышения попросит, и будут её маленькие эксперименты (выдержит ли «Ричи Вайт» кислоту? Справится ли обычное хозяйственное мыло с жирными отпечатками на матовом стекле? Можно ли почистить блэкаут без демонтажа?), а Влада больше не будет, потому что он жирный, уродливый и жадный.

И она смеялась над милыми героями, неуклюже падающими, неуклюже признающимися в любви, и смех её становился всё громче, всё беззаботнее, и когда пошли финальные титры, она вдруг ощутила, насколько оглушена и одинока.

— Ну что, пойдём? — Сашка встала, кресло захлопнулось.

— Да… Сейчас, — титры только начались, там ещё много, но смотреть, конечно, уже нечего. Лиза последний раз задержалась на чёрно-белом экране.

***

Они медленно добрели до метро. Сашка постоянно ускоряла шаг, но Лиза не спешила, рассказывала о всякой чуши: событий не было — приходилось что-то вспоминать. Саша смеялась всё меньше, поглядывала на бегущие минуты. В конце концов, она и вовсе не отрывалась от смартфона, угрюмо и невпопад отвечая «Угу» или «М-м». Но Лиза не обижалась. Ей казалось таким естественным, что она вслед за Сашкой толкнет турникет, а потом они будут трястись в шуме вагона, а потом они сядут пить чай, а за окном будет плотная тёмная ночь…

— Ну ладно, красоточка, давай, — Сашка клюнула подругу жирными от блеска губами в щеку. — Веди себя хорошо!

И убежала в тяжелую дверь метрополитена. Лиза смотрела на эту дверь, медленно качающуюся от ветра.

Стало холоднее. В голове было пьяно, в воздухе двоился фонарный след, бесконечно тянулись безымянные улицы, с тупой усталостью смотрели редкие прохожие. Нужно идти домой.

Она продолжала поглядывать по сторонам — привычка, абсолютно бесполезная для безоружного. Уже издалека можно было увидеть сгорбленную фигуру возле у её парадной. Широкополая шляпа, тёмный плащ — вероятно, она просто домысливала эти предметы костюма. Человек тяжело переваливался с ноги на ногу, прижимая руки к груди. И чем ближе она подходила, тем отчётливее в сумраке рисовался и плащ, и шляпа. Ей не показалось.

Лиза с усиленной злостью шагала вперёд. С этим нужно покончить. Это глупость, нелепость. И будь что будет!

Обогнав Шляпу, она агрессивно влезла перед ней, прошла к двери и круто повернулась. Сморщенная бабушка в старомодном чёрном котелке прижимала к себе маленькую собачонку. Собачонка дрожала.

— Извините, — пролепетала Лиза и судорожно полезла в карман. Ключи не слушались, норовили выскочить. Она покорно пропустила бабушку вперёд, придерживая дверь. Лестничные пролеты преодолела в шаги через ступеньки — стыд гнал вперед, хотя нужно было замедлиться, отсрочить время, ведь там только непротопленная квартира, а в ней — вернувшаяся к ночи тревога.

Дома было тихо. Она с минуту прислушивалась к этой тишине. За окном было светлее, чем в комнатах, и этот тусклый синий свет, пробивавшийся снаружи, горел странной невыразимой надеждой.

Лиза закрыла дверь, не раздеваясь, прошла на кухню. Сквозь шторы подглядывала луна — крупная, круглая. На детской площадке не было никого. Если не вглядываться, на детской площадке не было никого. Никого. Так какого же цвета луна? Холодного, болотного, жёлто-зеленого. Неживого. Смотреть на солнце — больно, смотреть на луну — страшно. Глаза переполнялись луной, выплескивались наружу её осколки — такие же холодные, бледные, неотвратимые, вневременные. Слезы лились легко, но искомое опустошение не наступало.

Дом был пустым — даже еды в нём не было! Продуваемым, бестолковым. Для чего она теперь? Раньше был Эдуард, был Влад, была Сашка по выходным. А теперь Сашка приехала скомканно на буднях, Влада больше нет, а даже если и появится — то зачем? И будет ли Эдуард?

Лиза посмотрела на свои красные, но ещё гладкие, без мелкой сетки морщинок, руки. В лунном свете они казались бордово-грязными. На ночь она всегда мазала их жирным кремом, потому что руки у уборщицы страдают в первую очередь. Папа в детстве говорил: «Всяк сверчок знай свой шесток!» Папа нежно ерошил волосы. Папа плохо запомнился, но в этом отрывке был он весь. И ведь папа прав! Всё, что она может, всё, что она должна, — просто убрать грязь. И она сделает это, потому что, в конце концов, речь идёт об обязанностях.

С усилием сняв с себя шнурованные ботильоны, она устало прошоркала в спальню, чтобы заснуть до утра крепким здоровым сном.

***

Она проснулась под расцветающий серый день: пустое небо не предвещало новостей. Лизу окутывала нега спокойствия, в которой хотелось раствориться, лежать с закрытыми глазами. Но нужно было вставать, и она встала, болезненно морщась от нахлынувшего головокружения.

На кухне она залпом выпила стакан исцеляющей холодной воды. Сердце больно стучало, и приятно было осознавать, что это лишь физический симптом — внутри всё тихо. И даже не хотелось смотреть в окна и выискивать улики морока. Сашка морщит лоб на опостылевшей работе, Влада больше нет, а Эдуард её ждёт.

Лизонька неторопливо умылась, сняла с вешалки длинное лёгкое платьице, расчесала тонкие светлые волосы, заплела косу. С удивлением поймала в зеркале странный взгляд — как будто за ночь мир изменил свои законы, и она, проснувшись, приняла их по умолчанию.

На улице было до того свежо, что чувство голода проснулось с неумолимой ожесточённостью. Оно тоже было абсолютно физическим, потому как от любой мысли о еде к горлу поднималась тошнота. Лизонька шла вперёд, обходя прозрачные лужи, и казалось, что на редко расставленные деревья слетелись все птицы Земли: они пели и пели, пели и пели, и трели их складывались в невыносимо чудесный вопль.

Но дальше шаг стихал, дорога удлинялась. Она поймала себя на том, что практически не двигается — так, для проформы перебирает ногами. Вот и сизая девятиэтажка. Вот и парадная, отмеченная разрушающейся лавочкой. Вот и бордовая дверь домофона. Она не стала звонить: дождалась, когда из дома выйдет заспанный жилец, таща на поводке неповоротливого, едва живого мопса.

Лестница казалась спасительно высокой, и ещё несколько шагов можно сберечь, чтобы побыть в неизвестности.

Массивная дверь из красного дерева. Глупая мысль приникнуть к замку — но, конечно же, ничего не видно. Лиза медленно обняла ручку ладонью, повисла, замерев в ожидании, — и незапертая дверь вдруг приоткрылась.

Возможно, он повесился. Или сбежал.

Она очень медленно шла к комнате. Эдуард, в неизменном песочном костюме, сидел, сгорбившись, за очередной книгой. Когда он читал, его лицо словно вытягивалось в изумлении: голова поднята, а глаза прикрыты.

— Эдуард, — обречённо констатировала Лизонька.

Эдуард вздрогнул, сорвал очки, резко повернулся:

— А, Ли-изонька, — извиняющаяся улыбка, добрые близорукие глаза лукаво сощурились. — Здравствуйте. Что-то Вы сегодня рано?

— У Вас… незаперто. Почему?

— Незаперто? Надо же, опять забыл. Со мной такое бывает, — и снова улыбка. — Да мне и не жалко — что с меня брать? Только что книги. Это богатство. Но не для современных людей. А Вы сами часто ли читаете?

— Эдуард. Я… хотела извиниться. За прошлый раз.

Эдуард вопросительно смотрел, взявшись за очки.

— Я ушла. Внезапно.

— А! Пустяки, — Эдуард добродушно махнул рукой и вернулся к книге. — То, что не успели, доделаете сегодня. Вы человек ответственный — от работы не убежите.

— Эдуард. А у Вас в ванной… В ванной кровь была.

— Кровь? — Эдуард задумчиво почесал переносицу. — Да, кровь… Ну, если Вы не смогли убрать ванную комнату в прошлый раз, то, конечно, стоит это сделать сегодня.

— Да, — прошептала Лиза. Эдуард больше не собирался говорить: подперев костлявую щеку, с тем же благоговейным лицом он продолжил нависать над книгой.

Лиза подхватила холщовую сумку с чистящими средствами, стоящую в коридоре, подержала на весу — тяжёлая. Там много всего: микрофибра, резиновые перчатки, пластмассовые пузырьки с поцарапанными этикетками. Таскать её каждый раз не было смысла, — сейчас единственным её клиентом был Эдуард, поэтому оставлять можно было у него, — но она всё равно таскала, надеясь, что когда-нибудь её пригласят в новый дом, и тогда всё должно быть под рукой. А в прошлый раз она даже не вспомнила о ней.

Она открыла дверь ванной, боясь дышать.

Что ж, откровенно говоря, никакой катастрофы здесь не было: на белой плитке — впечатанный след тапка, на зеркале — красная, едва заметная сыпь, да кремовые стены в отвратительно побуревших разводах, а в багряной раковине, посередине, уже образовалась проплешина — кто-то пользовался краном.

«Немудрено, — подбадривала себя Лиза, — ведь здесь живёт человек. Он включает воду, умывается. Это естественно». Захватив подбородок большим и указательным пальцем, она оценивала масштаб работ. Нет, отбеливатель не нужен. Она открыла шкафчик и достала кончающийся пузырек с перекисью. Раковина зашипела, вспенилась кровь.

Аккуратно, но с дотошной твёрдостью Лизонька тёрла эмалевую поверхность мягкой щёточкой. Кровь убегала в водосток, светлела, становилась водой. Раковина избавлялась от желтизны, обретая глянцевый блеск. Это было настолько правильно, настолько красиво, что даже дыхание захватывало от того, как ей на самом деле нравилась её работа.

Лиза знала: когда она отмоет ванную, мир станет точно таким же, как раньше. Один взмах тряпочкой — и на поверхности всё как прежде. Это ли не чудо?