Да родится искра

На рассвете небо затянули тучи всех оттенков серого. Воздух напитался водяной пылью, зашелестел дождик. Непогода пришлась весьма кстати.

Переполненная возбуждением от смелости затеянного, девочка по имени Аммия напевала песенку, мотив которой рождался в голове ее сам собой. Несколько дней она выдумывала, как хитрее улизнуть от своры опекунов и стражей. Строго наказав помалкивать, выпросила у кухонного мальчишки драный плащ и башмаки, потом стянула какую-то старую корзинку из кладовой и сложила все под кроватью.

От нетерпеливого предвкушения сон в эту ночь не шел, и она долго ворочалась, прислушиваясь к налетавшему с гор глухому ветру. Порывы его настойчиво колотили в ставни, отчего стены сруба скрипели и вздыхали, точно дряхлый старик.

С наступлением сумерек мир преображался, и под бледным ликом неспящей луны отворялись врата в царство грез и фантазий. Ночь была ее единственной подружкой. Иногда она захватывала Аммию и уносила в далекие неведомые страны.

Однажды она очутилась в выжженной пустыне, где солнце палило нещадно, а растрескавшаяся земля, над которой вился дрожащий морок, погибала от недостатка влаги и молила небо о дожде. На тысячи и тысячи шагов вокруг ей не встретилось ни людей, ни дыма, ни дорог — ничего. Лишь одинокий сокол кружил и кружил над головой, издавая по временам исполненный скорби крик. Впереди порой проявлялись очертания поселений, но когда она приближалась, видение рассеивалось, будто туман. Аммии пришло на ум, что это загадочные Исчезающие земли — обширное ущелье к юго-западу от Дома Негаснущих Звезд, столь далекое и недоступное, что о нем почти ничего не было известно, кроме выдумок, какие рассказывают странники у очага.

В другой раз до самого пробуждения девочка бродила по тысячелетним лесам и бескрайним мерзлым пустошам, вдыхая непривычные ароматы и дивясь красотам, которые ей никогда не суждено узреть наяву. Заросшие бурьяном тропинки вели ее к руинам покинутых городов и разрушенным храмам — обителям безмолвия. Сотни лет назад там жили люди, но затем случилось что-то страшное. Могучие королевства, великолепные дворцы и рукотворные чудеса древних эпох тогда сгинули и обратились в пыль, а память о множестве народов сохранилась лишь в устных преданиях.

Аммия была еще мала, но знала, что в те времена в Нидьёр пришел тот, кого называют Скитальцем. Ныне он дремлет где-то далеко за Плетеными горами, усыпленный благодатной песнью Хатран.

Только в ночи Аммия могла путешествовать без страха, ибо выходить за пределы столицы с каждый днем становилось все опаснее. Неизвестность пугала, но и таила в себе секреты, а секреты она любила больше всего на свете, и если уж задумала выведать один из них, никакие угрозы и наказы со стороны взрослых не могли ее удержать. С раннего детства она была непослушным ребенком, но до сих пор лишь баловалась и проявляла упрямство, не осмеливаясь нарушить самый строгий запрет.

Город с его опостылевшими серыми стенами был центром мироздания и темницей одновременно. Здесь ее оберегали, как редкий самоцвет, и почти никогда она не оставалась наедине с собой, ведь за возделанными полями и охотничьими угодьями, бродили чудовища, от одного вида которых подгибались колени, а сердце превращалось в камень. Даже кататься на любимой трехлетке Аммии разрешали только по двору.

Девочка обожала слушать истории про дальние страны, мечтая когда-нибудь там побывать, но чем старше она становилась, тем яснее осознавала, что вряд ли ей доведется вживую поглазеть на прелести тамошних пейзажей, полюбоваться диковинными каменными городами и узреть изумрудные шпили высоких башен, сияющих в золотом свете зари.

Вместо шитья и вязания она полюбила ходить в оружейную: разглядывать доспехи, панцири и кольчуги, аккуратно повторять пальцем замысловатые изгибы лезвий огромных алебард, примерять шлемы, которые из-за размеров не хотели держаться на голове, да и весили по ощущениям никак не меньше пуда.

На усыпанном речным песком дворе она развлекалась, наблюдая за тренировками мальчишек. Те при ее появлении вдвое усерднее начинали лупить друг друга деревянными мечами в надежде завоевать ее улыбку — хоть и мала она, а все-таки княжна рода ан Эффорд.

По утрам в Зал Мудрости набивалось десятка два военачальников с суровыми, обветренными лицами. Аммии пока не дозволялось там присутствовать, но иногда она хоронилась перед отдушиной, откуда вырывался печной дым, и с замиранием сердца вслушивалась в донесения разъездных и дозорных отрядов о стычках и потерях, в оживленные споры и перепалки, где, кроме голоса ее отца, а позже — дяди, особо выделялся резкий и властный окрик воеводы Астли по прозвищу Ледник, второго человека в Доме Негаснущих Звезд. Именно оттуда она набралась взрослых и мальчишечьих слов.

Складывание песен и игру на тальхарпе девочка также отвергала, уделяя больше внимания наукам естественным, коим ее обучал странноватый пилигрим Хинтр из Теима, что однажды зимой заявился в Искру полуживой и продрогший до костей. Он был до смерти перепуган и едва мог говорить. По пути на него напала какая-то лютая пятиногая тварь, и только Хатран оберегла чудака от гибели и навела на верную дорогу. Оправившись от немочи и страха, Хинтр удивил северян своей ученостью, и слухи о его познаниях дошли до князя, который как раз подыскивал для дочери наставника.

Лысеющий южанин с добрыми карими глазами знакомил ее с травами, учил лекарскому делу, показывал, как сращивать кости и зашивать раны. Летом они выбирались на свежий воздух, и Хинтр без умолку болтал о повадках животных, заставлял подражать пению птиц и помогал ловить бабочек. Он поведал ей о том, как творец Шульд устроил мир, какие города и страны расположены на юге, что скрывают Плетеные горы и еще кучу других разностей.

К смерти на севере привыкали с раннего возраста. Мать ее испустила дух при родах, и теперь о ней напоминал лишь потемневший от времени набросок, прихваченный над кроватью, несколько платьев в сундуке, да золоченое кольцо с ярким фиолетовым камнем. За девять лет смерть столько раз обдала Аммию своим гнилостным дыханием, что когда обе девочки, с которыми она водилась, в один год померли от живота, Аммия все больше стала замыкаться в себе, прекратила делиться переживаниями, открытиями, мечтами и чувствами. Конечно, был дядя, была служанка — старушка Кенья, что за отсутствием иных женщин присматривала за ней. Был еще добродушный Феор, первый княжеский советник, но все они взрослые, а взрослым не доверишь самые сокровенные тайны. Они попросту не поймут.

Лишь недавно Аммия осознала, насколько важна для Дома наследница. В первое время после того, как ее отец — князь Хаверон — бесследно исчез, ближние ей не ничего не говорили, а она думала, что он направился навестить дедушку Удьдаса в Ледяные Тучи. Но долго скрывать все это оказалось невозможно. Приехал дядя Харси, которому и выпала незавидная участь преподнести бедняжке страшную правду.

Она не поверила.

«Отец скоро обязательно вернется!» — твердила девочка раз за разом, а дядя в ответ печально опускал глаза и вздыхал. Ожидая возвращения, Аммия иногда часами сидела перед окном их высокого дома на холме, откуда открывался прекрасный вид на зеленую долину и быструю речку, делившую ее зигзагом. Ей чудилось, что вот-вот у каменного моста покажется отряд с ярким стягом и сверкнет серебром начищенный шлем с красной лентой. Но отца все не было. Вдалеке темнела полоска леса, а над ней, будто древние великаны, нависали горы с белыми шапками снега, грозные и молчаливые. Особенно явственно они проступали, когда ветер утихал и небо очищалось от туч. Одни только горы могли знать, что случилось с ее отцом.

Аммия мечтала когда-нибудь отправиться путешествовать: исследовать далекие неизведанные земли на западе, помочить ноги в теплой воде южных морей, откуда по рекам и протокам изредка прибывали одинокие торговые корабли, или примкнуть к походу на Дальний север, где, по слухам, могли быть плодородные земли, которые не так терзает вездесущий холод. Мир за крепостной стеной представлялся ей столь же пугающим, сколь и притягательным. Она была уверена, что отыщет отца, когда вырастет.

Пока же приходилось мириться с чрезмерной заботой и постоянной компанией личного стража Мунгельфа, что всюду тащится за ней с сопением и сердитым старческим бормотанием.

Но не в этот день!

Васильки с лепестками нежно-голубого цвета росли неподалеку от медных рудников — те давно истощились, а потому в той стороне обыкновенно было тихо. Как-то раз они с дядей Харси проезжали мимо, и взгляд девочки зацепился за промелькнувшие на зеленом ковре яркие звездочки. Дядя рассказывал, что из-за тени горных откосов дождевая вода удерживается в почве долго, позволяя неприхотливым цветам расти в полный рост. В других местах такого буйства красок не сыщешь.

Облачившись в заготовленное одеяние, девочка стала неотличима от простой низовской дочки, которую мать отправила куда-то с поручением. Она наложила подушек под одеяло так, чтобы было похоже, будто кровать не пуста, и собравшись с духом, вылезла из окна на карниз, с которого в сад сбегали струйки воды. Когда-то давно Аммия предусмотрительно уговорила отца не запирать окно дорогущим мутным стеклом, и теперь могла пользоваться плодами своей хитрости.

Придерживаясь за резной ставень, девочка ловко спрыгнула в мягкую траву двора, обнесенного высоким тыном. Сердце ее от возбуждения билось часто-часто и едва не выскакивало из груди.

Наконец-то свобода! Вот дядя подивится подарку! Спать ей позволяли допоздна, поэтому час-другой в запасе был.

Пониже натянув капюшон и запахнув плащ, Аммия юркнула к дикой вишне, прошмыгнула в узкую щель меж бревен и оказалась снаружи. Ненастная погода не дала низовцам выйти в поле, и народу на улочках было немного, однако девочка старалась обходить каждого, кого встречала по пути. Никем не узнанная, она проскочила до самых городских ворот, над которыми возвышалась дозорная башня. Здесь их покой день и ночь стерегли полдюжины свартов в бурых плащах, из-за них дружину прозвали Глиняной. Еще двое стояли внизу, но сейчас пятачок под аркой пустовал — мокнуть никому не хотелось.

Могучие деревянные ворота, окованные железом, — дядя говорил, что их не сразу выломаешь и тараном — затворяли только к сумеркам. Даже в такую погоду люди то и дело ходили к реке, несли муку с мельницы, возились со скотиной, волокли хворост из леса и разную снедь с ближайших дворов. Никому и в голову не могло прийти, что за стены без сопровождения выскочит наследница Дома.

Едва помня себя от страха, пряча глаза и кутаясь в плащ, Аммия семенила по мощеной улочке и сама не заметила, как ворота остались позади. Она очутилась перед широкой полосой тракта, ведущего в Сорн. Дорога эта манила и притягивала — ноги сами просились в ту сторону. За пригорком раскинул пышную крону толстенный дуб, под которым в жару любили отдыхать скотоводы. Дуб был непомерно велик. Казалось, будто он желудем он прижился в почве еще в те далекие времена, когда миром правили перволюди. За ним проступали в тумане огромные лопасти мельницы, обтянутые парусиной. Но путь Аммии лежал не туда.

Весело шлепая по лужам, девочка припустила налево — к мосту. Чужие башмаки были большеваты и почти сразу стали хлюпать, но это ее не заботило. Под плотной завесой дождя река закипала, воды ее темнели, шипели и дыбились, а над поверхностью стояла белесая дымка.

Аммия усмехнулась, довольная тем, как легко обвела всех вокруг пальца. Она наконец осознала, что задумка удалась. Так странно было ощущать себя без всякого надзора. Девочка смахнула с лица липнувшую прядь темных — от матери — волос и бросила взгляд за спину. Никто ее не преследовал. Никто даже не узнает, что она бегала за васильками одна, совсем как взрослая. Нужно управиться поскорее и вернуться, пока старушке Кенье не пришло в голову ее будить.

Спрятавшийся за белым камнем стен город издали походил на гигантское разбитое яйцо, из которого только что вылупился птенец. Странствующие торговцы, что изредка гостят в Доме Негаснущих Звезд, рассказывали, будто далеко на юге водятся дивные птицы, у которых размах крыльев покрывает едва ли не все небо. Их еще называют не то дратонами, не то драконами. Правда ли это? Кто знает. Сколько чудес таит в себе Нидьёр…

Довольно быстро Аммия промчалась мимо рощицы шепчущих берез и добралась до поворота к ущелью, где предгорья сходились, будто затягивая страшную рану, нанесенную разгневанным богом. Люди остерегались этих мрачных мест, и тропинка, что когда-то вела сюда, давно заросла серым вереском. Дальше пришлось мокнуть, бредя по пояс в траве.

Здесь терял силу лихой, разгульный ветер, что пару раз срывал капюшон и унес неведомо куда тесемку, которой она перехватывала волосы. Нависавшие с обеих сторон громады скал прятали расселину в полутьме, и сочный синий оттенок васильков ярко выделялся на бесцветном фоне омытого дождем каменистого ложа. Лазоревыми лентами обрамляли они горные отроги и целыми охапками росли у самого входа в заброшенные копи. Наверное, когда-то тут с утра до ночи раздавались удары кирок и толклись подвозы с лошадьми.

Аммия приникла к земле, сдернула первый цветок и восхищенно хихикнула. Лепестки сказочно поблескивали капельками влаги. Такого венка дяде никто не совьет!

Она стала аккуратно, стараясь не повредить стебель, рвать выращенные матерью-природой сапфиры и класть в корзинку. Одна полоса, вторая, третья. Вся перепачканная грязью девочка скоро приблизилась к укрепленному толстенными балками провалу в шахту. Когда они с дядей проезжали мимо, он объяснил, что в стародавние годы отсюда выходили два железных пути, по которым наружу выкатывали тележки с рудой-сырцом и отвалом.

Дождь усилился. Тучи над головой сделались темнее и гуще, девочке стало не по себе. Ничего, еще немного и можно возвращаться, успокаивалась она.

Вдруг откуда-то дохнуло холодом, Аммия подняла голову и беззвучно ахнула, заметив у входа в ущелье темную фигуру. Корзинка выпала из рук, и часть сорванных цветов рассыпалась в грязь.

К ней приближался мужчина в плаще, выкрашенном охрой. Дружинник. Одной рукой он придерживал капюшон, отчего в полутьме лица почти не было видно, а другую держал на рукояти меча. Невдалеке переступала копытами лошадь. Из-за шума дождя Аммия их не услышала.

— Девчонка! Шульд меня ослепи! — сердито рявкнул он. — Ты откуда здесь? Я уж думал, кто-то из этих повылез. Не ты ли потеряла?

Сварт вытащил из-за пазухи ее фиолетовую тесемку.

Аммия закусила губу и не сразу сообразила что ответить. Вроде бы, он ее не признал. Дорожная одежда выдавала в нем дозорного, множество которых стерегло окрестности города.

— Я…я просто…меня отец послал, — вырвалась у нее жалкая попытка оправдаться.

Услышав это, мужчина добродушно усмехнулся и протянул ей руку.

— Пойдем, отвезу домой. Здесь не место для игр. Если отец узнает, он тебе таких кренделей отвесит!

— Хорошо, сейчас.

Аммия припала к корзинке и стала быстро сгребать выпавшие цветы, когда из-за гор внезапно послышался странный протяжный гул.

В миг Аммию захватил страх, по коже волной прокатились мурашки. Она глянула в холодную грозовую высь в той стороне, откуда, как ей казалось, доносился далекий недосягаемый звук, и инстинктивно потянулась к мужчине.

Дружинник растерянно заозирался.

— Что за тьма еще?!

Гул не походил ни на раскаты грома, ни на конский топот, ни на камнепад, изредка случающийся здесь, у предгорий Хладных Пиков. Больше всего он напоминал низкое утробное урчание какого-то огромного существа. Гудение нарастало, становилось отчетливее и громче, будто великан-медведь пробуждался в пещере от слишком долгого сна.

Вдруг едва пробивавшийся сквозь тучи сумрачный свет, разом померк, и пала тьма, словно небо заслонила черная непроницаемая пелена. Мир прорезал оглушительный рев, от которого содрогнулась земля.

Девочка почувствовала, что падает. Она задыхалась, уши разрывала жуткая боль. Аммия заткнула их ладонями так сильно, как только могла, и зажмурила глаза, не в силах выдержать этот устрашающий яростный ураган, что стер все прочие звуки. Она вроде бы кричала, но даже крика своего не слышала.

Скрежет, треск, свист, лязг — чудовищная пытка эта жгла, разрывала мозг, и не было от нее спасения. Сколько это продолжалось, она не знала, но спустя какое-то время вроде бы стало легче. Аммия почувствовала, что сердце уже не так бешено колотится, осторожно оторвала ладони и разомкнула веки. Ее знобило, как в лихорадке, растрепанные волосы налипали на глаза, в ушах все еще стоял звон.

Тучи над ней рябили и дрожали, будто студенец. Дождь продолжал беспощадно лить.

Разум покинул Аммию, она ничего не соображала. Подобного за всю жизнь с ней не было раньше. Мелькнула робкая мысль, что это землетрясение — она слышала, что иногда божий гнев заставляет сотрясаться земную твердь. Но звук скорее походил на голос, человеческий или звериный, хоть и был таким громким, что не мог принадлежать живым созданиям.

Аммия кое-как поднялась и осмотрелась. Лошади уже не было. Дружинник лежал ничком в нескольких шагах и не двигался.

— Эй! Вставай! — робко позвала она.

Собственный едва различимый голос показался ей каким-то странным и непривычным, точно доносился из глубокого колодца.

Девочка присела рядом и с трудом перевернула сварта на спину. Он был без сознания — грудь слабо вздымалась, глаза открыты, но зрачки закатились.

— Очнись же!

Аммия легонько трепала его по щекам и трясла, когда на краю зрения мелькнула тень. Девочка повернулась и вскинула широко раскрытые, полные ужаса глаза на надвигающуюся со стороны шахты фигуру. Мужчина этот шел уверенно и легко, но как-то не по-людски передвигал ноги — неуловимое отличие сразу бросалось в глаза. Дикая догадка пронзила Аммию стрелой.

Порченый!

Сама тьма, безликая и непроглядная, лилась холодным пламенем из его пустых глазниц. Под хлещущим ливнем тьма эта мгновенно пригвоздила ее к месту. Будто одурманивающий яд, она завораживала, сковывала волю и не позволяла оторвать взора. Лишь с огромным усилием девочка разорвала эти цепи и вернулась в привычный мир.

Аммия отчаянно затрясла сварта. Тот слабо хватал ртом воздух и не приходил в себя.

— Просыпайся! Очнись!

Нужно было удирать, спасаться самой, но разве могла она так поступить? Ведь он тоже чей-то сын, отец или брат.

Девочка схватила несчастного за подмышки и поволокла по земле, пыхтя и отдуваясь от натуги. Она не смотрела перед собой — туда, откуда неумолимо приближалась зловещая фигура.

Грязь налипала на ботинки, ноги Аммии разъезжались, она падала, но тут же вскакивала и вновь цепляла бездыханное тело то за руки, то за ворот плаща. Силы быстро иссякали, а ноша оказалась непомерна.

Поняв, что делу так не поможешь, Аммия отважилась на еще большее безрассудство. Она опустила мужчину и рывком — как учил отец — высвободила из его ножен короткий прямой меч.

Девочка заслонила собой беззащитного сварта.

Прежде единственным ее соперником было соломенное чучело, и даже ей это геройство казалось комичным и жалким: девятилетняя девчонка против обращенного слуги Вечного Врага, не живого и не мертвого.

Плевать! Ее учили обращаться с оружием. Здесь на севере женщинам тоже приходилось биться, когда требовала нужда.

Меч оказался тяжеловат.

— Прочь, отродье! — выкрикнула она больше для того, чтоб придать уверенности себе, и рассекла перед собой воздух.

Отец говаривал, что из всех диалектов эти создания знали только язык стали.

Лицо девочки было перепачкано, волосы спутаны, лишь клинок сверкал, отражая призрачный свет.

Порченый и не думал отступать. Одним своим появлением существо это будто еще больше повергло мир во мрак, и вокруг него сделалось черным-черно. Наполнившая ее мимолетная отвага оставляла девочку тем скорее, чем ближе он подступал. Внезапный порыв храбрости грозил смениться паникой.

Промелькнула мысль, что, если побежать прямо сейчас, еще можно остаться невредимой. Какое ей дело до безымянного дружинника? Унести бы ноги самой!

Рев еще слышался где-то вдали, но постепенно становился все тише и незаметнее, уступая легкому шелесту дождя. Однако с востока теперь долетали и иные звуки: дикий металлический скрежет, словно огромные железные зубчатые колеса с трудом ворочались в проржавевшем механизме, рисунки которых она встречала в старых книжках.

— Убирайся! Я тебя не боюсь!

Ложь. Разум меркнул, ей стало трудно соображать и осознавать происходящее. Она уже почти решилась броситься наутек, но не могла пошевелиться — пристыла к месту. Даже воздух, несмотря на дождь, загустел и стал тяжелым. Каждый вдох давался с трудом.

Все походило на кошмарный сон. Едва выскочив за порог мирной, размеренной жизни за крепостной стеной девочка оказалась на краю гибели.

Существо остановилось в двух шагах. Никогда еще Аммия не видела порченого так близко.

Омертвевшее, все в трещинах черное лицо, иссохшая почти до костей плоть, ветхая, рассыпающаяся одежда и глаза, напитанные густым мраком — точь в точь чудовище, каким бабки пугают детей.

Рука не удержала меч. Девочка обмякла и упала на колени.

Порченый протянул длань и коснулся ее щеки, отчего ледяной хлад пронзил княжну до костей. Она почувствовала, как существо схватило ее за шкирку, рывком дернуло к себе и поволокло, словно деревянную куклу.

Страх отчего-то ушел. Вместо него в отяжелевшем сердце она ощутила странный прилив спокойствия и умиротворения.

Ничего плохого не случится. О ней позаботятся.

Навалилась усталость, все тело онемело. Аммия безучастно смотрела, как чертят полосы по грязи ее башмаки и сапоги сварта — порченый не забыл и его. Силы этой твари было не занимать.

Какая разница, куда ее тащат. Там ей наверняка будет лучше. Затуманивающимся взглядом она зацепилась за перевернутую корзинку над синим озерцом цветков и с трудом вспомнила, зачем пришла.

«Наверное, дядя расстроится, когда ее не найдут в покоях. Может быть, даже накажет ее. Хотя кого станут ругать, если она не вернется домой? Темный слуга этот приведет ее к отцу — Аммия точно знала это. Наконец она снова увидит его и крепко-крепко обнимет!

Над головой замелькали сгнившие потолочные упоры, в нос ударил резкий смрад. За очередным поворотом свет окончательно померк. Они углублялись все дальше в подземный лабиринт копей.

Руки и ноги не слушались Аммии, мысли ее путались, но в груди вопреки всему вдруг стала разгораться непривычная пульсирующая теплота, будто она проглотила живой уголек.

Ее захватывал неконтролируемый жар. Перед взором настойчиво проявлялась отметина набухающего огненного сгустка, что ширился и расцветал яркими сполохами пламени. Она будто превращалась в солнце.

Что случилось после, девочка не помнила.

Сознание вернулось, когда Аммия уже миновала ворота и брела по пустынным улицам окраины. Дождь почти прекратился. Над головой низко нависало пожравшее цвета пепельное небо. Кажется, было еще утро.

Вот только вокруг никого, если не считать нескольких пьянчуг, не дошедших до дома и растянувшихся в грязи. Куда же все подевались?

Голова кружилась и раскалывалась от боли, грудь еще плавило жидким огнем. Аммия с трудом передвигала ноги. Налитые непривычной тяжестью, они казались мельничными жерновами. В какой-то момент она с изумлением обнаружила, что боса, а плащ и штаны так изодраны, словно над ними потрудилась стая диких собак. Откуда же она идет? Девочка не знала. Ужасно хотелось спать.

Ворота во двор княжна нашла запертыми, и сколько бы ни стучала, никто не открывал. Наконец, она вспомнила про потайной ход и пролезла тем же путем, которым вышла. Кое-как добравшись до родного крыльца, Аммия скинула с себя негодную одежду в бочку с мусором, умылась в кадке, после чего в одном нательном белье поплелась на второй этаж. По пути она так никого и не встретила. Город словно вымер.

Наверное, ночь опять завладела ей, и она гуляла во сне, размышляла девочка, очутившись в постели.

И только тогда оборвался зловещий рокот, который все это время непрерывно доносился откуда-то издалека и успел так слиться с окружающими звуками, что перестал восприниматься как нечто необычное. Теперь лишь его смутные отголоски еще блуждали в гудевшей голове, постепенно растворяясь в бормотании ветра.

***

Тот рев, лишающий чувств и насылающий волну оцепенения, удивительным образом скрыл ее побег. Долгое время Аммия пребывала в таком ужасе, что не решалась с кем-либо заговаривать об этом. Силилась выглядеть как обычно, натужно улыбаться и болтать обо всем на свете — получалось плохо. Особенно явственно хандру ее заметил проницательный Хинтр. Ему она сказалась больной, а позже, будто сознаваясь, выдумала себе жениха, тогда ученый лукаво подмигнул и прекратил допытываться.

Теперь она ясно понимала, что это был за звук. Гон, Великаний Зов, Веление Владыки, Дрожь Земли, Пробуждение, Погибель — названий этой жути сочинили немало, как и объяснений, одно другого чуднее. Случалась она чрезвычайно редко и обыкновенно отдавалась едва слышным гулом за горизонтом — Аммии и самой доводилось быть тому свидетелем. Но иногда шум набирал ужасающую силу и проносился по Нидьёру, словно буря, повергая всякое существо в подобие обморока.

В тот день поднялся небывалый переполох. Очнувшись, город встал на дыбы и превратился в жужжащий муравейник. Искровцы стояли на ушах, на княжий двор на взмыленных конях то и дело въезжали дюжинные с донесениями о потерях и пропавших. Все силы бросил дядя на поиски тех, кто при Погибели оказался вне спасительных стен, ведь в это время влекомые призывным рыком чудовища выползали из нор, выкапывались из земляных схронов, поднимали головы из болотной тины. Выбрался из вековечной тьмы рудников и тот, на кого наткнулась она. Он был не просто порченым, а Вестником — тем, кто может обращать людей в лишившихся разума рабов, чьи инстинкты подобны звериным. Но не он заботил ее и не то, каким образом ей удалось сбежать.

По ее вине погиб человек.

Геприл, он только весной попал в дружину. Его отыскали совсем скоро — почерневший лицом и утративший всякое людское обличье бедняга той же ночью полез к воротам, где и был зарублен собратьями, а после узнан по серебряному перстню.

Аммия сама устроила себе домстолль, став и той, кто обвиняет, и той, кто защищает. Бессонными ночами она проклинала себя за глупую выходку, стоившую Геприлу жизни, а потом пыталась найти оправдания. Это все несчастный случай! Она до последнего надеялась его спасти. Она не убежала, хоть был момент, когда решимость ее покинула.

Тяжелым бременем легло это несчастье на неокрепший разум, Аммия еще больше замкнулась, стала угрюмее, а во взгляде ее затаилась частичка того беспредельного мрака, который она узрела в глазах Вестника.

Погибель навсегда изменила ее и наделила чем-то, что с тех пор стало привлекать в сны незванных гостей. Именно тогда ночь впервые познакомила Аммию с Тряпичником, который один мог видеть ее во снах.

Низенький, с немалым горбом, он наблюдал издалека — следил, но не приближался, и от этого становился еще страшнее. Одежда его целиком состояла из безумного, беспорядочного нагромождения выцветших от времени обрывков разномастной ткани, тряпок, лент и шарфов, из-за которых лица почти не было видно. Таинственный образ Тряпичника настолько отличался от всего окружающего, что выглядел инородным. Самый воздух вокруг него, казалось, кривился и вспыхивал пунцовым облаком, будто человек этот не принадлежал миру грез.

Ночь забрасывала ее в разные места, то ли выдуманные ею, то ли существовавшие на самом деле. Ни в одном из них Аммия не была наяву, ведь, если не брать в расчет двух поездок под усиленной охраной, когда на отца находило благостное настроение, она вовсе не покидала окрестностей столицы.

Это было похоже на сон, но в нем Аммия не ощущала себя тонущей в море изощренных, непрестанно меняющихся творений собственного разума. Увиденное не пыталось преобразиться, как только она отводила взгляд и сосредотачивалась на чем-то другом. Вещи оставались собой, они были реальны, девочка трогала их и рассматривала мельчайшие детали. Очутившись здесь, Аммия всегда чувствовала легкое покалывание в ладонях и кристальную ясность мысли.

Она прекрасно понимала, что в действительности сейчас спит в собственной кровати, но проснуться по своей воле не могла. Возвращение происходило как-то само собой: от холода, громкого звука, чьего-то прикосновения, а иногда и вовсе без причины.

В ту глухую ночь первым ощущением для нее стал многоголосый гул толпы, перед которой она оказалась. Именно тогда, спустя шесть лет безмолвного преследования, с ней заговорил Тряпичник.

Место было незнакомым. Голова Аммии закружилась, когда она подняла глаза на высоченные стены дворцов и шпили далеких сияющих башен, пронзавших сами небеса. В Доме Негаснущих Звезд подобных грандиозных сооружений не знали, и от такого размаха голова шла кругом. Она будто попала в сказку.

Люди ликовали, громко смеялись, что-то выкрикивали на чудном мелодичном языке и подбрасывали шапки в безоблачную высь. Девочка прошмыгнула в первые ряды, стараясь никого не задеть, ибо уже убедилась, что ночь дарует лишь невидимость, но не бесплотность.

Все взоры были устремлены на вереницу конных воинов. Бронзовые шлемы с высоким гребнем, пригнанные по фигуре парадные доспехи из цельных пластин — такой красоты не сыщешь и в княжеском арсенале. Седло к седлу скакуны их неторопливо ступали в три шеренги по проходу, который удерживали цепочки стражников.

На головы им сыпалась блеклая пыль, разнося резкий запах серы и одевая все вокруг в безжизненные цвета. Аммия знала, что это свойство прошлого — она наблюдает за тем, что свершилось. И чем больше минуло времени с тех пор, тем выше от земли поднимался слой пепла. Судя по тому, что невесомая толща его доходила до самых икр, ее занесло куда-то очень далеко вглубь веков.

Тонкая змея отряда следовала к устремленным в небесную синеву башням величественного чертога. На ветру гордо реяли алые стяги с орлом, широко раскинувшим крылья. Такого герба Аммия не знала.

Похоже, это были рыцари — так южане называли своих свартов. Их начищенная до блеска броня сверкала яркими бликами в багряных лучах заходящего солнца. Они отвешивали поклоны и приветственно махали руками, услаждаясь торжественным моментом — должно быть, возвращались с победой в великой битве.

Скоро среди бедноты напротив появился он. Закутанный в бесчисленные слои ткани, источающий зловонный дух, он неспеша выступил в первые ряды зевак.

Тряпичник пугал Аммию, и сталкиваться с ним она старалась пореже. Надеясь скрыться раньше, чем ее заметят, девочка шмыгнула в самую гущу толпы и затерялась в ней. Народ был увлечен зрелищем и не обращал на нее внимания. Она проталкивалась, протискивалась, помогая себе локтями — лишь бы уйти.

Скопище людей поредело. Аммия выскочила с заполненной площади и быстрым шагом направилась к линиям пестрых торговых палаток, увешанных и уставленных диковинными товарами. Здесь стояла удивительная смесь ароматов, манящих и отталкивающих, сладковатых и дурных, пряных, терпких и таких, каким нельзя подобрать никаких слов. Но чем дальше она пробиралась, тем прилавки становились беднее и тем больше затмевал все въедливый запах рыбы.

Зазывалы, видно, робели кричать во весь голос во время праздничной церемонии, да и покупателей рядом было еще совсем мало, поэтому они лишь негромко переговаривались, терпеливо предвкушая, когда чествования окончатся и веселый народ густой вереницей понесет им серебро.

Аммия часто оглядывалась, но Тряпичник не показывался.

Рынок остался позади. Потянулись благоустроенные дома и мастерские ремесленников: с одной стороны слышался визг пилы, с другой — грохот кузнечного молота и инструмента поменьше, какой использовали кожевенники и столяры. Работы не утихали ни на час.

От них дорога привела ее к пригорку, откуда открывался вид на зеркальную гладь озера. Воды его цвета лазури омывали поросшие густым лесом склоны холмов на другом берегу. Вдали слепком тени, будто отмеченная угольным мелком, уходила вслед заходящему солнцу горная цепь.

На пристани разгружались два коренастых когга, набитых товаром, оттуда эхом доносился гомон моряков и ругань портовых рабочих. У галечного берега виднелись фигуры служек с корзинами, полными тряпья. Пузатый мальчишка подле одной из них кричал и указывал пальцем на какую-то птицу, черной точкой зависшую в алеющем небе.

Подобные ночные прогулки были редки и выходили сами собой. Аммия отчего-то твердо уверилась, что это реальное место, а не порождение фантазии. Ведь не может сон быть настолько живым! Она знала, что времени у нее не так много, и пыталась понять, куда ее занесло: найти какой-нибудь знакомый символ, прочесть надпись на щербатой вывеске. Но вензелей и знамен, что попадались, она никогда не видела, а на вычурных одеждах богачей красовались лишь затейливые рисунки. Сумерки еще не наступили, и по звездам тоже нельзя было сориентироваться.

На севере со дня на день ожидали снег, а здесь деревья еще горели зеленью, хоть в вечернем воздухе ощущалась прохлада. Значит, она где-то на юге. Аммия слышала, что есть в Нидьёре земли, где совсем не бывает зимы, а солнце печет круглый год так, что у людей там кожа черная, как смола.

Налетавший ветерок приманил ее к спокойной глади, отражавшей узкой полосой пролившееся золото солнца. Пепел растворялся в озере без остатка. Она улыбнулась своему расплывающемуся образу и зачерпнула воду ладонью, с интересом разглядывая, как та просачивается сквозь пальцы. Настоящая. Тут все настоящее, кроме нее — ведь не может человек находиться в двух местах одновременно.

Слух ее снова привлек раздражающий мальчишеский галдеж, и, прищурившись, она устремила взор в ту сторону, куда он метил пальцем.

Что-то с его птицей было не так. Она увеличивалась прямо на глазах, и скоро стало очевидно, что это вовсе не живое существо. Точка успела превратиться в шарик, шарик сблизился с солнцем и вскоре стал его заслонять, повергая мир в сумрак.

Ей захотелось вернуться. Происходило что-то страшное.

Аммия вскочила. Теперь уже все вокруг: и женщины, и рыскающие по берегу нищие, и утихшие моряки — все завороженно таращились в сторону, откуда, клубясь и ширясь, расползалось на все небо огромное черное облако.

Резко потемнело, земля и стены крепости содрогнулись, девочка охнула и повалилась наземь.

«Звездный дождь!» — успела она осознать.

Началась паника. Вдалеке слышались крики ужаса и детский плач. Где-то гулко заухал колокольный набат.

Конец уже казался неизбежным, когда ее вдруг окутала душная красноватая пелена. Одним рывком кто-то поднял Аммию на ноги.

— Нужно уходить. Здесь скоро будет не на что смотреть, — произнес жесткий, пронизывающий голос.

Перед лицом ее возник тот самый мужчина, замотанный в тряпки. Не успела Аммия опомниться, как он притянул ее к себе и заслонил от всего мира, накинув полу своего бесформенного одеяния.

Девочка отбивалась, брыкалась в его руках и кричала, но только все больше путалась в складках.

Постепенно смолкли все звуки, ушел страх. По телу разлилась теплота, и Аммия провалилась в крепкий, беспробудный сон. Настоящий сон.