Цветение сакуры под гул грома

Тишина пришла некрасиво.

Она не упала сверху, не распахнулась, не ударила чем-то нездешним. Она просто оказалась здесь раньше, чем Саске открыла глаза, и дождалась, пока та поймёт простую вещь: ничего знакомого рядом нет. Ни гула чакры под кожей, ни тонкого внутреннего давления, по которому раньше можно было понять расстояние до стены, вес чужого взгляда, опасность за спиной. Остался только холод. Он лежал на лице мокрой тканью, забирался под ворот, лип к вискам и шее, и от него нельзя было отмахнуться одним усилием воли.

Саске лежала на боку возле каменной кладки, разбитой временем и водой. Над ней висела арка, у которой не хватало половины верхней дуги. Сквозь дыру в провалившейся кровле тянуло сыростью. Где-то ниже, за грудой камней и чёрными кустами, ровно шумел ручей. Негромко, без угрозы, но непрерывно, будто кто-то точил нож о камень и не собирался останавливаться. Воздух был тяжёлый. Он пах мокрым известняком, прелой древесиной, землёй, которую недавно отпустил лёд, и старым дымом, въевшимся в развалины так глубоко, что даже зима не смогла его выбить.

Она моргнула несколько раз подряд и уставилась в серый камень перед лицом. Зрение было обычным. Не сломанным, не мутным. Просто обычным. Без прослойки из линий, потоков, напряжений и готовых траекторий. Камень был только камнем: тёмный шов, мокрый выступ, трещина, в которой застряла тонкая игла льда. Саске перевела взгляд левее, потом выше, потом в сторону пролома, но мир не раскрылся, не отозвался, не дал больше, чем даёт любой человеческий глаз. От этого в движениях появилась сухая резкость, будто тело опоздало за раздражением.

Она упёрлась ладонью в землю.

Пальцы нашли мокрую глину, мелкий щебень, мёрзлую траву. Саске нажала сильнее, пытаясь подняться тем коротким, отработанным движением, в котором раньше не было ни усилия, ни сомнения. Плечо пошло вверх. Бедро попыталось подхватить вес. И сразу же икру свело так резко, что нога дёрнулась сама, без команды. Судорога скрутила мышцу узлом. Саске стиснула зубы и замерла с приподнятым корпусом — не потому, что решила остановиться, а потому, что тело остановило её раньше.

Воздух вошёл в лёгкие рвано.

Она втянула его ещё раз, глубже, привычно рассчитывая, что вдох выровняет всё остальное. Но грудная клетка только быстро поднялась и опала, а в голове стало слишком светло. Саске прижала ладонь к камню и дождалась, пока спазм в ноге хоть немного отпустит. Пальцы скользнули по мокрой поверхности. Кожа сразу заледенела, будто камень забирал тепло не снаружи, а прямо из костей.

Она всё-таки села.

Сначала локоть упёрся в землю. Потом плечо развернулось. Потом таз тяжело перевалился на промёрзший камень, и только после этого Саске выпрямила спину. Голова тут же качнулась. Развалины перед глазами на миг поехали вбок, словно склон решил медленно лечь на бок вместе с ней. Она резко втянула воздух носом. Под рёбрами закололо. Сердце застучало часто и глухо, без привычной управляемой чёткости, будто билось само по себе и о её мнении не спрашивало.

Ручей внизу не изменился.

Он тёк ровно, между камнями и льдом, за низкой осыпью, в двух десятках шагов, а может, и ближе. С этой высоты вода казалась тёмной, почти чёрной, и только по краям вспыхивали белые полосы там, где поток ломался о камни. До него можно было дойти. Это расстояние не выглядело большим. Именно это раздражало сильнее всего.

Саске медленно повернула голову вправо.

Полуразрушенная площадка караван-сарая уходила в склон. Обледенелые ступени терялись под слоем грязного снега. Стена, возле которой она очнулась, была покрыта тёмными потёками. На одном из камней висел клочок старой верёвки, отвердевшей от мороза. Ни людей. Ни вещей. Ни меча. Ни следов лагеря. Ни отпечатков, которые можно было бы счесть свежими без долгой проверки. Только холод, развалины и вода внизу.

Она дёрнула рукой к бедру.

Движение вышло быстрым, точным, до смешного уверенным. Пальцы сомкнулись в пустоте. Саске не сразу убрала руку. Она задержала её у бедра ещё на секунду, словно запаздывающее ощущение могло исправить отсутствие оружия. Потом пальцы разжались. Кисть медленно опустилась на колено.

Подняться нужно было сейчас.

Саске подалась вперёд, поставила одну стопу под себя, вторую подтянула ближе. Глина под подошвой поползла. Она опёрлась о стену плечом, потом ладонью, потом распрямила ногу. Колено дрогнуло. Вес перевалился на опорную сторону слишком резко. Ступня заскрипела по мелкому льду. Саске успела второй рукой ухватиться за торчащий каменный край и всё-таки выпрямилась.

Она стояла.

И сразу стало ясно, что это не победа. Ноги мелко дрожали. Не от мороза. Дрожь шла из суставов, из мышц, в которых команда и исполнение больше не сходились. Саске расправила плечи, пытаясь поставить тело в знакомый каркас, но правая нога слишком рано приняла вес, левое колено ушло назад чуть дальше нужного, и в связке вспыхнула острая, очень земная боль. Не та, которую можно отодвинуть, пока бой важнее. Та, которую приходится учитывать сразу.

Она перевела взгляд на ручей.

Семнадцать шагов. Может, меньше. Может, больше. Отсюда нельзя было понять точно. Камни, ледяные полосы, неровный склон, провалы земли под снегом. Саске чуть сильнее сжала челюсть и оттолкнулась от стены.

Первый шаг.

Стопа ушла вперёд осторожнее, чем требовал привычный рисунок движения. Подошва нашла камень, потом соскользнула с мокрой кромки, потом всё-таки встала на плотную землю. Вес тела медленно перелился следом. Колено дрогнуло. Плечи инстинктивно пошли вниз, будто готовились к следующему ускорению, но ускорения не случилось. Только резкий толчок крови в висках и слишком шумный выдох.

Второй шаг.

Она попыталась пройти его так, как прежде делала десятки тысяч раз: быстро, без паузы между переносом веса и толчком. Бедро дало команду рывка, корпус качнулся вперёд, но стопа не успела, и Саске едва не провалилась носком между двумя камнями. Пришлось резко уводить таз назад, ловить равновесие плечами и хватать воздух открытым ртом. В икре снова дёрнуло. Не сильно. Предупреждающе.

Третий шаг.

Он получился короче. Саске не стала гнать ногу далеко, только переставила её на ладонь вперёд и прижала подошву к снегу, проверяя опору. Снег хрустнул, продавился, и под ним оказался лёд. Она тут же сместила ступню вбок, нашла землю, перенесла вес. Шея напряглась так, что под затылком потянуло. Плечи поднялись сами, без всякой пользы, только зажали дыхание ещё сильнее.

Четвёртый шаг.

Развалины за спиной уже не поддерживали. Пространство открылось, и в этой пустоте стало хуже. Эхо от её собственных движений отразилось от арки и вернулось сбоку. Саске резко повернула голову, но увидела только выломанный проём и голый куст у стены. Поворот отдался тяжестью в затылке. Ноги опять пошли мелкой дрожью.

Пятый шаг.

Она дошла до первого выступа склона и остановилась на долю секунды дольше, чем собиралась. Стопа встала на кривой камень. Колено подалось внутрь. Саске рывком выровняла корпус, и от этого в пояснице коротко прострелило. Воздуха стало заметно не хватать. Вдохи пошли частые, пустые. Грудь работала быстро, а облегчения не было.

Она всё равно не остановилась.

Шестой шаг был вниз, под уклон. Нога ушла на мокрую землю, скользнула, каблук срезал верхний слой грязи, и Саске инстинктивно выбросила руки в стороны. Левую ладонь тут же ожгло холодом: пальцы ударились о камень. Она поймала себя, выпрямилась и замерла, пока дрожь не перестала стучать в локтях. Ниже зашумела вода. Ближе. Громче. И почему-то от этого стало только труднее.

Седьмой шаг.

Ветер протянулся со стороны ущелья и ткнул в бок под одежду, как мокрый нож. Саске моргнула от сухого жжения в глазах. Мир качнулся, будто склон медленно повёл плечом. Она поставила стопу слишком широко, чтобы компенсировать это ощущение, и мышцы бедра тут же забились плотной тянущей усталостью. Шаг завершился, но красивого в нём не было ничего. Он был как работа с тяжёлым мешком на спине, которого никто не просил.

Восьмой шаг.

Эхо вернулось снова. На этот раз справа и чуть позади, как второй шаг по снегу. Она мгновенно повернула голову, и от резкости движения в желудке мутно качнуло. За спиной по-прежнему были только руины, обломки и серый провал неба над аркой. Саске задержала взгляд ещё на миг, потом заставила себя вернуть его вперёд. Ручей был там же. Никуда не делся. Дышать стало тяжелее, чем на первых шагах, хотя расстояния осталось меньше половины.

Девятый шаг.

Подошва встала на кромку обледенелой ступени. Камень оказался гладким, как кость. Нога поехала вперёд. Она успела присесть, сбросить высоту, ударить ладонью по земле и удержаться. От этого колено согнулось слишком резко, связки натянулись до белой боли, а в ладонь набился песок. Саске замерла в полуприседе и только после этого медленно поднялась. Сердце теперь било в горле.

Десятый шаг.

Он вышел почти слепым. Периферия начала темнеть. Не полностью. Просто края мира стали тусклее, а середина, наоборот, слишком чёткой. Земля перед носком сапога, ледяная нить воды внизу, тёмный камень слева. Всё остальное будто отошло назад. Саске сглотнула, и от этого тошнота поднялась выше. Она сделала шаг, поставила ногу, дождалась, пока желудок перестанет подбираться к горлу, и только тогда перенесла вес.

Она остановилась.

Ненадолго. Не по своей воле. Просто тело перестало идти с той скоростью, с какой она ему приказывала. Шум крови в ушах на секунду заглушил ручей, потом отступил. Саске наклонила голову, пытаясь вытолкнуть из лёгких лишний воздух и набрать новый, но вдох снова вышел рваным, слишком коротким. Горло сжалось. Грудь работала часто, почти судорожно.

Одиннадцатый шаг.

Она заставила себя двинуться дальше и тут же ощутила, как мышцы начинают наливаться тупой, злой тяжестью. Не после боя. Не после долгого перехода. После нескольких жалких шагов вниз по склону. Левая рука опять дёрнулась к бедру раньше, чем Саске успела это остановить. Пальцы цапнули воздух. Пустота под рукой в этот раз была хуже, чем в первый. Она задержала ладонь у бедра, потом с усилием опустила её вниз.

Двенадцатый шаг.

Нога встала на мокрый мох между двумя камнями. Сразу поползла. Она подалась вперёд, пытаясь проскочить этот момент за счёт скорости, но скорости не было. Корпус повис, колени дёрнулись, плечи ушли вверх. Саске коротко выдохнула сквозь зубы, поймала равновесие, но расплатилась за это новой вспышкой боли в правой голени. Будто кто-то воткнул внутрь длинную тупую спицу и медленно повернул.

Тринадцатый шаг.

Он вышел с остановкой посередине. Сначала носок нашёл камень. Потом стопа встала не до конца, потому что камень оказался подвижным. Потом Саске перенесла только часть веса и ждала, пока тот не перестанет качаться. Потом добавила остальное. Лишь после этого шаг можно было считать сделанным. За это время дыхание окончательно сбилось. Вдохи стали высокими, частыми. В груди жгло.

Четырнадцатый шаг.

Саске уже не шла — она толкала себя вниз короткими, упрямыми перестановками ног. Ладонь скользнула по бедру, потом снова рванулась туда, где раньше была рукоять. Пальцы сжались так сильно, что побелели суставы. Ничего. Только ткань. Только пустое место. На этом движении горло перехватило сильнее, и первый настоящий спазм дыхания ударил в грудь. Она открыла рот, пытаясь взять больше воздуха, а получила только сухой, ледяной порез в трахее и новую волну тошноты.

Пятнадцатый шаг пришёл без достоинства.

Правая нога встала на выступ, скрытый под коркой льда. Сначала каблук зацепился. Потом вес пошёл вперёд. Потом лёд лопнул — тонко и противно. Стопа подвернулась внутрь. Колено дёрнулось следом, не выдержав резкого разворота. Связка вспыхнула болью так ярко, что всё остальное на секунду исчезло. Саске не вскрикнула. Из неё просто сразу выбило воздух, когда тело, лишившись опоры, медленно, позорно и тяжело повалилось в грязь.

Она упала на бок и грудью в мокрую землю.

Локоть ударился о камень. Колено ткнулось во что-то жёсткое под снегом. Щека почти коснулась грязной ледяной корки. Изо рта вышел глухой, пустой звук, потому что воздуха не осталось. Саске попыталась втянуть его сразу, резко, как прежде, и вместо вдоха получила только болезненный спазм. Лёгкие жгло. Рёбра будто стянули ремнями. Земля пахла водой, мокрой травой и холодной глиной так сильно, что тошнота на миг стала важнее боли.

Шестнадцатый шаг не был шагом.

Она попробовала подтянуть колено под себя. Сначала ладонь соскользнула по грязи. Потом пальцы нашли камень. Потом локоть дрогнул от нагрузки. Саске приподнялась на несколько пальцев от земли, и в этот момент нога под ней отказала так честно и окончательно, что корпус снова осел вниз. Не резко. Просто медленно вернулся туда, где уже лежал. Ручей шумел прямо перед ней, совсем близко, но до него всё ещё оставался склон, и этот склон внезапно стал длиннее любого пути, который она проходила раньше.

Семнадцатый шаг тоже не случился.

Она лежала на боку, потом медленно перевернулась на спину, потому что так было проще вдохнуть хоть немного. Небо над развалинами было белёсым, без солнца, без глубины, как старая сталь. Грудь поднималась рывками. Воздух входил скупо. Выходил шумно. Пальцы на правой руке подрагивали сами, цепляя грязь. Колено пульсировало болью в каждом ударе сердца. Ручей не приближался и не удалялся. Он просто тёк — как тёк до неё и будет течь после.

Она закрыла глаза на один вдох и тут же открыла снова, когда сверху раздался хруст снега.

Шаг был один.

Потом второй.

Не быстрые. Не крадущиеся. Чёткие, размеренные, будто человек наверху не торопился и не боялся склона. Саске повернула голову на звук. Это движение далось не сразу: сначала напряглась шея, потом правое плечо, потом взгляд дополз до верхней кромки тропы.

Там стоял мужчина.

Высокий. Худой не от слабости, а от сухой собранности. На голове у него была странная конструкция: ткань, жёсткая обмотка, выступы, действительно напоминавшие то ли сломанный протектор, то ли столб, который зачем-то обмотали и водрузили человеку на череп. Одежда сидела просто и чисто. Не богато. Не бедно. Лицо было спокойное до раздражения. Он не кидался вниз, не махал руками, не делал ничего, что обычно делает человек, увидевший другого в грязи, со сбитым дыханием. Просто стоял на расстоянии и смотрел.

Саске перевела взгляд ниже.

Руки пустые. Оружия на виду нет. Стойка ровная. Центр тяжести не завален. Ноги поставлены так, будто он давно привык держаться на склонах и не тратить на это лишних сил. Он не делал ни одного лишнего движения. Даже ветер, трепавший край его одежды, будто не добивался от него ответа.

Она кашлянула один раз и сразу поморщилась, потому что грудь отозвалась острым ожогом.

Мужчина не сдвинулся.

Саске подтянула локоть под себя, кое-как приподнялась и села боком в грязи. Нога тут же напомнила о себе тупой, тянущей болью. Она опёрлась рукой о землю и уставилась на незнакомца снизу вверх.

Он заговорил первым.

— Не вставай резко.

Голос у него был спокойный, низкий, без суеты. Не приказ и не просьба. Скорее сухая констатация, которую можно проигнорировать и потом заплатить за это своим же телом.

Саске хрипло выдохнула.

— А ты сейчас решил, что это очень ценная мысль?

Он не ответил сразу.

Мужчина посмотрел на её грудную клетку, на плечи, на колено, потом снова на лицо. Не так, как смотрят на красивую вещь или на жалкое зрелище. Так смотрят на сломанную конструкцию, пытаясь понять, где у неё треснуло первым.

— У тебя сбито дыхание, — сказал он. — Идёшь слишком быстро для тела, которое не умеет делать то, к чему ты его принуждаешь.

Саске коротко усмехнулась. Вышло плохо, потому что тут же пришлось снова ловить воздух.

— Отлично. Ещё один любитель очевидного.

— Очевидное люди обычно пропускают. Поэтому и падают.

— А ты, значит, стоял там и смотрел, как я падаю.

— Да.

Он сказал это без паузы, без попытки смягчить слово.

Саске медленно вытерла грязь с пальцев о ткань на бедре и прищурилась.

— Очень благородно.

— Благородство здесь бесполезно.

— Здесь — это где?

— Здесь.

Он даже рукой не повёл. Просто оставил это слово в воздухе, и оно прозвучало так раздражающе спокойно, что Саске на секунду сильнее вжала ладонь в землю.

Она оглядела его ещё раз внимательнее.

Странная штука на голове теперь выглядела ещё нелепее. Не опаснее, не внушительнее — именно нелепее. При этом сам он стоял так уверенно, что эта нелепость бесила ещё больше.

Саске перевела дыхание и сказала:

— А почему у тебя на голове какая-то штука, похожая на протектор?

Мужчина моргнул. Совсем чуть-чуть.

— Это не штука.

— Очень убедительно.

— Это часть моего облика.

— Потрясающе. Тогда у тебя плохой облик.

Он впервые чуть изменился в лице. Не обиделся. Скорее принял к сведению, что перед ним не человек, который сейчас будет благодарно пить воду и шептать вопросы о спасении.

— Меня зовут Тэнген, — сказал он.

Саске откашлялась и с трудом выпрямила спину ещё немного.

— А меня сейчас больше интересует, почему ты торчал наверху и смотрел, как человек захлёбывается собственными лёгкими.

— Потому что, если бы я спустился и поднял тебя, ты бы решила, что можешь позволить себе не учиться стоять.

— Очень громкая заявка для человека с башней на голове.

Он опустил взгляд на её ногу.

— Попробуешь встать ещё раз прямо сейчас — снова упадёшь. Только уже хуже.

— Это ты так заботу изображаешь?

— Нет. Я описываю ближайшее будущее.

На этот раз в его голосе было давление. Не громкость. Не злость. Просто ровная уверенность, от которой спор обычно становится труднее. Саске заметила это и ответила не сразу. Она переставила больную ногу чуть удобнее, и от маленького движения пот выступил холодом между лопаток.

— Ты лекарь? — спросила она.

— Нет.

— Воин?

— Иногда.

— Пастух?

— Нет.

— Фокусник?

— Нет.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я пришёл посмотреть, проснулась ли ты.

— Посмотрел?

— Да.

— И что, впечатлён?

— Нет.

Она сухо фыркнула, а потом снова поморщилась от боли в рёбрах.

Тэнген стоял на своём месте. Он не спускался. Не отворачивался. Его спокойствие уже не выглядело безразличием, но и помощи в нём не было. Это бесило. И именно это понемногу смещало разговор в его сторону: пока Саске сидела в грязи и ловила воздух, он оставался единственным человеком, который не платил за каждую фразу усилием.

Она это почувствовала и тут же ударила в ответ словами.

— Ну конечно. Ты пришёл посмотреть. Очень полезная функция. Сидеть на холме и считать чужие вдохи.

— Семнадцать попыток, — сказал он.

Саске резко подняла на него глаза.

— Что?

— Я считал.

— Ты считал?

— Да.

— Тебе совсем нечем заняться.

— Сейчас я занят этим.

Он ответил слишком спокойно, и от этого прозвучало почти издевательски. Саске уставилась на него и вдруг коротко, хрипло засмеялась. Смех вышел неприятный, сорванный, но всё-таки настоящий.

— Серьёзно? Ты стоял там, как столб, и считал мои попытки?

— Да.

— Это самая идиотская вещь, которую я слышала за сегодня.

— День у тебя только начался.

Она качнула головой и снова перевела взгляд на его голову.

— Нет, подожди. Меня сейчас больше интересует вот это. У тебя правда на голове какая-то штука, похожая на кривой протектор. Ты кто вообще такой?

Тэнген чуть наклонил голову.

— Ниндзя.

Саске уставилась на него несколько секунд, потом рассмеялась уже заметнее, хотя смех снова обжёг грудь.

— Кто?

— Ниндзя.

— Ты?

— Да.

— Нет.

Он впервые нахмурился.

— Это не вопрос вкуса.

— Это вопрос зрения, и со зрением у меня пока всё в порядке. Ты не похож на ниндзя.

— В твоём представлении ниндзя выглядят как?

Саске облизнула пересохшие губы и сказала с явным удовольствием:

— Не как клоуны.

Пауза получилась короткой, но плотной.

Ветер прошёл между ними по склону, шевельнул сухую траву, тронул край его рукава. Тэнген не пошевелился.

— Ты сейчас назвала меня клоуном, — произнёс он.

— Наконец-то у тебя появилась действительно ценная мысль.

— А ты сейчас сидишь в грязи и споришь с человеком, которого даже не знаешь.

— И всё равно выгляжу убедительнее.

— Это сомнительно.

— Ниндзя, — повторила Саске, с трудом удерживая усмешку. — Нет, правда. Кто ниндзя, ты? Да ты скорее клоун. Ниндзя так не выглядит.

Он медленно выдохнул через нос.

— Внешность не является критерием профессии.

— Для клоуна тоже.

— Ты много говоришь для человека, который не может подняться.

— А ты мало делаешь для человека, который решил объявить себя ниндзя.

Это был первый момент, когда давление в разговоре качнулось обратно к ней. Он стоял выше. Он был цел. Он контролировал дистанцию. Но Саске заставила его оправдываться — пусть и на полшага. Тэнген заметил это, потому что следующую фразу сказал уже жёстче.

— Я не обязан доказывать тебе, кто я.

— Тогда не представляйся смешными словами.

— Это не смешное слово.

— Сейчас очень смешное.

— Потому что ты не знаешь, где находишься.

— А ты, конечно, знаешь всё.

— Достаточно.

— Какая удобная формулировка.

Он наконец сделал шаг вниз.

Не к ней. Просто на другую точку склона, ближе на метр. Но этого хватило, чтобы разговор опять сместился к нему. Движение было точным. Без скольжения, без лишней амплитуды. Ступня нашла камень. Вес лёг на ногу ровно. Корпус даже не качнулся.

Саске заметила это и помрачнела.

Тэнген тоже заметил, что она заметила.

— Вот это тебе сейчас нужно, — сказал он.

— Что, странная штука на голове?

— Контроль центра тяжести.

— Ты мог сказать короче.

— Мог. Но ты всё равно бы съязвила.

— Верно.

— Поэтому я сказал точно.

Саске снова попыталась подняться.

Не потому, что он велел. Не потому, что ей стало легче. Просто после этой фразы сидеть в грязи стало ещё хуже. Она поставила левую стопу под себя, упёрлась ладонью в землю, другой рукой прижала бедро. Сначала поднялся таз. Потом корпус. Потом больная нога приняла вес слишком рано, и колено сразу отозвалось глухой вспышкой боли. Саске стиснула зубы, дёрнулась вверх ещё на ладонь и остановилась, потому что мир снова начал качаться.

— Не торопись, — сказал Тэнген.

— Замолчи.

— Плечи опусти.

— Я сказала, замолчи.

— Ты зажимаешь шею.

— Ещё слово, и я…

Она не закончила.

Потому что силы ушли не на угрозу, а на то, чтобы вообще удержаться в полувставшем положении. Ладонь под пальцами поползла по грязи. Колено дрогнуло. Саске поняла, что либо сейчас опустится сама, либо рухнет. Выбора ей, по сути, не оставили мышцы: корпус снова осел вниз, только в этот раз падение было короче и злее. Грязь брызнула на рукав.

Тэнген подождал, пока она выдохнет.

— Теперь можешь злиться, — сказал он.

— Разрешаешь?

— Мне всё равно, злишься ты или нет. Мне не всё равно, понимаешь ли ты, что делаешь.

— Я пытаюсь встать.

— Нет. Ты пытаешься встать так, как вставала раньше.

Саске молчала.

Не потому, что согласилась. Потому, что ей снова нужно было дышать. Она сидела, опираясь на руку, и смотрела на склон под собой. На пятна снега, на чёрную землю, на тонкую корку льда между камнями. Ручей шумел уже совсем близко. На таком расстоянии можно было различить, как вода меняет звук: проходит по узкому месту, потом по широкому, потом ударяется о гладкий валун.

Тэнген заговорил тише.

— Смотри вниз.

— Я и так смотрю вниз.

— На землю перед собой. Не дальше.

Саске раздражённо повела плечом, но взгляд всё-таки опустила.

— Что дальше, ниндзя-клоун?

— Ставишь стопу. Полностью. Не носком. Не броском. Полностью.

— Ты сейчас серьёзно собираешься учить меня ходить?

— Сейчас ты всерьёз не умеешь ходить так, как тебе нужно.

Это прозвучало сухо и грубо. Почти как удар. И именно поэтому подействовало сильнее, чем если бы он попытался говорить мягко.

Она облизнула губы и коротко сказала:

— Говори.

Теперь давление сместилось снова. Не до конца. Не в его полную власть. Но Саске впервые не отбила фразу уколом. Тэнген это принял без выражения на лице, будто ждал именно этого момента и не считал его победой.

— Левую ногу под себя, — сказал он.

Саске подчинилась.

Сначала подтянула стопу на ладонь ближе. Потом проверила землю носком. Потом поставила подошву целиком.

— Теперь ладонь не выдёргивай сразу. Дави в землю. Медленно.

Она нажала.

Плечо дрогнуло. Локоть напрягся. Таз поднялся на несколько пальцев.

— Голову не задирай, — сказал Тэнген. — Когда задираешь, теряешь спину.

— Я и не знала, что спина у меня настолько впечатлительная.

— Сейчас узнаешь.

Саске на этот раз не ответила. Она продолжила подниматься. Очень медленно. Сначала выпрямился локоть. Потом перенёсся вес на левую ногу. Правая лишь касалась земли, не беря нагрузку полностью. Корпус поднялся выше. Рёбра заныли. Воздух опять стал коротким.

— Стой, — сказал он.

— Я и стою.

— Нет. Ты опять спешишь.

— Я двигаюсь как черепаха.

— Для этого тела ты сейчас летишь.

Она зло выдохнула, но замерла в том положении, в каком была: полусогнутой, дрожащей, почти стоящей.

— Теперь выдохни, — сказал Тэнген.

— Я и так…

— Нормально выдохни.

Саске шумно выпустила воздух.

— Ещё.

Она выдохнула снова, дольше.

— Теперь вдох носом. Не рви.

— Ты невероятно раздражаешь.

— Дыши.

Она вдохнула. В этот раз медленнее. Грудь всё равно жгло, но не так, как раньше.

— Теперь поднимайся до конца, — сказал он.

Саске распрямилась.

Колено дрожало. Икра тянула. Перед глазами всё ещё было слишком резко в центре и темнее по краям. Но она стояла. Некрасиво. Неуверенно. Зато на ногах.

— Вот, — сказал Тэнген.

— Не хвались раньше времени.

— Я и не хвалюсь. До ручья ты ещё не дошла.

Она чуть повернула голову к нему.

— Ты невыносим.

— Ты тоже.

Это было сказано так спокойно, что Саске вдруг снова усмехнулась.

Теперь они стояли уже не как незнакомцы, вывалившиеся из разных концов случайного сна. Их свёл один склон, одна грязь и очень плохое начало разговора. Он всё ещё держал дистанцию. Она всё ещё не просила помощи. Но между ними уже был ритм: его короткие, точные фразы и её злые, колючие ответы.

— Почему ты вообще решил, что можешь командовать? — спросила Саске.

— Я не командую. Я называю то, что вижу.

— И давно ты такой внимательный?

— Давно.

— И всем помогаешь вот так? Стоя далеко и действуя на нервы?

— Не всем.

— Повезло мне.

— Возможно.

Она осторожно перенесла часть веса на здоровую ногу и тут же почувствовала, как правая ответила тупой пульсацией.

— Сколько до воды? — спросила Саске.

— Четыре коротких шага. Или два плохих и ещё одно падение.

— Очень воодушевляюще.

— Я же не сказитель.

— А кто, ниндзя?

— Да.

— Нет, я всё ещё не принимаю это.

— Твоя проблема.

— Конечно моя. У тебя на голове торчит какой-то храмовый мусор, а проблема моя.

Тэнген посмотрел на неё несколько долгих секунд.

— Ты всегда разговариваешь так много, когда тебе плохо?

— Нет. Иногда я ещё хуже.

— Верю.

— Не должен.

— Уже.

Саске кивнула на ручей.

— Ладно. Давай свою великую науку про то, как сделать четыре коротких шага и не умереть от позора.

— Смотри под ноги. Не на воду.

— Уже скучно.

— Равновесие держи в тазу, а не в плечах.

— Ещё скучнее.

— Больную ногу не бросай вперёд. Подводи.

— Удивительно, как много слов можно сказать про обычную ходьбу.

— Для тебя она сейчас не обычная.

Эта фраза снова ударила точно. Без издёвки. Без украшения. И от этого было труднее спорить.

Саске скривила рот, но промолчала.

— Первый, — сказал Тэнген.

Она сделала шаг.

Маленький. Почти унизительно маленький. Сначала носок проверил землю. Потом стопа встала полностью. Потом вес медленно перетёк на неё. Нога дрожала, но выдержала.

— Второй, — сказал он.

Саске переставила другую ногу. На этот раз не броском. Подвела, как он сказал. В бедре тут же отозвалось плотной тягой, но колено не сорвалось.

— Третий.

Она сделала его сама, не дожидаясь повторения. Ступня встала возле тёмного камня, на котором блестела вода.

— Четвёртый.

Саске шагнула и остановилась у самого ручья.

Вода текла в полуметре от сапога. Шум здесь был уже совсем другой. Не общий фон, а множество отдельных звуков: быстрый плеск на узком месте, лёгкое шуршание у ледяной кромки, тяжёлый бульк между двумя камнями, где поток проваливался глубже. Холод от воды шёл прямо в лицо. Она осторожно опустилась на одно колено, на здоровую сторону, придерживаясь рукой за валун.

Тэнген остался выше.

Он не спустился даже теперь. Не потому, что не мог. Потому, что не считал нужным.

Саске зачерпнула воду ладонью.

Пальцы сразу свело ледяной болью. Вода обожгла кожу, как будто была не мокрой, а металлической. Она поднесла ладонь ко рту, выпила немного, потом ещё. Горло сжалось от холода. Желудок сперва принял воду тяжело, потом успокоился. Саске умыла лицо второй ладонью. Капли потекли по скулам, по подбородку, за ворот. Мир от этого не стал легче, но стал чётче.

Она выпрямилась ровно настолько, чтобы посмотреть вверх.

— Значит, Тэнген, — сказала она.

— Да.

— И ты правда ниндзя.

— Да.

— У вас все так одеваются или ты один решил взять на себя удар по репутации?

— У нас не спрашивают у лежащих в грязи, красиво ли мы выглядим.

— Тогда зря. Свежий взгляд полезен.

— Ты уже стоишь. Значит, можешь оскорблять с большим достоинством.

— Спасибо. Это многое меняет.

Он наконец спустился на один уступ ниже.

Не вплотную. Всё ещё оставляя между ними несколько шагов. Но теперь это расстояние уже не выглядело отказом. Скорее правилом, которое он установил с самого начала и не собирался нарушать.

Саске посмотрела на это и спросила:

— Почему ты всё время держишься в стороне?

— Потому что тебе нужно понять собственный вес.

— Я и так его чувствую. Очень подробно.

— Нет. Пока ты только злишься на него.

Она промолчала.

Потому что ответ был слишком близок к правде, а спорить с таким труднее всего.

Тэнген чуть наклонил голову.

— Ты проснулась и сразу попыталась жить так, будто ничего не изменилось.

— А что, надо было лечь и умереть спокойно?

— Нет. Надо было сначала проверить, на что ты вообще способна.

— Проверила. Великолепный отчёт получился.

— Хороший. Полезный.

— Полезный? Я рухнула на пятнадцатом шаге.

— А потом всё-таки дошла до воды.

— После того как ниндзя-клоун начал читать мне лекцию про таз.

— Всё равно дошла ты сама.

Саске медленно выдохнула.

Эта фраза осталась между ними иначе, чем все прежние. Без насмешки. Без нажима. И именно поэтому оказалась самой тяжёлой. Она опустила взгляд на собственную ладонь — мокрую, красную от ледяной воды, с грязью под ногтями и мелкими ссадинами на костяшках. Рука была обычной. Человеческой. Такой, которую легко разбить о камень и которая не станет от этого умнее без практики.

Саске подняла глаза обратно.

— Допустим, — сказала она, — я сейчас не могу двигаться как раньше.

— Это не допущение.

— Не перебивай.

— Тогда говори точнее.

— Допустим, я сейчас двигаюсь хуже, чем хочу.

— Так точнее.

— И что дальше?

— Дальше ты учишься сначала стоять, потом идти, потом дышать под нагрузкой, потом падать так, чтобы вставать, а не ломаться.

— Очень вдохновляющая программа.

— Она рабочая.

— Ты всегда говоришь так, будто продаёшь людям наказание.

— Нет. Я просто не люблю врать.

— Какая тоска.

— Зато полезно.

Саске провела мокрой ладонью по щеке, стирая остатки грязи.

— И ты собираешься всё это делать со мной, стоя в трёх шагах и строя из себя камень?

— Если понадобится.

— А если я не соглашусь?

— Тогда ты попробуешь ещё раз пойти так, как шла сегодня, и через какое-то время снова окажешься на земле.

— И ты опять будешь считать?

— Да.

Она снова хрипло рассмеялась.

— Ужасный человек.

— Ты тоже не подарок.

— Это уже было.

— Значит, верно.

Над ручьём повисла короткая пауза. Не пустая. Просто та, в которой оба уже сказали достаточно, чтобы дальше не притворяться.

Саске снова зачерпнула воды и выпила медленнее.

Потом она осторожно поднялась с колена: сначала упёрлась рукой в валун, потом перенесла вес на левую ногу, потом подтянула правую. В этот раз движения были не быстрыми и не красивыми, но в них появилась связность. Она почувствовала, как стопа ищет землю, как таз принимает равновесие раньше плеч, как выдох помогает не зажимать грудь. Всё это было жалко по меркам той жизни, которая осталась где-то вне этого холода. Но здесь жалость ничего не меняла.

Тэнген наблюдал молча.

Саске выпрямилась и сказала:

— Ладно, ниндзя. Допустим, с клоуном я потом ещё разберусь.

— Я потрясён твоим великодушием.

— Не привыкай.

— Не собирался.

— Куда теперь?

— Назад вверх. Медленно.

Она уставилась на склон и коротко, почти беззвучно выругалась.

Тэнген, к её раздражению, едва заметно улыбнулся.

— Что, опять лекция про таз? — спросила Саске.

— Нет. Теперь будет лекция про подъём.

— Ты чудовище.

— Нет. Я ниндзя.

Саске бросила на него взгляд и сказала уже с настоящей, живой злостью, в которой не было прежней беспомощной рваности:

— Нет. Ты человек с нелепой штукой на голове, который считает чужие попытки и почему-то считает это профессией.

— А ты человек, который рухнул на пятнадцатом шаге, всё-таки дошёл до воды и всё ещё спорит. Это тоже что-то вроде профессии.

Она посмотрела на него ещё мгновение, потом фыркнула.

И впервые за всё это утро Саске поставила ногу вверх по склону не так, как требовала старая привычка, а так, как позволяла новая реальность. Медленно. Полной стопой. С выдохом.

Тэнген отступил на шаг в сторону, освобождая ей путь.

Не поддержал. Не коснулся. Не подстраховал рукой.

Просто стоял рядом: достаточно близко, чтобы видеть, и достаточно далеко, чтобы ни одно её движение нельзя было перепутать с чужой помощью.

Саске поднялась на первый камень.

Потом на второй.

Колено ныло. Лёгкие всё ещё жгло. В плечах сидела усталость. Но теперь каждое движение было отдельным, ясным и настоящим: стопа ищет опору, находит камень, принимает вес; тело отвечает дрожью, но не ломается; дыхание срывается, потом выравнивается; следующий шаг становится возможен не потому, что кто-то спас, а потому, что предыдущий был сделан честно.

Ручей шумел внизу.

Развалины ждали наверху.

А между ними, на мёрзлом склоне, начиналось не чудо.

Начиналась работа.