Цветут фиалки

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Над ними небо, под ними — земля. Я где-то между небом и землёй. Лежу, заласканная солнечными лучами до острых веснушек на щеках, подсунув ладони себе под затылок. В животе урчат бабушкины пирожки с картошкой, ранняя вишня и целая кружка домашнего кваса.
Конец мая слишком короткий, чтобы тратить время на ерунду, а жизнь несётся, и я в её потоке несусь, как облака над головой.
Раз облако — оно похоже на собаку, два — на воздушный корабль, три — силуэт с острым носом и подбородком, как у сказочной ведьмы. Небо полно историй и картинок, стоит только к нему приглядеться. Фиалки рассыпают слабый аромат, который впитывается в мою кожу и забранные в косички волосы.
Скоро их выжжет солнце, и к августу я стану почти белой, а кожа наоборот — потемнеет, как у папуаса. Так папа называет меня, когда мама крутится вокруг моей причёски утром первого сентября. Каждый год из последних пяти. Следующее первое сентября отправит меня прямиком в среднюю школу. Фиалки будут цвести с моего первого дня на даче и до последнего, и я обязательно попрощаюсь с ними в последний день, когда будем уезжать. А сейчас...
Раз облако — оно похоже на бабочку, два — на танцующих лебедей, три — пианино с откинутой крышкой; музыка сама собой звучит в моей голове, и я покачиваю бледной коленкой в такт.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Я собираю маленький фиолетовый букет, пахнущий сладкой свежестью, засовывая один цветок себе за ухо, а сердце моё обласкано лучами первой любви.
Федька — мой друг детства, сосед по даче, с начала следующего года — одноклассник. Мы и не думали, что это может с нами произойти. Столько поцарапанных коленок, украденных яблок и нагоняев от бабушки за то, что «шатаемся допоздна без дела», а теперь, в конце этого мая, вдруг всё как-то изменилось.
Мне совершенно некуда деть руки, поэтому в венок из одуванчиков, я вплетаю фиалки. Жёлтый с вкраплениями фиолетового выглядит красиво, почти как его глаза, горящие янтарём, а на глубине радужек рассыпаны тёмные «камушки». Он зовёт меня Милкой, а я его — дураком, и лето, наконец, кажется бесконечным, как музыка в моём сердце.
Я прыгаю под облаками, танцую, пока жду его на «нашем месте». Ведь вчера прямо тут он меня поцеловал. Поцелуй этот пах фиалками и украденной у отца сигаретой. Я не боялась, что нас увидит бабушка, но боялась, что это лето вдруг закончится также быстро, как остальные. Но именно это лето тянется медленно и сладко, как густой липовый мёд, и поцелуй за поцелуем обволакивают, как его ладонь обволакивала мою, когда мы шли плечом к плечу по посёлку.
Ноги, длинные глупые ноги, стали вдруг лёгкими и летучими, будто на их месте выросли крылья. И я лечу, лечу, потому что вдруг научилась летать. В пятнадцать я узнала, что летать можно, когда рядом есть тот, кто дарит чувство полёта.
Федькины шаги шуршат травой, и я смеюсь, бросаю в него своим венком, а он ловит его на лету и смеётся в ответ. Поцелуй тянется, как целая жизнь. А музыка звучит в голове, и мы покачиваемся в её такт, держась за плечи и губы друг друга.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Даже по вечерам они не закрывают своих нежных бутонов, и я поливаю их солью собственных слёз. Унижение. Предательство. Боль. У всех этих чувств два имени — Федька и Полина.
Федьку я даже могу понять, он стал совсем взрослым, а четыре года отношений — бесконечный срок, когда тебе девятнадцать. Но Полина? Мы же были подругами! Мои кулаки давят несчастные фиолетовые бутончики, и я падаю лицом в кустики фиалок, пропитываю их слезами, вдыхаю свежий, сладкий аромат и густой запах чернозёма.
Он танцевал с ней. Он целовал в губы её, дуру эту белобрысую. И музыка звучала вовсе не в их головах, когда я застала мою подругу и моего парня за предательством. Громкие басы бахали тамтамами в маленьком помещении сельского клуба.
На ней был топик с легкомысленно тонкими бретельками, а пупок поблёскивал свежим пирсингом. На нём — синяя рубашка с коротким рукавом. Пальцы моей подруги держались за его плечи, сжимая ткань, а губы держались за его губы.
Моё сердце навсегда разбито! И я рыдаю, не скрываясь, не боясь, что бабушка услышит, она всегда была против Федьки, так пусть знает, её внучка — круглая дура. На вечернем небе ни облачка, чтобы отвлечься, да и, что бы я увидела сквозь запухшие от слёз глаза?
Я прощаюсь с фиалками, когда выплакала всю горечь, и решаю, что больше никогда не вернусь в деревню. Федька поступил в техникум, а я в институт, и наши пути разошлись навсегда. Это был последний вечер перед началом третьего курса. Я прощаюсь с фиалками и иду попрощаться с бабушкой.

Здесь всю жизнь цветут фиалки, и я показываю свою «тайную полянку» Диме. На моём пальце блестит кольцо, а другое — Дима наденет на меня через два месяца.
Когда тебе двадцать пять, время тянется долго, а потом вдруг несётся вскачь, и никак не подстроиться под этот неравномерный, чокнутый ритм жизни.
Мы ступаем босыми ногами по утренней росе, приминая цветы пятками, сердце не поёт, но нежно шепчет:
— Милая моя Мила.
Нет, это не сердце шепчет, это Дима обнимает мои плечи, стискивая озябшую, покрытую мурашками, кожу. Утро зябкое в конце августа, но мне тепло. Всего две недели отпуска, которые я отдала любимой деревне, и даже смешно, что когда-то я собиралась больше никогда не возвращаться. Но разве я могу скрыть от любимого человека место, в котором всю жизнь цветут фиалки?
Он пахнет свежей сладостью, и я прикрываю глаза, вдруг понимая — этот запах я чувствовала здесь всю жизнь, и Диме он идёт, как влитой. Значит, мои фиалки Диму одобрили. Бабушке он, кстати, тоже понравился.
Через два месяца я надену белое платье, а сейчас я — «милая Мила», которая в порыве внезапной радости, падает на спину, прямо на холодную землю, пахнущую цветами; цветы щекочут моё лицо. А в небе всего одно маленькое облачко. Я думаю, что это наш знак.
Дима квохчет надо мной, пытаясь подоткнуть свою кофту мне под голову, чтобы не простыла, а я снова слышу музыку в своей голове и качаю коленкой в её такт.
На коленку ложится ладонь, и я ощущаю тепло его рук вокруг себя, будто он забрал меня в кокон. Его объятия не длятся бесконечно, а отпуск слишком короткий, чтобы тратить его на ерунду.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Особенную радость я испытываю сегодня, потому что впервые привезла своего сына в деревню. Ему всего полтора года, а последние три я никак не могла доехать сюда.
Полянка моя никак не изменилась. Бабушка стала ниже и тоньше, боюсь, ветерок скоро сносить начнёт, но глаза её не растеряли озорного блеска. А с внуком так совсем засветились.
Костик носится по полянке под палящим солнцем в одной распашонке и светит голой попой порхающим бабочкам, пухлые ножки его месят нежные цветы, и я знаю, пятки его пахнут свежестью и сладостью, и землёй.
Я лежу на спине, обласканная солнцем, успевшей страшно соскучиться бабушкой и Димой, которого слышно издалека: «бух, бух, бух». Это он дров решил нарубить на сезон вперёд.
По небу летят облака, и солнце жарит так сильно, как жарило в детстве. Рассыпает по моему лицу веснушки, выжигает волосы, и чувствую, совсем скоро они станут в светлую полосочку. Подсолнечная семечка, так будет смеяться Дима, глядя на мою располосованную выжженными прядками голову.
Костик радостно бухтит что-то на своём детском наречии и плюхается рядом со мной. Он действительно пахнет свежестью и сладостью, а ещё немного парным молоком и землёй. Рот его перемазан ранними вишнями, а живот бурчит, переваривая пирожки.
Слушая, как муж рубит дрова, я обнимаю сына и прикрываю глаза. Старая, добрая мелодия играет в моей голове, пока сын засыпает у меня на руках, уставший и набегавшийся, а я еле-еле шевелю коленкой в такт этой мелодии.
Когда тебе тридцать, и у тебя есть семья, работа, заботы — ты уже не думаешь о том, чтобы не потратить жизнь на ерунду. Ты думаешь, как отправить ребёнка в садик, как успеть в поликлинику перед сменой и стоит ли взять ещё и собаку или кошку, может быть, достаточно хомячка? Ты думаешь о том, какое платье надеть на корпоратив и когда уже стоит начать пользоваться кремами от фотостарения, к какому стоматологу записаться и когда отдадут машину из ремонта.
Жизнь не просто несётся или лениво планирует мимо, она течёт, как вода, бурный поток, в котором только и успевай, что грести вёслами. Тогда несколько дней в деревне становятся глотком свежего воздуха в вечной гонке, что не останавливается ни на миг.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. А я диву даюсь, как же быстро пролетели пятьдесят лет моей жизни. Бабушка умерла год назад, и переезжать в деревню не стало обязательством, но выбором, когда сын уже взрослый, самостоятельный, а душа требует покоя после нескольких десятков лет бесконечной гонки.
Дима разбирает вещи в доме, а я первым делом навещаю свою полянку с фиалками — она неизменна. Фиолетовые вспышки лепестков покрывают землю, и я радостно снимаю обувь, чтобы ступить по еле влажной траве. На горизонте оранжевый мандарин солнца закатился уже наполовину, утопая в тёмной низкой туче. Свежий и сладкий запах втекает в грудную клетку — теперь я могу вдыхать его каждый день от мая до конца августа.
Когда наступит зима, я положу сухие фиалки под подушку вместе с ароматными травами, и моя вотчина никогда меня не покинет. Я неспешно планирую год за годом, месяц за месяцем, сезон за сезоном, которые остались теперь нам с Димой на двоих.
В деревне нельзя жить абы как — всегда есть работа по дому или по саду, заготовки, прополки, грядки. Но это уже не бесконечная беготня, а чёткий план действий, и это успокаивает, удерживает у земли. Поэтому так легко было сделать выбор. Переехать в деревню и остаться здесь, в тишине, среди гомона птиц, дуновения ветра и под солнцем, что также мерно и по плану проходит полный круг по небесам над головой.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Соль снова удобряет землю моей полянки, руки сложены на коленях, и я сижу здесь уже три часа. С того самого момента, как мне позвонили из больницы — Дима умер.
Десятки лет наперёд были расписаны у нас с ним в этой деревне, в этом домике, но страшная болезнь внезапно и скоропостижно сожгла моего мужа. Несправедливо.
Я утыкаюсь лицом в пахнущую свежестью и сладостью землю, и посылаю свой глухой крик о помощи, чтобы пережить и найти силы идти дальше. Мне пятьдесят девять и, если похожая болезнь не настигнет меня, я должна. Ради него, ради Костика, ради бабушки, идти до конца, пока моё время не наступит. Ради всех живых и усопших, с которыми, я верю, мы встретимся после. Чтобы потом не было стыдно и больно на небесах, если там действительно существует место встречи с близкими, сказать им: «я пришла, я прошла свой путь и теперь могу остаться с вами». Жизнь не длинна и не коротка, она застыла в мгновении, из которого я пока не могу найти сил выбраться. В душе так пусто и одиноко, но пора подниматься. Скоро приедет Костик со своей женой и моим внуком. Его, кстати, тоже Дима зовут. В честь дедушки.
Я улыбаюсь сквозь слёзы, и земля благодарно впитывает их, отдавая мне свою прохладу. Мила, ты должна подняться, говорю я себе, ты должна жить дальше, Дима бы этого хотел.
И я поднимаюсь. Надо привести себя в порядок. Незачем внуку и невестке смотреть на раскисшую квашню, в которую превратилась их бабушка.
— Милая моя Мила…, — слышу я одобрение, скрытое в шелесте травы, и это придаёт мне сил.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Над ними небо, под ними — земля. Я где-то между небом и землёй. Сижу в кресле, а солнечные лучи ласкают мою дряблую кожу, покрытую несимпатичными старческими пятнами. Солнце уже не может достаточно прогреть старые кости, и я кутаюсь в шаль.
Живот урчит, потому что я снова забыла позавтракать. А выпила ли я таблетки? Ох, тоже забыла. Голова уже совсем плохо справляется, я где-то записывала, наверное. А где мой блокнот? Ох-ох-ох.
Жизнь так коротка, и я всё ещё сомневаюсь, а не потратила ли я её на ерунду. Столько всего случилось, столько было, а сколько будет, но уже не со мной. Жизнь короткая, как майские каникулы, когда тебе десять. Липкая, как первая любовь, когда тебе пятнадцать. Скоропостижно кончается, как семейная жизнь, даже если вы прожили вместе почти тридцать пять лет.
Нам всегда мало времени, мало свободы, мало жизни. Только вот в семьдесят пять ты перестаёшь спешить. Замедлившееся и огрузневшее тело не позволяет придавать своим дням ускорение, а холод земли и тихий покой чудится уже где-то совсем близко, за углом завтрашнего дня.
Над головой также неспешно летят облака. Одно похоже на Федьку, и память моя почти стёрла далёкий образ — стоптанные кеды помню только, шрам под левым глазом от укуса собаки и как глупо и долго плакала я спустя годы, когда Полина поехала с ним на дискотеку.
За ним летит другое облако — оно не похоже на Диму, но я вижу его в каждом из облаков и в безоблачном небе, в звёздной ночи и в маленьком ветерке, который шелестит травинками. Если на небе есть место, где может остановиться душа, то я не зря улыбаюсь ему каждый раз. Я верю, что Дима улыбается мне в ответ.
Третье облако очень маленькое и почти расплывшееся на клочки — оно, как мой Костик. Как когда ему было полтора года, и я привезла его сюда впервые, а он неловкими пухлыми ногами топтал нежные фиалки и улыбался единственным зубом июньскому небу. Сейчас он совсем взрослый, но для меня останется таким. Как и Дима навсегда остался для меня где-то рядом.
Ещё облачко на самом краю неба — оно такое плотное и серое, словно собирается расплакаться, и я щурюсь на него подслеповатым глазом. Бельмо мешает рассмотреть, как следует, оно похоже на меня или на бабушку? Коротко смеюсь.
Я ведь сама уже бабушка, а всё облака считаю, как в детстве. Моя кожа тёмная и пятнистая, а руки искусаны болезнью суставов, пальцы сгибаются с трудом, когда я поправляю упавшую с плеча шаль. Вечереет, ветер дует совсем не холодный, но я мёрзну. Первая звезда вспыхивает на темнеющем полотне над головой.
Фиалки цвели с моего первого дня на даче и будут цвести до последней минуты моей жизни, и я обязательно попрощаюсь с ними, когда бабушка, мама, Дима и все те, кто уже живёт в небе, позовут меня с собой.