Цветы и песни, цветы и песни...

Уже который вечер лежала Л. на полу, не шевелясь и не издавая звука, словно была ещё одной плашкой в тусклом потёртом паркете.

– Ну, и что это за безобразие? – бросила мать из скрипа двери, - нормальные люди это делают на кровати, не знала?

Но та ничего не ответила. Потолок и стены разом обрушились на Л., придавив её намертво к полу. Как будто почти и не дышит. Нормальные люди. Видел бы тебя кто. Спасибо, хоть пол собой протираешь. Больше никакой пользы. Была ведь нормальной. Эти подростки. Вечно неуправляемые.

Была ведь нормальной. Разве да? Небылицы о несметных богатствах. Столы, мол, от злата ломились. И дом был полнее. Не свисала везде паутиной серая тишина. И сестра была здесь. Вот только когда это было. Всё одинаковое. Как паркет.

Затылок, торчащий из пола. Над ним – заскорузлая люстра. На окнах повешены шторы. Последний жалобный писк. Но вот на столе «Улисс» да что-то из Акутагавы. Собрание сочинений, кажется, том второй. Там ещё было просо. Вместо квадратного календаря наспех расчерчена лента. Календарь Мёбиуса. Вот теперь да. Современней некуда.

Если я просочусь через пол? Монах, не сходяший с места. От его стоп отпечатки в полу. От лица, интересно, тоже? Или не от лица… Вот и будет моё достижение. Подроческий пубертат.

А, может, там будет сестра? Как в зеркале в темноте. Старики да апокрифы – что из него только не лезет. Безумный художник с зелёным носом. Безумный? И где это – «там»? Когда долго вглядываешься в бездну. Какая она была? Иногда не жалею, что не оставила фотографий. Мать, конечно, была взбешена. Это же твоя сестра. Фотографии лишают тебя власти над твоей памятью. Слово свободы на моём надгробии. Но глядя в печатные лица – всё. Бездна вглядывается в тебя. Вместо письма. Вместо монаха, пола и отпечатков. Я хочу жить осознанно.

Давились уши, уплетающие тишину. Раздражённо кушали и гудели. Когда-то настанет. Как и всегда. И зажать их хочется, пусть это не даст покоя. Только руки – они вот, валяются где-то рядом. И только. Потолок слишком высоко над полом, над распластанным телом. Не дотянуться до него. Ни. Ког. Да. Открываешь глаза – их безысходность режет, её дымка всегда над полом, всегда вьётся у самого дна. Закрываешь – и потолок начинает давить. Будто положили облако. Уже словно проглядывают ворсинки прямо перед глазами, как будто и внутренности паркета сейчас пойдут. Камера эндоскопа. Не дар ли видеть всё изнутри. Только да – и показывать. И ничего иного.

Можно ли не орать. Уши почти разрываются на куски. Не говоря уже да иду я только прекрати лучше голодной смертью чем ничего не слышать. Пролетающие мухи громче машин автострады. Лучше всего на свете диета из тишины. Когда-то настало. Как и всегда.

Пронзительный запах супа. Его окровавленный рот кричит, изрыгая пар. Оставалась бы лишь эвтаназия – было бы всё прекрасно. Чудотворная ложка избавила бы от страданий. Обеденная молитва. Категорически пустая голова чувствует себя супом. Между прижатых ладоней случайно оказалось ничего. Так сказать, знамение. Беспринципная благонравственность. Минуя высшее раздобрение, просто пытаться поесть. Выстлана дорога в ад.