Цветок для муравья

Леон проснулся и долго смотрел в белокаменный потолок над кроватью. Затем он перевернулся на бок и, подперев голову рукой, начал разглядывать полупрозрачный белый тюль, струящийся по обеим сторонам высокого окна, открытого настежь. От лёгких порывов ветра он взлетал то вверх, то в сторону, будто танцевал одному ему лишь ведомый танец. Однако его беспечному танцу не суждено было продолжаться вечно — на следующем порыве левая половинка тюля взлетела вверх и зацепилась за раму, не в силах соскользнуть обратно, и теперь лишь могла несмело подрагивать на ветру.

Серо-синее предрассветное небо за окном начинало светлеть, а горизонт пылал, будто охваченный пламенем.

«О! Я сегодня не проспал рассвет!» — подумал Леон, бодро спрыгивая с кровати, и побежал к окну.

Через десяток шагов он, остановившись у низкого подоконника, с замиранием сердца вглядывался в безбрежную изумрудную водную даль.

— Раз! Два! Три! Солнышко, гори! — прокричал он в открытое окно, раскидывая руки в стороны.

Но солнце не спешило показываться из морских глубин, и он продолжил считать:

— Четыре! Пять! Ше… Ура! — Леон вскочил на подоконник и встал во весь рост в проёме окна, придерживаясь одной рукой за раму.

— Здравствуй, Солнышко!

Ещё несколько минут он, улыбаясь, простоял на подоконнике, ощущая каждой клеточкой кожи утреннюю прохладу и вдыхая полной грудью солёный морской воздух, и, дождавшись, когда весь оранжево-красный диск солнца выплывет из-за горизонта, сел на подоконник, свесив ноги наружу.

Солнце становилось всё ярче и жарче, и когда Леон уже не мог больше на него смотреть, то закрыл глаза и прислушался. Где-то далеко-далеко внизу морские волны не спеша накатывали на скалы, и до него лишь доносился лёгкий шелест прибоя. Никаких больше звуков. Даже чайки молча облетали его башню стороной.

В дверь тихо постучали: «Тук-тук-тук». Леон не шелохнулся, продолжая нежиться в ласковых утренних солнечных лучах. Так он просидел ещё несколько минут, чтобы уж точно ни с кем не пересечься, а потом залез обратно в комнату и направился к двери.

За дверью на тележке стоял поднос с едой, заварник с чаем, чашка с блюдцем, графин с водой и стакан, а также маленькая вазочка с тюльпаном. Он закатил тележку в комнату, подвёз её к столу и, переставив еду и питьё на небольшой круглый обеденный стол, принялся завтракать.

С тележки на него сиротливо поглядывала вазочка с цветком, но он старался на неё не смотреть и внимательно разглядывал содержимое тарелки: варёные яйца, сыр, несколько ломтиков хлеба, сладкая булочка и яблоко.

«Сегодня вторник», — подумал Леон, и это был его единственный способ вести учёт времени — по блюдам на завтрак.

Он поел. Воду и яблоко оставил на столе, а остальную посуду отнёс обратно на тележку. По привычке он уже толкнул тележку к двери, но нечаянно взглянул на тюльпан и на одном из лепестков разглядел муравья!

— Здравствуй, друг! — сказал Леон, присаживаясь рядом с тележкой на корточки, и потянулся к цветку, чтобы взять муравья на кончик пальца.

— Не тронь! — послышалось с цветка. — Ты же знаешь, что тебе нельзя трогать цветы.

Леон не удивился, но руку одёрнул и остался сидеть рядом, продолжая рассматривать разговорчивого гостя.

«Чуть не попался», — усмехнулся он.

— Сбежать хочешь? — спросил муравей.

— Нет, — равнодушно ответил Леон и сел на пол рядом с тележкой.

— А если подумать? — настаивал муравей безэмоциональным и будто неживым голосом.

— Что тут думать? — пожал плечами Леон. — Я уже всё обдумал до того, как здесь жить согласился.

— Зря ты так, — казалось, что муравей вздохнул на этой фразе, но его голос оставался чётким и безэмоциональным. — Так и будешь здесь каждое утро и вечер с солнцем разговаривать, зная, что оно не ответит, а сам ты в безопасности?

Леон промолчал. Потом поднялся, подошёл к окну и снова уселся на подоконник. Но на этот раз он опёрся спиной о стену оконного проёма и долго смотрел на север. В ту сторону простиралось такое же бескрайнее море, но далеко-далеко, почти на самом горизонте, маячило тёмное и неясное пятнышко земли.

Он закрыл глаза и задумался.

«Давно я об этом не думал. Решение я принял однозначно верное и логичное. Но это было тогда. А сейчас? Мне уже хочется его изменить, но значит ли это, что я непоследователен? Что не держу своё слово?»

— Это лишь значит, что ты сейчас другой, — будто читая его мысли, ответил муравей. Теперь он ползал по подоконнику. — И для тебя является верным другое.

— Так ничего же не поменялось, — уже вслух ответил Леон муравью.

— Ну почему же? Ты попробовал пожить как решил, сделал выводы. Самое время переосмыслить решение на основе нового опыта. Может, ты придёшь снова к тому же решению, а может и нет. Кто знает? Подумай.

Муравей замолчал. Леон продолжал на него смотреть, но тот больше не произнёс ни слова, и Леон закрыл глаза.

В чистом голубом небе за окном появилось одно маленькое белое облачко. Потом ещё одно и ещё... Но Леон их не замечал, а когда снова открыл глаза, то всё небо было уже затянуто серыми тучами — начиналась гроза.

Молнии яркими вспышками соединяли небо и море, и казалось, что они хотят сшить их воедино. Ветер усиливался и уже пытался сорвать тюль с окна, а вместе с ним и сдуть маленького человека в его маленький мирок, заставить его закрыть окно и остаться в безопасности от стихии за прочным каменными стенами и хрупкими стеклянным окнами. Но Леон всё сидел и продолжал смотреть на север. Земли на горизонте уже не было видно — вокруг был серый хаос.

Пошёл дождь. Несколько крупных капель: одна, вторая, третья… Они обжигали Леона холодом и оставляли посеревшие пятна на его белоснежной одежде и подоконнике. Стоило Леону сбиться со счёта, как мир за окном превратился в стену дождя. Ветер бросал эту «стену» в Леона — его штаны и рубашка промокли за несколько мгновений. Теперь холод пробирал его уже до костей, а ведь ещё недавно было ласковое, тёплое, солнечное утро…

Леон проснулся. Он лежал на кровати, и его мир сузился до небольшой комнатушки и кровати под окном.

В комнате было темно, а в ночном небе за открытым окном виднелись лишь сине-серые тучи, плотной пеленой скрывающие за собой звёзды и луну. Шёл косой дождь, и одеяло, которым был укрыт Леон, уже наполовину промокло. Ему было мерзко, холодно и мокро. Он откинул одеяло и сел на кровати, свесив ноги за край.

«Зря я так резко поднялся», — подумал он, переставая двигаться, чтобы унять лёгкое головокружение.

Через несколько минут он встал, подошёл к прикроватному столику и зажёг ночник.

Столик был заставлен баночками с лекарствами. Там же был графин с водой и пустой стакан.

Леон взял одну из баночек, высыпал в стакан немного порошка, налил на три пальца воды, взболтал и выпил. Вернулся обратно к кровати, сел на край и уставился на свои ладони.

«Ничего я не успел», — горько подумал он, разглядывая свои старческие морщинистые руки.

— Ничего ты не понял, — спокойным голосом ответил муравей, переползая с рукава его рубашки на ладонь.

— Что значит: «не понял»? — Леон скорее удивился ответу, чем тому, кто это сказал, а следом и возмутился: — Я же ушёл из башни! Я же променял бессмертие на мечту! Я обошёл почти весь свет! Почти… — в его голосе проскользнули нотки безысходности. — Я многое узнал, я многое повидал, но я не достиг своей цели… Я не успел!

— Повидал — да, понял — нет, — безэмоционально ответил муравей.

— И что, по-твоему, я не понял? — съязвил Леон, кряхтя как старик. — Что жизнь коротка, и я всё равно не успею обойти весь мир? Я это знал ещё тогда — в башне. Чего бы я там сидел иначе столько времени?

Муравей молчал, и Леон продолжил:

— Но я решился — вопреки здравому смыслу! И где я теперь? Не в силах сделать и двух шагов за порог этого дома. Надо было…

— Ты где меня впервые встретил? — оборвал его муравей.

— В башне, — ответил Леон, снова глянув на собеседника, что уже сидел на тыльной стороне его ладони.

Он опустил руки, которыми всё это время размахивал, и положил их на колени, пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце, которое уже начало покалывать в груди.

— Где именно? На чём? — допытывался муравей. — Вспоминай.

— На цветке тюльпана — помню как сейчас.

— А теперь скажи, знал ли я, что я сижу на цветке?

— Ты издеваешься? — снова вспылил Леон. — Я тебе о… А ты мне о глупостях каких-то!!! Знал — не знал, да какая разница?!

Муравей молчал.

— Ну хорошо, знал, — сдался Леон, решая завершить этот глупый диалог, пока его сердце не остановилось навсегда от невесть откуда свалившихся на него переживаний.

— А как я мог это знать, если для меня лепесток тюльпана огромен, как стена?

— Ну, значит, не знал, — равнодушно ответил Леон, глубоко дыша. — Или по запаху, или…

— Знал я, — перебил его муравей. — Даже предупредил, чтобы ты его бездумно не трогал.

— И-и-и? — скептически посмотрел на него Леон. — При чём тут цветы к тому, что я «не понял»? Ну, кроме того, что мне не стоило их трогать.

Если бы муравей мог вздохнуть, он бы вздохнул, но он просто продолжил.

— Я знал, что это цветок, лишь потому, что видел цветы в свой рост — такие ма-а-аленькие… Розовые, белые, голубые… Для тебя это просто огоньки среди моря зелёной травы, ты их и за цветы не сочтёшь, не разглядишь, наступишь и пойдёшь дальше — к тюльпанам, нарциссам, розам… А что мне розы? Мне, чтобы разглядеть в них цветы, надо забраться на ветку дерева над ними, и то… В общем, я как-то догадался за свою жизнь, что розы и тюльпаны — это тоже цветы. А ты догадался, что ты «не понял»?

— Не особо, — честно признался Леон.

— А если я скажу, что твои мечты подобны моим цветам? Подумай.

Муравей переполз с ладони Леона на его колено и отправился дальше по своим муравьиным делам.

Леон устал сидеть и решил прилечь обратно на кровать. Он сдвинулся поближе к сухому краю и укрылся ещё сухой частью одеяла. Небо за окном начинало светлеть, а дождь как-то незаметно закончился во время разговора.

Сердце перестало болеть. Под одеялом с каждым мгновением становилось всё теплее и уютнее. Накатывала дрёма. Она всё глубже и безвозвратнее затягивала его в мир снов, заставляя оставить странные недодуманные мысли за гранью реальности…

Леон проснулся, как от толчка в спину, открыл глаза и огляделся.

«Всё та же родная башня, — облегчённо подумал он и поднял руки над собой. — Выглядят как вчера. Значит, мне всё еще пятнадцать».

Откинув отсыревшее покрывало и сев на постели, он глянул на лужи на полу между кроватью и окном и понял, что и здесь ночью шёл дождь, загоняемый к нему в гости сильным боковым ветром.

Леон встал, походил по комнате, заглянул в распахнутое окно. Солнце вот-вот должно было появиться из-за горизонта, но встречать рассвет ему сегодня совсем не хотелось, и он отвернулся. Снова обвёл свою просторную комнату оценивающим взглядом и направился к письменному столу, что стоял справа от окна. Присев за стол вполоборота, он ущипнул себя за руку и заговорил сам с собой вслух:

— Похоже, я тут совсем свихнулся, раз разговаривающие муравьи снятся.

В дверь постучали три раза. Леон тут же бросился её открывать, но когда он её резко распахнул настежь, то обнаружил за порогом лишь одиноко стоявшую тележку с завтраком и вазочкой с тюльпаном, а звук удаляющихся по винтовой лестнице шагов доносился уже откуда-то из-за поворота. Всё как обычно.

Он подкатил тележку к столу, взял вазочку в руки и долго рассматривал цветок, но никаких муравьёв так и не заметил.

— И что я там, во сне, должен был понять? — спросил он вслух, но никто не ответил.

Он поставил вазочку на стол, а еду оставил нетронутой — есть не хотелось.

Из книжного шкафа у стены за столом он достал свой дневник и открыл его на закладке.

«Я сюда последний раз писал полгода назад, а по ощущениям прошло всего несколько недель. Тогда шёл снег, а сейчас… — он глянул в окно и усмехнулся. — Мда-а-а. Вот она — цена вечности! Твоя длинная жизнь кажется короткой».

Он взял карандаш и нарисовал тюльпан на длинной ножке, а у основания его стебля — муравья. Потом дорисовал траву и миниатюрные цветочки. Муравей уже покачивался на травинке, а под ним расстилалось море цветов.

Леон отодвинул от себя рисунок и долго на него смотрел, а потом, не придумав ничего лучшего, дорисовал и себя рядом с муравьём.

— Стена, говоришь? — обратился он к собеседнику из сна. — Таки да — стена. Но что он хотел мне этим сказать?

В животе заурчало. Леон закрыл дневник и решил всё же поесть. Справившись с завтраком, он умылся, взял дневник со стола и сел с ним на подоконник.

Солнце уже поднялось довольно высоко над горизонтом. На небе проплывали одинокие белые облака. Дул лёгкий ветерок и всё норовил перелистнуть страницу с рисунком. Леон разжал пальцы — и ветер подбросил несколько страниц вверх, а потом утих. Перед вечным вновь лежали чистые листы.

«Пожалуй, нарисую я свою мечту», — подумал он.

Шло время, а листы так и оставались пустыми.

Леон захлопнул дневник, спрыгнул с подоконника и направился обратно к столу, по дороге зашвыривая дневник в дальний конец комнаты — на кровать. На этот раз он взял со стола вазочку с цветком и, подойдя с ней к окну, поднял её на уровень глаз и начал её разглядывать на свет.

Через тонкое прозрачное стекло он увидел маленькие пузырьки воздуха, облепившие стебелёк тюльпана. Солнечные лучи пронизывали кристально прозрачную воду, заставляя стенки вазочки искриться и переливаться. Они пронизывали и лепестки тюльпана, проявляя миру красивый внутренний узор, обычно скрытый от посторонних глаз под равномерно красной поверхностью.

От яркого солнечного света и тепла тюльпан начал медленно распускаться, но тут внимание Леона привлекла одинокая чайка, парящая неподалёку от башни. Он опустил руку и начал с интересом разглядывать незваную гостью.

Она то набирала высоту несколькими взмахами крыльев, то теряла её, проваливаясь в воздушные ямы. Сложно было сказать, как долго он за ней наблюдал, но вдруг чайка сменила курс и скрылась за башней, а Леон перевёл взгляд обратно на вазочку в руке.

Вдруг он понял, что уже может заглянуть внутрь цветка — в его суть. Цветок сам открывал перед ним все свои тайны, ничего не боясь, без просьб и разрешений.

Леон удивлённо и завороженно уставился на маленькое жёлтое солнышко на дне бутона. Оно будто бы сияло своим внутренним светом. Сияли и лепестки. Ему даже привиделось, что это не красно-жёлтое солнце он держит в руках, а небольшой костерок с жаркими жёлтыми углями и красными языками пламени. Ветер слегка покачивал цветок, заставляя «пламя» колыхаться, будто разгораясь, а Леон удивлённо осознал, что на самом деле видит этот цветок впервые в жизни — впервые видит его настоящим.

«И куда я смотрел всё это время?» — задал он себе вопрос без ответа и поставил вазочку на подоконник, а сам сел на пол спиной к окну и снова окинул взглядом свою комнату.

«Мой маленький мир. Без чудес. Без тайн. Мир вечности и одиночества», — горько подумал он и снова заговорил сам с собой вслух: — Как долго я буду решаться?

Он чувствовал кожей, как ласковые лучи солнца его согревают, а лёгкий ветерок ерошит волосы. Мир за спиной — жил, мир перед глазами — нет. Но здесь было так тепло и уютно, что начинала накатывать лёгкая дрёма… Глаза начинали закрываться сами собой, и он снова начал проваливался в сон…

Резкий крик чайки заставил его встрепенуться. Он открыл глаза. Первое, что он увидел — дневник, небрежно валяющийся на краю кровати.

— Так не пойдёт, — решительно сказал Леон и встал.

Он подошёл к кровати и взял дневник. Вернулся к окну и резким движением выдернул цветок из вазы, орошая подоконник и пол сорвавшимися со стебля каплями.

В тот же миг он почувствовал в своих руках жизнь — его время начало идти снова. Он ощутил, как кровь потекла по венам, как забилось сердце в груди, как… Как он стал частью нового мира — мира, в котором растут цветы, летают птицы и светит солнце. Теперь солнце светило и для него тоже.

В то же миг он почувствовал в своих руках смерть — его время неуловимо утекало сквозь пальцы. Он хотел его остановить, но не мог. Он хотел бежать и что-то срочно делать — что-то важное, настолько важное, чтобы оно с лихвой перекрыло это чувство бесценной утраты, но не знал что. Ему показалось, что даже цветок сейчас зачахнет прямо у него на глазах лишь от одного его прикосновения.

Однако с цветком ничего необычного не происходило. Он всё также продолжал ласково светиться изнутри, всем видом намекая: «Леон, ты держишь в руках солнышко!»

Леон на короткий миг закрыл глаза и выдохнул. Потом бережно положил цветок закладкой в дневник и направился к двери.

Его время снова остановилось. Но он не остановился, а, резко распахнув дверь, вышел на лестницу.

Леон не бежал, не спешил — он уходил. Уходил с мыслью, что так ничего и не понял, уходил без надежды, что он когда-нибудь это поймёт, но с огромным желанием увидеть мир изнутри и стать его частью.

Вечный давно скрылся за поворотом винтовой лестницы. Дверь в его комнату так и осталась открытой настежь. Ветерок небрежно подкидывал лёгкий тюль и всё пытался зацепить её за раму открытого окна, а на подоконнике рядом с опустевшей вазочкой сидела чайка.

— Запутал ты человека, — сказала она муравью, ползающему по ободку вазы. — Сказал бы сразу, что ему сложно решиться оттого, что его цель слишком велика. Ведь он её и разглядеть-то не может, вот и боится промахнуться с выбором пути для своей новой смертной жизни. А ты вокруг да около — про цветы.

— Так я так и сказал: найди себе цель-цветок по размеру, чтобы понять, что вообще ты ищешь, а только потом замахивайся на что-то необъятное, — не согласился муравей.

— Так да не так… Думаешь, поймёт?

— Поймёт, куда денется. У него в руках целая вечность. А страх стать частью нашего мира он уже переборол.