Цыганское проклятье сибирского рода...

В Сибири, в царские времена, жил‑1 купец. Его меха пользовались успехом даже у царской семьи и за границей. Жил он, не жаловался. Возраст, конечно, был уже не завидный. Но старший сын в любой момент был готов принять бразды правления. Двух старших дочерей купец выдал выгодно замуж: одну — за московского купца, а другую — за приморского.

Только младшая никак не могла подыскать выгодную партию. Да и не шибко ей хотелось. Девчонке хотелось либо заниматься делами со старшим братом, либо вообще путешествовать, подыскивая новые товары и новых покупателей.

И всё бы так и шло до одной суровой зимы. То добраться к нему по снегу никто не мог, то сам не выберется. То у людей на излишество денег не находилось — и начал купец прогорать. А взаймы все‑все давать отказывались: и даже самые лучшие друзья и партнёры становились почти врагами, как дело заходило о деньгах в долг.

Расстроенный купец собрал последний обоз со своим товаром и отправился на юг, не зная, вернётся он вообще или нет. Сыну наказал заботиться о сестре. Если никто из друзей или родственников так и не поможет — продать кое‑что из их фамильных ценностей.

Взял он с собой лишь троих мужиков и четырёх лошадей. Ну и пару своих верных собак. Ехали они не один месяц: что‑то удавалось продать, что‑то в отчаянии либо раздавали, либо выменивали на провиант и ночлег.

Поздней весной они набрели на цыганский табор. Купец, конечно, встречал цыган, но крайне редко; да и целым табором в Сибирь они, мягко говоря, не отваживались приезжать — по крайней мере, на его памяти такого не было. Вся страна знала, что от цыган добра не жди: они и воруют, и попрошайничают, и в обмане весьма искусны.

Увидев пёстрые шатры и повозки цыган, он оторопел, стал вертеть головой, разглядывать, словно ребёнок. До того это было красиво — особенно на фоне зелёной поляны, на которой неподалёку паслись грациозные лошади гнедой и вороной мастей.

Мужики выполняли повседневные работы: кто колёса чинил, кто лошадей чесал. Между ними бегали дети, играя с борзыми щенками. Женщины либо сидели под навесом, пряли и вышивали, либо шли к реке с непонятным отрешённым взглядом.

Интересно, что даже в повседневной своей жизни, казалось бы, не ожидая никаких гостей, цыгане любили ярко одеваться — особенно женщины. На их платья всех оттенков красного и сиреневого невозможно было насмотреться. Многочисленные бусы, браслеты, кольца и серьги позвякивали в такт их ходьбы.

Купец и сам не заметил, как всё больше заходил вглубь стоянки цыган и что он уже давным‑давно разминулся со своими попутчиками. И тут он почти столкнулся с женщиной — немногим младше его, но выглядела она словно молодая девушка.

Её чёрные кудрявые волосы обрамляли смуглое лицо с зелёными, что изумруды, глазами. Серьги с рубинами казались огромными для такого изящного лица; ожерелье на шее с камнями — непонятно, действительно драгоценными или же искусной подделкой — идеально подходило по цвету к её глазам. Красное платье с орнаментом, состоящим из необыкновенных магических символов, расшитое золотом, доходило до земли — и даже не было видно, обута цыганка или же босая.

Конечно, на улице был май — явно не сибирские морозы, — но купцу стало настолько жарко, словно стоял июльский полдень. Хотя сейчас солнце клонилось к закату, и в его свете глаза цыганки горели, словно кошачьи.

Мужчина тряхнул головой, и на секунду, казалось, он выпал из оцепенения, снял наваждение, но, встретившись взглядом с женщиной, снова погрузился в тот сладостный омут.

— Ну, здравствуй, купец, — цыганка сказала это вполголоса, но ему казалось, что голос этот звучит абсолютно везде, отовсюду: он был и в его голове, и вокруг, и во всех предметах, и даже в каждой травинке.

— Значит, ты всё-таки дошёл? — продолжала она уже громче, но как обычная женщина.

— Я… Я торгую мехами, — выдавил купец, удивляясь своей мальчишеской неуверенности, хотя было ему уже далеко за сорок.

— Меха, — выдохнула цыганка немного пренебрежительно. — Конечно, зимой они никому не повредят. Но, во-первых, сейчас не зима, а во-вторых, не думаю, что твоих жалких трёх шкурок хватит на весь наш табор.

Купец вздохнул и уже было разворачивался, чтобы уйти, но цыганка попыталась остановить его, намереваясь схватить за руку.

— Погоди, купец! — почти прокричала она, когда тот прошёл несколько шагов. — Знаешь, я могу помочь твоему горю. И с дочерью твоей, и с сыном, и товар у тебя будет такой, что люди будут готовы кругом землю обойти, лишь бы купить у тебя. И денежки не переведутся в вашей семье до десятого колена: правнуки твои будут торговать и жить безбедно.

Конечно, про цыган рассказывали детям, как только те начинали ходить, а бывало, даже с колыбели. И всегда эти сказки были страшными. Все знали, в том числе и купец, что обычно подобными словами они могут заманить в такую ловушку, что век не выберешься, должен будешь, а коли не устроишь их — так страшно проклянут, что внуки будут мучиться да вспоминать деда со злобой.

И, слушая подобные истории обмана, купец всегда думал, что всё это не про него и он-то уж точно никогда не поддастся на подобные уловки. Нужно было бежать сломя голову, найти мужиков, лошадей, собак — и совершенно неважно: лучше уж сгинуть в лесах по пути домой, чем нарваться на подобные неприятности. Так он и намеревался сделать.

Но подумал про сына, про дочь: с чем вернётся? А если не вернётся вовсе — и что будет? Сгинут они без него, куда подадутся? Парень в пьянчуги, а девчонка — под каждого мужика за гроши…

«Ну уж нет, — решил он. — Рискнёт. Всё равно пропадать, всё равно по дороге с голоду помрёт, а так хоть попытается, хоть сделает что-то».

Минуту помедлив, он повернулся к женщине, а та ехидно улыбнулась. Она уже проделывала подобное сотни раз и прекрасно знала, что такие люди не упустят своего шанса разбогатеть.

— Ну, пойдём со мной, — сказала цыганка. — Согласен? А я знаю, выхода у тебя нет, купец. Да ничего, всё равно помогу. Я ведь добрая душа, — ворковала цыганка, беря мужчину за руку.

Тот безоглядно пошёл за ней. Она провела его в одну из самых нарядных повозок, которые цыгане называли вардами. Это был действительно настоящий дом, богато украшенный. Но остановиться и разглядеть всё подробнее женщина не позволила купцу. Она провела его в свою спальню и выдвинула из-под стола — с разнообразными свечами, какими-то склянками и разбросанными на нём украшениями — низкий, но увесистый сундук.

— Вот этот ларец всем приносит только счастье и богатство. Возьмёшь его с собой в Сибирь. Из каждой продажи, с каждой удачной поездки ты будешь покупать драгоценный камень и класть в этот сундук. Ну, учти: брать оттуда ничего нельзя — ни ты, ни твоя дочь, ни твой сын, никто-то ещё не имеет права что-либо доставать из этого ларца, понимаешь? Тебе будет везти всегда во всём, пока этот сундук у тебя и пока ты складываешь с каждой покупки по драгоценному камню.

— Ну, если хоть один камень пропадёт оттуда, кто-то из твоих близких умрёт. А если осмелишься продать этот сундук или подарить — тебя и твою семью настигнет страшная болезнь вместе с голодом и нищетой. Я приду к тебе через пять лет. Если ты выполнишь мою одну просьбу, оставлю сундук в твоей семье. И она всегда будет богатой и счастливой.

После этих слов цыганка щёлкнула пальцами и повторила лишь про то, что сундук приносит удачу, добавив смягчённую версию о том, что если он возьмёт камень, её отпугнёт, и про то, что она приедет через пять лет, чтобы тот выполнил одну её пустяковую просьбу.

Очнувшись от гипноза и услышав улучшенную версию договора, купец присмотрелся к сундуку. Это был невероятно красивый ларец, едва доходящий ему до колен, с закруглёнными углами, позолоченными узорами и россыпью рубинов и изумрудов. Он даже не стал открывать его и заглядывать внутрь, а просто кликнул мужиков, которые невероятным образом оказались поблизости.

На следующее утро ему помогли собрать провиант и новый товар — цыганские украшения и кое-какую кухонную утварь, расписанную их орнаментом, чтобы тот мог порадовать чем-то ярким и необычным жителей Сибири.

Четыре старых измотанных лошадки купца цыгане заменили: двумя гнедыми кобылами и двумя вороными молодыми жеребцами. Пса он тоже оставил цыганам. А вот свою верную, хоть и старую собаку не решился отдать.

Один из трёх мужиков остался — уж очень ему понравилась одна из молодых девушек.

Отправляясь домой, купец радовался, что всё так удачно сложилось. Никак не мог понять, почему его не отпускает странное чувство, будто что-то не так, — предвестие чего-то страшного и нехорошего.

Дорога домой была относительно лёгкой, и купцу казалось, что добрались они быстрее. Когда он увидел родные места, сибирская осень давно вступила в свои права. Первый снег кружился, ложась крупными ажурными хлопьями на спины лошадей и их головы. Становилось довольно холодно, но мужиков всё это не смущало. Они радовались такой погоде, говоря: «Значит, мы дома».

Сын с дочерью встретили купца даже не у порога, а на краю улицы. Мужчина не знал, как выразить радость, когда увидел их живых, здоровых и счастливых. Парень светился от счастья, сообщая о скорой свадьбе. Отец обрадовался, хлопнул его по плечу, а затем обнял. Не сбавляя игривого тона, спросил:

— Ну а где твой жених, дочка?

На что девушка поморщилась, отвернулась и, опустив голову, побрела домой. Отец с сыном шли следом, шутя и смеясь. Тот рассказывал, какая его невеста красивая, умница и хорошая хозяйка. Купец слушал, удивлялся. Сначала намекал, а потом спросил прямо:

— Ну так из какой она семьи?

Сын пытался как‑то вывернуться, говоря, что их семья занимается животными — что‑то вроде этого. Отец даже было решил, что он женится на дочери торговца лошадьми или, на худой конец, заводчика борзых собак. Но тут девушка резко остановилась, повернулась к ним, ехидно усмехнулась и процедила сквозь зубы:

— Его будущая жёнушка — дочь скотника, папа.

У купца так и полезли глаза на лоб. Злорадно похихикав, дочка убежала в дом.

Думаю, даже не стоит говорить, что купец разозлился — и очень. Он забыл обо всех приличных словах, прочитанных когда‑то в книжках и вбитых ему в голову палкой и учителями, и ругался на всю округу.

Сын, конечно же, ожидал этого и сказал, что сам построит свой дом и обеспечит свою семью.

Позже купец немного смягчился к сыну, когда понял, что он и его сестра справились с делами в его отсутствие на славу. Цыганский товар пришёлся народу по душе: всем понравились и расписные тарелки, и украшения, и ярчайшие наряды, которых бабы в тех местах и не видывали.

А сундук — тот заветный — купец показал лишь детям и строго‑настрого велел даже не то что не прикасаться, не смотреть в его сторону.

Сундук был заперт в совсем обыкновенной, ничем не примечательной кладовой. Купец решил, что там вряд ли кто‑то станет искать такое сокровище — среди лежалой кухонной утвари, которой давно никто не пользовался, но всё никак не могли выбросить.

Шло время. Купец всё делал точно так, как велела ему цыганка. Скоро справили свадьбу сына — гуляли все окрестные жители. На пир пускали всех, даже абсолютно незнакомых и бродяг.

Сын, как и обещал, уехал со своей женой — не на юг, конечно, но и в Сибири не остался. От щедрого отцовского подарка отказываться он не стал.

Купец разбогател ещё больше, построил себе новый дом — лучше и краше прежнего. Дочка исправно помогала ему. Отец, конечно, восхищался её знанием и находчивостью, но всё же подыскивал жениха.

Но кто бы к ней ни пришёл — всех отвергала. И каждый раз после очередных смотрин ссорилась с отцом и несколько дней не выходила из своей комнаты. Она всё говорила, что лучше бы занималась торговлей, ведь она в этом очень хорошо преуспела за эти годы. И любила повторять: «Любовь, что смерть: коли Богу угодно, сама отыщет меня».

Купец и моргнуть не успел, как пролетели те самые пять лет. Когда оставалось несколько месяцев, мужчина сначала пытался внушить себе, что это был всего лишь сон и неправда. Но когда шёл в кладовку и смотрел на тот злополучный сундук, его сердце ёкало: что‑то не так было с этим сундуком. Хотя он исправно после каждой удачной продажи покупал драгоценный камень и клал в ларец.

А когда оставался месяц до приезда цыганки, купец мысленно махнул рукой на всё и сказал так: «Да ладно, ну что она может попросить? У меня же всё есть. Чего у себя не найду, то куплю. Тоже мне горе».

Морозной ночью, когда огромная луна засияла на небе, дворовые псы вдруг завизжали, залаяли и завыли, словно ошалевшие, будто почувствовали или увидели что-то. Вой этот продолжался около часа, затем резко стих. И всё вокруг словно замерло. Будто не слух теряешь, а словно сам звук пропадает. Так же горят поленья в печке, да только треска не слышно. Так же дует сибирский ветер. Да, холод есть. А шума нет. И тишина даже не звенящая, а просто отсутствие звука.

Многие говорят, что слепые видят темноту, а глухие слышат шум в ушах. Но на самом деле и те, и другие просто не слышат, не видят ничего. Они даже не могут понять подобных выражений. Лишь тот, кто слышал, может почуять шум в ушах. Лишь тот, кто видел, может узреть темноту.

И вот такая тишина продолжалась столько же, сколько собачий вой. Затем послышался звон — ритмичный звон бубенцов, тех самых, что вешают на лошадей по праздникам. Только звучало не торжествующе и, конечно, не дарящее надежду, а зловеще и жутко в абсолютной тишине.

Это красная небольшая кибитка цыганки, украшенная золотыми узорами, запряжённая двумя вороными конями с красными уздечками, приближалась к дому купца.

И когда правящий лошадьми цыган затормозил, все звуки вернулись. И, казалось, ветер стал дуть вдвойне сильнее, мороз ударил с новой силой. А псы на цепях забились так, что люди не то чтобы выходить и прикрикнуть на них — даже боялись шевельнуться в своих домах. Дрожа от страха, они крестились, молясь о том, чтобы скорее закончилась та страшная ночь.

Купца и его дочку всё это тоже изрядно напугало, но делать было нечего, и он, наскоро одевшись, вышел встречать гостей. Парень, спустившись, помог цыганке выйти. Выяснилось, что он был ей сыном.

Длинная соболиная шуба волочилась по снегу. Она была почти чёрной, с опушкой на рукавах и капюшоне. Зелёные глаза цыганки глядели так же по‑кошачьи, как в тот день на поляне.

Дочь, стоявшая рядом с отцом, жалась к нему и ёжилась больше от страха, чем от холода. Она переводила свой взгляд то на цыганку, то на отца, то на того юношу, что управлял кибиткой.

С минуту они постояли, обмениваясь приветствиями и любезностями. После мужчина слегка вздрогнул и, словно очнувшись, пригласил гостей в дом. Он предложил им остаться, устроить празднество и что-нибудь подобное.

Но цыганка сказала, что торопится и завтра утром они втроём должны уже отправляться в обратный путь.

Девушка фыркнула и убежала в свою комнату — она поняла всё с самого начала. Парень сидел спокойно и не перебивал мать. А купец — то ли притворяясь, то ли и сам ничего не поняв — задал очевидный, но не совсем логичный вопрос:

— Втроём? А вас вроде как двое прибыло… Или кто-то ещё?

— Ну, твоя дочь поедет с нами, чего тут непонятного? Девчонка, видимо, собираться побежала, я правильно понимаю? — цыганка ехидно подмигнула.

— Постой-ка! Ты хочешь забрать мою дочь в свой табор, чтобы у неё не было ни дома, ни очага, чтобы она скиталась с вами по всей земле?! — почти закричал мужик.

— Ну, во-первых, очаг там, где хозяйка. Во-вторых, что может быть скверного в кочевой жизни? Таковы наши традиции, я не считаю ничего в этом плохого. К тому же мой сын будет очень хорошим мужем для этой девочки. Насколько мне известно, она очень находчивая, умная, работы не боится. К чему нам какие-то там фифы городские, которые стонут от сломанного ногтя или испорченной причёски? А при твоей-то дочке и ум, и красота — чего редко встретишь у нынешней молодёжи. Это наши цыганские женщины обладают всем всегда, а у вас… Ну, как природа соблаговолила, скажем так.

— Ты сказала, что через пять лет приедешь ко мне, я должен буду выполнить одну твою просьбу. Я правильно помню? — повысил голос купец с кружкой в руке.

— Всё верно. Я пришла, и я прошу, чтобы ты отдал свою замечательную дочь в жены моему сыну. Как мне тебе ещё растолковать?

— А если я верну тебе этот сундук?

— Ну хорошо, сейчас… — и тут цыганка коснулась лба мужчины, и он вспомнил полную версию их договора. Абсолютно каждое слово. До него наконец дошло, как ловко и жестоко поступила с ним цыганка.

У него был выбор: отдать свою дочь — и тогда она будет жива, и с ним, и с ним самим будет всё относительно в порядке; вернуть ей сундук — и подвергнуть себя и детей страшным мукам.

Мысли от него ускользали, он не мог в данную минуту живо соображать. Гнев, обида и стыд за то, что был обманут, настолько захлестнули его, что он просто тонул в этих эмоциях. Всё вокруг словно почернело.

И что было силы купец заорал:

— Убирайся, мерзкая тварь! И выродка поганого своего забери! Чтоб я ни тебя, ни его в жизни не видел! Собачья дочь!

Из всего, что он кричал и до, и после, это были самые приличные слова.

Цыганка спокойно сидела, слушала. Сын её сжимал кулаки, пару раз порывался встать, но она удерживала его, словно пса на цепи.

Выдохнув, женщина сказала:

— Хорошо. Я тебя прекрасно поняла. Нам пора в обратную дорогу.

Тут, на крики, вбежала дочь. Она стала причитать:

— Отец, что случилось? Что хочет от тебя эта женщина? Что за сундук? Я не понимаю!

Купец заорал ещё громче:

— Марш в свою комнату и не выходи оттуда, пока я тебе не велю!

А цыганка взяла девушку за руку и спокойным тоном заговорила с ней:

— Прости, милая, всё в порядке. Просто твой папа не выполнил то, что обещал. Но ничего, не волнуйся. Раз ты такая смелая, будешь свободной. Ни один, ни один больше жених не посмеет тебя побеспокоить, поверь мне. Будешь делать всё, что захочешь. Только не злись на папу, ладно? Он совершил ошибку, и ему будет немного… Хотя неважно, это уже не важно. До свидания, девочка.

— Оставь в покое мою дочь! — мужик бросился к цыганке, попытавшись ударить её, но парень силой толкнул купца, и тот упал, приложившись веском о край стола.

Дочка бросилась к отцу, пытаясь растормошить его. А цыганка, выходя из дома, прокричала:

— В кладовке твой отец прячет сундук. Открой его. На дне ты найдёшь записку. Прочитай её вслух, когда твой папа очнётся. Ну, если не захочешь, чтобы он знал правду, — не читай ему. Но вижу, что ты любопытная девочка, сама не удержишься, точно прочтёшь. Пусть это будет твоей тайной. И никто в семье не узнает причину того, что будет дальше…

Отец очнулся через несколько часов, когда цыганка и её сын были уже далеко. Ещё несколько дней он лежал с сильными головными болями. В это время дочка занималась всеми делами. Она чувствовала себя странно: с одной стороны, небывалое облегчение, но с другой — словно в ней самой, внутри, затвердевал стержень, как будто или шест, который не давал ей согнуться никак. Ей казалось, что её нервы словно наматываются всё больше и больше на этот стержень. Она становилась грубее, жёстче, чувства словно пропадали куда-то.

Но всё равно она никак не решалась открыть сундук и откопать ту бумагу на дне, про которую ей говорила цыганка. Более-менее придя в себя, отец старался вернуться к делам. Но, к сожалению, его всё больше стал затягивать водоворот спиртного.

Сначала это были просто посиделки в трактире со старыми друзьями. Но позже он и сам дома стал прикладываться к бутылке. Дочка, не стесняясь, сделала ему замечание, за что тот обрушил на неё поток ругательств.

И однажды, ввалившись пьяным домой, купец объявил своей дочери, что завтра он отвезёт тот самый сундук царю. Дочка хотела возразить, но решила промолчать, уложив спать изрядно выпившего отца.

Она пошла в кладовку. Открыв сундук, девушка со злостью стала разгребать и выбрасывать драгоценные камни. Летели изумруды и рубины, и сапфиры — всё то, что так старательно целых 5 лет собирал купец.

На самом дне она нашла старую, помятую бумажку, пожелтевшую, почти коричневую. Там было написано: «А если нарушишь договор наш, гореть тебе и всем мужчинам вашего рода в огненной воде. Жёны ваши либо будут бесплодными, либо являть на свет лишь девчонок. Которые, в свою очередь, не дадут себя в обиду. Но станут грубыми да жестокими. Если на них и посмотрят женихи какие, в жизни с ними счастья не найдут. Твоего сына проклятие не коснётся, а сына его сына лишь частично.

Но оно будет набирать силу до тех пор, пока твой сибирский род и мой цыганский не породнятся, наконец. И через сотни лет я приду к тебе, как твоя дочь, убогая и слабая, и ты будешь заботиться обо мне до самой своей смерти. Потому что я буду чувствовать и буду бояться. Замужество, что огня! Даже не помня о своём собственном проклятии. И на мне твой род прервётся».

Дочитав последние слова, девушка зажала рот рукой. Ей стало настолько страшно, что хотелось не просто куда-нибудь забиться, дрожать и плакать. Хотелось умереть. Этот страх, сковавший её сердце, казался невыносимым, но она даже заплакать не могла.

Царю сундук никто не повёз. Отец всё же очнулся и дал ему похожий, но другой. Конечно же, девушка ничего не сказала отцу о записке.

Она прожила длинную, по-своему, может быть, счастливую жизнь, да только смеялась она мало и никогда не плакала. Пару раз к ней пытались свататься женихи: одного она чуть ли сама не прокляла, обложив такими ругательствами, каким бабки на базаре позавидуют, второго вообще чуть не забила кочергой насмерть.

А отец пил всё больше. Так и сгорел от водки, как и было предначертано. Сын формально унаследовал всё, что принадлежало купцу. Ну, по факту занималась делами, конечно же, его сестра.

Не сказать, что она была жадной купчихой, но очень уж дотошной. Да и действительно никому не давала себя в обиду. Многие мужики звали её стервой, сварливой бабой. А кто-то даже и побаивался.

Так она и померла в одиночестве, будучи глубокой старухой. А что касается сундука? После того как дом купчихи ограбили, едва она испустила последний вздох. Кто-то говорил, что вернулся он в цыганский табор, а кто-то утверждал, что его перекупили и отдали царской семье.

Отсюда и шла молва, что сундуков у сибирской семьи было два. Может быть, даже он хранится в подвалах какого-нибудь музея? А цыганское проклятие сбылось и продолжает сбываться...