Цветочное поле

Жизнь начиналась тогда, когда я наконец смог дышать. Такое простое действие, присущее всем живым людям, для меня было чем-то особенным, ради чего я так старался. Вдыхать легкие пары свежего ветра, полевые цветы благоухают, а мои ноздри загоняют очередной поток запахов в самые отдаленные уголки легких. Прогретая земля под ногами стала горячей настолько, что подошва легких ботинок стала пропекаться, а вместе с ней и мои ноги. Вокруг летали мошки, шмели, осы и стрекозы. Это было местом их бытия, ведь цветы — их дом, который кормит своими плодами прекрасной пыльцы. Поле расстилалось на далекие километры так, что нельзя окинуть его одним взором. Непременно хочется взлететь как можно выше и стараться охватить тусклыми глазами его границы, чтобы вкусить вдоволь все его могущество объема. Познать все запахи летних полевых цветов, рассмотреть каждого в такой подробности, чтобы потом можно было рассказать каждому встречному об этом колокольчике, который видел на этом поле.

Я медленно рассекал гладь цветов ногами, будто входил в саму душу земли, в её бескрайний, переливающийся всеми красками сон. Каждый шаг погружал меня глубже в этот живой ковер — в центр разноцветной картины, которую природа писала веками. Ветер мягко гладил моё лицо, заставляя тёмные волосы свободно развеваться, словно они тоже стали частью этого буйства красок. Запах цветов тонко и настойчиво проникал в лёгкие, вытесняя запах сигарет, к которым я ещё утром тянулся по привычке. Сейчас же мне хотелось только одно — дышать, впивать этот аромат, будто он мог возродить во мне что-то давным-давно забытое.

Этот момент, чистый и прозрачный, держался до тех пор, пока я не поднялся на небольшой холм. Передо мной открылось новое, ещё более роскошное панно: бескрайнее море цветов, мягко колышущееся от ветра, словно дыхание самой земли. Я стоял и смотрел на эту живую мозаику минут десять — может, двадцать — потеряв счёт времени. Потом восхищение постепенно притупилось, превратившись в странное ощущение обыденности, будто эта красота была рядом со мной всю жизнь. Словно я всегда видел этот цветной пазл, тысячами лепестков сложенный в единый узор.

Но именно среди этой роскоши, в самом центре поля, виднелось дерево. В низине маячило огромное дерево, чья кора была исполосована лучами солнца и трещинами от времени. Издалека, с вершины холма, оно казалось не более чем бурой точкой, растворяющейся в пёстром ландшафте. Только подойдя ближе, я различил то, что с его могучих ветвей безвольно свешивалось тело.

Когда я подошёл ближе, огромное дерево открыло свою горькую тайну. Его старая, изъеденная кора была исполосована солнцем и временем, будто светило пыталось ободрать с неё последние слои памяти. А на нём, скрученное и безжизненное, висело тело человека.

Его худощавое тело едва заметно истекало тёмной, почти запёкшейся кровью. Из шеи и рук вылезали склизкие червяки, а глаза были выедены чьим то клювом. Такое заключение я сделал из того, что в ветвях еще сидели вороны. Человек был почти чёрным от грязи и ран, от тех тщетных попыток выбраться, когда он ещё верил, что может освободиться. Плотная верёвка впилась в кожу, пропиталась грязью и кровью, делая каждое движение бесполезным. Похоже, в какой-то момент он просто перестал бороться, приняв, что не развяжется никогда.

Его лицо — избитое, опустившееся вниз так, что взгляд упал в землю. Волосы вырваны клочьями, оставляя на голове жалкие островки. Кто-то ненавидел его слишком сильно. А вот кто любил — об этом, как всегда, подумать было куда сложнее. Так устроен мир: о ненависти кричат громко, с яростью и жаждой, а любовь — тиха, почти незаметна. Её легко упустить, не расслышать, не поверить в неё. Потому и выходит, что легче перечислить тех, кто ненавидит человека, чем тех, кто любит.

Теперь это одинокое тело было приковано к стволу посреди бескрайнего цветочного моря. Яркое солнце безжалостно выжигало кровь на его одежде, лепестки вокруг темнели от тени смерти, а сам он становился всё более чёрным, всё более безжизненным. Он гнил под открытым небом, среди этой прекрасной, но равнодушной красоты.

Вот так и должна была завершиться его жизнь — на дереве окруженном цветами, под солнцем, в тишине.

— Какое прекрасное место для смерти, — подумал я и наконец отвёл от него взгляд в даль цветочной поляны. — Тебе ещё рано, я прав?