Да будут прощены грехи

Серые тучи обволакивали тёмные деревья и редкие холмы. Грубый ветер зарывался в листву, стараясь склонить к земле хрупкие макушки. Он доносил до окна мелкие капли участившегося дождя и старался проникнуть через щели в тёмную карету. Я, обхватив себя руками, не мигая смотрела в окно на печальный чужой пейзаж и надеялась только на одно — не замёрзнуть настолько, чтобы заболеть. Будет ли кто-то лечить меня? Разве это кому-нибудь нужно? Хорошо, если не будут бить.

Я сильнее закуталась в тонкую шаль, продолжая разглядывать вид из окна. Темнело. Время близилось к ночи, которая обещала быть долгой из-за низких дождевых туч и холодной от нескончаемых порывов ветра. Когда мимо нас проносились строгие поля, я чувствовала себя свободнее, оглядывая бескрайнее пространство, всё же удручающее своей недосягаемостью. Мы останавливались только раз в день, чтобы сменить замыленных лошадей, там же менялись и наши надзиратели: те, что вели коней, переходили в карету. Их было всего четверо: двое в карете, двое снаружи, занятые лошадьми. И те и другие смеряли нас презрительными взглядами и иногда громко по-немецки обсуждали наш нелепый внешний вид. Невозможно было сбежать на этих коротких остановках, где нас, изнурённых дорогой, холодом и отношением, избитых при похищении, также выводили для нужды. Я долго раздумывала, выискивая подходящий момент, чтобы дать по голове наблюдающим пруссакам и бежать, но сил моих сейчас не хватило бы избавиться и от двоих, а их было четверо. Моя подруга по несчастью не говорила ни по-русски, ни по-немецки и не могла бы мне помочь. Проявляющаяся бледность её смуглой кожи показывала лишь, что ей было значительно хуже моего. Прохожих людей не волновала судьба двух пленниц. Завидев прусские мундиры, они разговаривали мало и по делу, принимая нас за развлечение прусских воинов. А скажи я хоть что прохожим — наверняка сразу получу, ведь я пленница. Иногда в голову приходили и другие мысли. Что я буду делать, сбежав без денег, украшений? Смогу ли надеяться на людское сочувствие, чем буду расплачиваться? А коль наткнусь на разбойников — бесчестие и верная смерть. Остаётся одно: быть сильной и надеяться на милость короля. Я русская, не та, кто ему нужен, он должен отпустить меня.

Пускаюсь на авось, но биться буду до последнего. Хотя бы эти грубые надзиратели не относились к нам как к женщинам — только как к пленникам. Прав был покойный мой дядя, когда не принимал мою тягу к вольной жизни и странствиям. В этой, даже не моей войне, я потеряла свободу, но чёрт бы с ней, я потеряла свою верную служанку и любимую кормилицу. Жизнь невинной женщины и плен — вот результат моих желаний. Смогу ли я когда-нибудь простить себя? Невозможно простить гибель.

За окном уже совсем стемнело, мы выехали на какую-то узкую лесную тропу. Я осмотрела свою спутницу. Она, склонив голову на грудь, дремала, сжимая пальцами ткань пыльной юбки. Я тяжело вздохнула, разглядывая её изнурённое лицо и оценивая состояние здоровья. Могу ли я как-то помочь? Даже не получится поддержать тёплыми словами. И не обнять — она боится прикосновений и не доверяет даже мне, удивляться чему я никогда не перестану. Казалось бы, мы должны держаться вместе. Возможно, она не привыкла к таким дальним поездкам и не разговаривала ни с кем, кроме кормилиц, учителей и семьи. Мне остаётся лишь наблюдать, чтобы пруссаки не тронули её — это всё, на что я сейчас могу быть способна.

Её ресницы подрагивали во сне, пальцы всё судорожнее сжимали платье. Я перевела взгляд на надзирателей. Один из них, совсем мальчишка, никак не старше меня, облокотившись на стенку кареты, пустым взглядом смотрел в окно. Настоящий пруссак, какие приходят в голову, когда слышишь слово «немец»: правильные острые черты лица, светлые волосы. Он держал в руках свою странную чёрную шапку, похожую на гренадёрку, и я сначала даже приняла этих людей за гренадёров, но только зачем бы им было везти нас в Пруссию? Да и разбирайся я в прусских мундирах, что с того? Гренадёры или нет — я их пленница.

Я продолжила рассматривать молодого военного. Потёртый в дороге синий мундир, под ним белая жилетка всё так же бела, а на чёрных высоких сапогах засохла грязь, обрамлённая комьями травы. Мы были в пути уже около девяти дней, и за это время ни я, ни моя спутница даже не прикоснулись к воде, однако наши туфли были сухи, чисты и не так потрёпаны, как сапоги этого сопровождающего. Я перевела взгляд на второго пруссака. Он, подпирая седеющую голову рукой, о чём-то задумавшись, смотрел на мою дремлющую спутницу. Выглядел довольно усталым, однако наряд его был хоть и запыленным, но аккуратным, а в обуви, казалось, можно было увидеть собственное отражение. По всей видимости, сапоги он успел протереть какой-то тряпкой, и они сверкали так, словно только что пошиты. Неудивительно, ведь армия Фридриха всегда была известна дисциплиной, и грязные сапоги надзирателя-пруссака были нелепостью, чёрным пятном на белоснежной репутации прусских солдат.

Я задумалась. Где мы останавливались, что молодой пруссак набрал на свою обувку липкой грязи? Дождь пошёл совсем недавно, и в это время мы не выходили из кареты. Наша последняя остановка была в небольшой деревушке, где он отходил купить обед, но дороги там были хоть и пыльные, но сухие. В той местности уже давно светило жаркое солнце — местные жители сами жаловались пруссакам на неурожайную погоду, а значит, поблизости не было таких мест, которые не успели бы высохнуть после дождя. Разве что где-то неподалёку от поселения находились река или озеро — там от размокшей земли пруссак и мог загрязнить ботинки. И зачем он туда ходил? Помыться? Но тогда я заметила бы его мокрую голову, а такого я не припомню, да и не несло бы сейчас в карете так сильно потом. Что-то тут не вяжется. Он был запыхавшимся, но довольным. Запыхался, потому что искал еды? Но не нашёл, чему ж тут радоваться?

— Что смотришь? Отвернись, собака сардинская, — сказал по-немецки тот, что постарше. Я вздрогнула, послушно отворачиваясь обратно к застилаемому крупными каплями дождя окну.

— Я русская, — прошептала я по-русски, вновь погружаясь в воспоминания.

***

Карета покачнулась и остановилась, разбудив мою спутницу от нервной дремоты. Она повернула ко мне своё смуглое, полное страха лицо и вопрошающим взглядом впилась в мои глаза, словно хватаясь за единственную призрачную надежду. Что-то гнетущее витало в воздухе, заставляя сердце сжиматься. Я почувствовала, как дрожь охватывает тело, и покосилась на пруссаков. По-видимому, остановка действительно не была предусмотрена, потому как надсмотрщики, недовольно переглянувшись, вышли из кареты. Я невольно схватила рукой край лавки, снова возвращаясь взглядом к своей сестре по несчастью. Девушка с силой сжимала бордовый подол платья, костяшки пальцев побелели, она всё так же смотрела на меня, в глазах стояли слёзы. Я протянула руку, обхватывая её ледяную ладонь, и прислушалась. В раскаты грома врезался шум возни и лязг металла о металл. Я затаила дыхание, предчувствуя, как надвигается что-то нехорошее.

Через несколько секунд к лязгу металла добавилась мужская ругань, перемежаемая с выкриками и ударами. За пределами кареты происходила бойня. Сардинка впилась пальцами в мою руку, скороговоркой шепча какие-то слова. Шум битвы стал громче, переместившись ближе к нам. Истеричное ржание коней заставило моё сердце сжаться. Что-то громыхнуло, ударившись о покачнувшуюся карету. Стекло окрасилось яркими брызгами крови. Мои руки похолодели, и сердце сжалось от страха и волнения. Неужели нападавших было слишком много? Почему солдаты не справляются так долго? Что оставалось двум девушкам, запертым в коробке посреди бескрайнего леса — только лишь молиться. Я нащупала пальцами маленький серебряный крестик, висящий на шее. Хотелось плакать, но слёзы застряли ёжистым комом где-то в горле, заставляя моё дыхание сбиваться.

— Отче наш... Иже еси на небесех... Да святится имя Твоё... — дрожащим голосом я вторила тихим молитвам сардинки. Мы держались за руки, словно и правда были сёстрами, и от этого было немного теплее. Не так страшно умирать, когда ты не один, хоть и всё одно — страшно.

В дверь кареты прилетело что-то тяжёлое. Ящик? Ядро? Чьё-то тело? Я боялась посмотреть правде в глаза, перебирая до глупого наивные причины грохота, стараясь отсеять мысли о том, что наш конвой давно убит и сейчас нам остаётся лишь ждать своей очереди. Крови на стёклах стало больше. Я зажмурилась, но от этого действия лишь обострился слух, и последние выкрики умирающих людей иглами вонзались в мою голову, провоцируя приступ нарастающей паники. Нужно было продумать план отхода, обороны или хотя бы что-то, что могло бы облегчить наши страдания, но мой обычно холодный ум отказывался быть союзником. Очередной громкий треск заставил меня открыть глаза. В распахнутую дверь кареты вступил разбойник, разглядывая нас гадким масляным взглядом. У меня было мгновение, всего мгновение, чтобы рассмотреть его: пожелтевшее бородатое лицо, холщовая рубаха, кожаный жилет, а в руке — охотничий нож с кривым лезвием, он держит его вальяжно и расслабленно, ему нечего бояться. Крик соседки лишь на несколько секунд опередил мои действия. Я вырвала руку из стальной хватки испуганной девушки, коброй бросаясь к противоположной стене кареты.

— Глупая курица, — по-немецки прохрипел разбойник скрипучим голосом. — Бежать некуда.

— А я и не бегу, — так же по-немецки ответила я, с дрожью наблюдая, как мужчина сокращает расстояние между нами. Своим порывом я переключила его внимание на себя одну. Повезло. Пока всё идёт так, как нужно мне. Нарастающее напряжение заставляет мыслить быстрее, замедляя время. Шанс выжить, как и всегда, один: мне либо повезёт, либо нет. И лучше бы повезло.

Я напрягаю всё тело, готовясь дать отпор. Наблюдаю, как долго тянется всего пара секунд, пока он в два шага приближается ко мне, отводя руку с ножом для безжалостного удара. Нож всё так же некрепко сжат, но я осознаю, что не смогу его выбить. Мне нечем прикрыться. Бежать некуда. Но тягучее, как смола, время сейчас оказалось на моей стороне, помогая быстро соображать. Мой первый удар ногой чуть ниже колена заставил его пошатнуться так, чтобы я смогла переместиться вбок, путаясь в подоле неудобного платья. Холодное лезвие полоснуло мою щеку, но я взяла себя в руки, под непрерывные душераздирающие крики сардинки нанося второй удар под колено. Мужчина рухнул на пол, но не выронил нож, грубым рывком схватил меня за талию, притягивая к себе. Он был невысок, но хорошо сложен. Толстые пальцы обхватили горло, лишая воздуха. В голове, отнимая драгоценные секунды, пронеслась мысль, что сейчас я и умру. Умирать не хотелось. Нож снова оказался в опасной близости к моему лицу. Разбойник демонстративно покрутил его на расслабленной ладони, рассмеялся. Медленное, но очевидное осознание притупило страх смерти: недооценивает меня. Ведь я женщина. Это пугает и злит одновременно. Но пока мы находимся в той позиции, которая нужна мне. Собрав все оставшиеся силы, я поднимаю свободную руку и пальцами наношу резкий удар в его горло, перехватывая нож, без раздумий всаживая лезвие в загорелую шею.

Теперь время утратило свою вязкость, и я, хватая ртом воздух в попытках откашляться, чувствую, как меня пробивает мелкая дрожь. Кровь мерзким фонтаном брызнула в лицо, попадая в глаза и рот. Замутило. Осознание происходящего нахлынуло безжалостной волной, я попыталась вскочить на ноги, но запуталась в подоле неудобного платья, его весом утягиваемая обратно вниз, безумным взглядом осматривая безжизненное тело, которое всё ещё билось в предсмертной агонии. Я убила его. Убила человека. Может, стоило ударить его в плечо? В руку? Я убийца.

Нельзя поддаваться панике. Не время. Со второго раза я смогла встать и обернулась на сардинку, кричащую, вжавшуюся в стену кареты. Бедная девчонка даже не способна защититься, и мне придётся бороться за нас обеих. Мне нужно взять себя в руки.

Я опустилась на колени перед ещё горячим телом разбойника. Стараясь не смотреть на изорванное горло, дрожащей рукой вытащила из плоти кривой нож. По рукам потекла тёплая кровь, и приступ тошноты заставил моё тело содрогнуться. Я крепче сжала в руках оружие. Стоит остаться в карете, это было бы самым логичным решением. Но действительно ли безопасным? Я покосилась на дверной проём, анализируя происходящее. Если в карету войдёт только один разбойник, я смогу полоснуть его ножом. Если двое — мне с ними не справиться, а сардинка и себя защитить не способна, что уж говорить о помощи мне. Выйти и бежать? Далеко в лес. Если у разбойников есть ружья, они застрелят нас обеих. Прошло не так много времени с момента захода в карету теперь уже почившего разбойника, а значит, если прусские солдаты мертвы, нам с сардинкой тоже осталось недолго. Глупо ждать своей смерти. Если они решат меня убить, я заберу их с собой.

— Inue andate bosatrus [Куда Вы? (сард.)]? — тонким голосом прокричала моя соседка, глядя на меня обречённым взглядом. Я остановилась лишь на мгновение, опечаленная невозможностью понять слов, махнула рукой, призывая оставаться в карете. Ей нечего делать за её пределами. А я постараюсь защитить подступ.

Я сделала шаг на улицу. В лицо ударил ледяной порыв ветра, покрывая моё лицо крупными дождевыми каплями. Ливень смывал с примятой травы уже буреющие лужи крови. Я выставила вперёд нож и прислушалась. Бойня затихла, и никаких признаков жизни не было слышно. На траве ничком лежало несколько тел, одетых в разномастную разбойничью одежду. Неужели все разбойники мертвы? Я зря вышла из кареты? Несмело приблизившись к одному из них, присмотрелась: под иссечённым шпагой телом поблёскивало лезвие сабли. Она пригодилась бы мне в лесу, полном разбойников, намного больше, чем нож. Я опустилась на колени, борясь с вновь подступающей тошнотой и брезгливостью, медленно вытаскивая из-под мертвеца окровавленное оружие, — оно оказалось легче, чем я себе представляла, — а затем отскочила, снова отводя взгляд от гадкого зрелища. Теперь у меня есть сабля и нож, это придавало немного уверенности.

Я снова подняла голову, мутным взглядом обводя окрестности. Прусских нарядов нигде не было видно. Выставив саблю немного вперёд, медленно и осторожно обошла карету, вся обратившись в слух. Может, угнать коней? Посадить сардинку рядом и скакать до ближайшего селения. Но почему же не слышно ржания?

Скакунов нигде не было, а на пыльной проезжей дороге остывали под холодными дождевыми каплями ещё несколько тел. Одно было одето в синий прусский мундир и когда-то белые гетры. Я почувствовала, как мои руки снова похолодели, перед глазами поплыло, и облокотилась спиной о стенку кареты, постаралась удержать саблю и нож, но мои пальцы отказывались слушаться. Я уже видела резню там, в водах Генуи, и теперь она пугает меня чуть меньше, но безысходность ещё никогда не была для меня другом. Я открыла глаза, впиваясь в тёмное небо, затянутое огромными кучерявыми облаками. Вдохнула свежий дождевой воздух. Как скоро я перестану дышать? И больше никогда не увижу ни лес, ни поле, не услышу шум ветра, бушующие океаны. Мне не хотелось ни плакать, ни кричать — тоска клешнями сдавила горло, я снова в клетке, откуда не выбраться.

— Где вторая? — грубый мужской голос. Я прослушала их шаги, прослушала! Глупая девчонка, занимающаяся тем, что жалеет себя, потеряла время! Но они пока не знают, где я. Хоть одного, но заберу с собой.

Я тихо подвинулась чуть левее, дальше отходя от окна, и отвела руку с саблей в сторону, готовясь к удару.

— Обойди, поищи её тело. Наверняка растерзали девку. Красивая была, — слова донеслись до моей уставшей головы с запозданием. Я слышала их, но не понимала сути. Дав волю жалости, затуманила рассудок, перестав здраво соображать. Шаги приблизились, и я замахнулась. Лишь тень дрогнула рядом с углом кареты, я нанесла удар мужчине, выходящему из укрытия. Он ловко увернулся, слишком ловко, стальное лезвие врезалось в окрашенное чёрным дерево и застряло. Моя усталость давала о себе знать, да я и не фехтовальщица. А жаль. Разъярённый пруссак перехватил мою руку с ножом, и я, наконец, осознала, что это солдаты, а не разбойники.

— Брось! — он отдал короткий приказ.

Я молча посмотрела в сторону: мою соседку, бледную, едва живую, вытащили из кареты и пытались привести в чувства. И без того болезненная, после встречи с разбойниками она и вовсе потеряла последние силы держаться. Пруссаков рядом с ней было двое, а значит, выжили почти все наши конвоиры. Её перенесли на холодную поляну под утихающую морось. Может, это и к лучшему, воздух привёл бы девушку в чувства, но ведь могли же они оттащить её от этих мертвецов и луж крови, неужели им совсем не жаль бедняжку?

— Я сказал брось! — сильный удар по руке. От обиды в горле встал ком. Не разжимая пальцев, я перевела холодный взгляд на ударившего — тот самый молодой солдат, не нашедший еду во всей деревне, имея на руках наличность.

— На Вашем месте я бы не стала заниматься рукоприкладством, — сделав глубокий вдох, чтобы укротить дрожь в голосе, начала я. Гнев в глазах пруссака заиграл палящим пламенем.

— То, что ты ещё жива и не обесчещена — наша заслуга, а ты условия мне ставишь, дрянь? — он перешёл на шёпот. Вероятно, старшие по званию не слишком одобрили бы его поведение. Воспользоваться этим?

— Вы видели мёртвое тело в карете? Это животное пыталось нас и обесчестить, и убить, но, тем не менее, мертво именно оно. Моё условие: вы повезёте нас не как пленниц, а как гостей, и расскажете королю, что мы помогли вам разделаться с разбойниками, я не прошу большего, — проговорила я, надеясь, что мне удаётся сохранять голос твёрдым. Я чувствовала, как ледяные от страха пальцы с трудом слушаются меня, а мелкая дрожь продолжает бить тело.

— А то что? Прирежете нас, солдат великой прусской армии, разбойничьей сабелькой? — он пренебрежительно скривил губы, осматривая меня сверху вниз. Эту проблему нужно решать. Он ни во что не ставит меня, ведь я пленница, даже несмотря на оружие в руках. В одном он прав: против троих подготовленных вымуштрованных солдат я ни на что не годилась. Поэтому стоит брать их чем-то острее сабли. Рискну — решила я.

— Нет. Просто расскажу твоему капитану, — я понизила голос до шёпота, чтобы только он мог меня слышать, — или кем он там тебе приходится, чем ты занимался во время нашей прошлой остановки, когда бегал за едой.

— Не неси чушь, сардинская гадина, — прошипел он, делая угрожающий шаг ко мне.

— Ты развлекался с блудницами, — я тоже сделала шаг навстречу. Рискованно и очень страшно, но я должна играть уверенно. Щёки пруссака покрылись красными пятнами не то от злобы, не то от испуга. Я не отступала. Сейчас у меня есть три выхода. Если мои логические умозаключения привели к верному выводу, слова припугнут солдата, и он попробует со мной договориться. Или решит меня убить, что было бы глупо с его стороны, ведь я, по их словам, ценный груз. Если же я ошиблась, хрупкие надежды на жизнь и честь будут уничтожены.

Тупая боль пронзила моё лицо, и я с запозданием осознала, что лежу на мокрой траве. Раненая щека горела, скулу сводило, на глаза навернулись слёзы.

— Ты что делаешь? Ты что делаешь?! Мы должны доставить их в целости! — грубый голос вывел меня из оцепенения, и я заставила себя оценить обстановку. Молодой фридриховский пёс, сжимая кулаки, смотрел на меня обезумевшим взглядом, занося руку в готовности ударить снова. Второй, перехватив его за локоть, гневно отчитывал. Третий продолжал придерживать бледную сардинку.

— Она получила за свой грязный язык! — вскричал мальчишка, сотрясаясь от злобы. Его реакция придала мне сил, и прежде чем он получил ответ, я воскликнула:

— Я всего лишь спросила, как зовут девушку, которую он посещал при нашей последней остановке! — старый армеец перевёл на меня подозрительный взгляд.

— О какой девушке говорит эта русская змея, Йоганн? — я вздрогнула, услышав слово «русская». Так он поверил, что я не сардинка, зачем продолжает вести меня в плен?

— Она сумасшедшая баба! За то и получила! — совладал с собой Йоганн. Я поморщилась: своими размышлениями я потеряла драгоценные секунды. Какая же дура, как не вовремя!

— Нет, я могу доказать! — я продолжала упорствовать. Йоганн театрально рассмеялся, но старый пруссак смерил его подозрительным взглядом, заставляя замолчать.

— Говори, — кивнул он мне. Я медленно выдохнула: игра продолжалась.

— Вчера на стане, где вы сменяли лошадей, он ушёл искать обеда, но вернулся с пустыми руками, хотя вы давали ему денег, а какой деревенский откажется обменять хлеб на несколько серебряных монет? И... — я замолчала, осознавая свою оплошность.

— Ну? — поторопил меня командир. Я прикрыла лицо рукой, показывая, что мне нехорошо, чтобы выиграть хоть немного ценного времени. Тогда, в карете, я могла бы сдать Йоганна с потрохами, указав на ботинки, но сейчас мы все стояли под дождём. Мой главный аргумент тонул при одной мысли, что кто-то, кроме меня, обратил внимание на его обувь ещё в карете. Осталось лишь слепо надеяться на жёсткий контроль дисциплины в армии Фридриха. С замиранием сердца я прошептала:

— Проверьте его деньги. Если ему нечего скрывать, то осталось ровно столько, сколько было позавчера. Он ведь не тратил деньги, раз не раздобыл еду, верно? — повисло молчание, длящееся, казалось, целую вечность. Я продолжала прикрывать лицо ладонями не в силах заставить себя посмотреть в глаза страху. Могу ли я оказаться права в своих догадках?

— Доставай талеры [Прусский талер был денежной единицей Пруссии до 1857 года]. Ну! Скотина, молись, чтобы девка лгала, молись! Прикрывать не буду! — я напряглась ещё сильнее, чувствуя, что сейчас решается моя судьба.

Повисла тишина. Я снова начала молиться. Мне всё чаще кажется, что в этой жизни мало быть умным и рассудительным, талантливым и расчётливым: Жанна Д’Арк, Джордано Бруно, их судьбы печальны, как, возможно, и моя. Слишком многое может зависеть от самой странной черты — везения, устраивающего череду обстоятельств, ведущую к благополучному концу.

— Свинья! Похотливая свинья! — я открыла глаза, всматриваясь в обнадёживающую картину: старший пруссак крепко схватил Йоганна за лицо и побагровел от злости. — Говоришь, эта русская девка лжёт, да? И ударил ты её за грязный язык? Ты опозорил сильнейшую армию мира, ты опозорил нашего великого короля! И ради чего? Чтобы под юбку залезть распутной девице?! И часто ты так делал? Ну?! Отвечай! Отвечай, когда тебя спрашивает старший по званию, ты, недостойная скотина!

Йоганн молчал. Офицер резким движением взял с бархатного облучка пучок тонких прутьев и приблизился к солдату, в глазах которого теперь стояло отчаяние. Шпицрутен. Наказание провинившемуся. По телу прошлась крупная дрожь, мне захотелось вскочить и подбежать к офицеру, попросить его остановиться, но нахлынувший ветер заставил мою раненую щёку запылать огнём, напоминая о рукоприкладстве подлого мальчишки. Свист шпицрутена и последующий звук тяжёлого удара вынудили меня содрогнуться. На мгновение на месте этого солдата я увидела себя, так же стоящую в грубой льняной рубашке посреди тёмной поляны, сотрясаемая удар за ударом, окровавленная и напуганная. Я сжала зубы, чтобы не совершить глупостей, усилием воли приказала себе всмотреться в Йоганна. Его заставляли стоять на коленях, но после каждого истязания он падал вперёд, выставляя руки. Удары были сильными, слишком сильными, офицер не жалел наказания, казалось, наслаждаясь им. Я видела, как Йоганн дрожащими пальцами цеплялся за траву, как пустым взглядом смотрел перед собой. На бледном лице выступила испарина, рубашка окрасилась кровавыми следами, а офицер всё хлестал и хлестал провинившегося. Вдалеке прогремел гром, и дождь снова усилился, но я с удивлением обнаружила, что по моим щекам текут не дождевые капли, а слёзы. Удары свистом перекрывали шум ветра, сколько их было? Двадцать? Пятьдесят? Это зрелище заставляло моё дыхание сбиваться. Телесные наказания были в любой армии, но с какой жестокостью пруссак наносил их сейчас. Жалобные стоны стрелами врезались в сердце, я не могла зажмуриться, не могла отвернуться, словно смотреть на истязание было моей обязанностью.

Всё кончилось, когда Йоганн упал на мокрую от дождя и крови траву и больше не смог подняться. Офицер не спеша подошёл ко мне.

— На, возьми, — устало сказал он, протягивая платок. Я перевела на него затуманенный взгляд и не шелохнулась. — Бери, у тебя опять пошла кровь из раны.

Он сунул платок мне в руку, а я медленно прикоснулась пальцами к щеке.

— Франц, положи девку обратно в карету, только выкинь мертвеца оттуда, и найди коней, они все разбежались. И надо забрать тело Карла. Жаль его, — офицер поправил забрызганный кровью жилет и внимательно всмотрелся в меня. — Холодает.