Да взметнётся пламя

«Кто знает, может, и детям достанется эта великая сила…» — размышлял Хаверон, наблюдая за тем, как растет и округляется живот его красавицы жены. Скоро срок должен был подойти.

Когда это происходило, князь всякий раз ощущал прикосновение чего-то невесомого, словно кожу ласкало перышко или платок тончайшего бархата. Дыхание его захватывало, по телу пробегали мурашки. Он больше не слышал мятежного ветра за окном, не чувствовал приятного тепла от мирно сопевшей рядом Эгелизы и душистого запаха ее волос. Его завлекало в бездонную пропасть.

С раннего детства он обнаружил у себя этот невиданный дар — порхать по снам, точно серокрылый сокол, но лишь к юности научился сносно с ним справляться. Немного на бескрайних просторах Нидьёра осталось земель, куда не дотянулся бы прорывающий ткани мира взор, дарованный ему по праву рождения. Дошло до того, что, стоило перед самым моментом засыпания ему помечтать о знойной пустыне, как ступни его погружались по щиколотку в горячий песок, и, подняв взгляд к вымаранному сероватой взвесью небу, сквозь прозрачную дымку он видел вспухший багровый шар — Шульдово Пламя. Стоило представить объятые извечным туманом провалы и вздыбленные обломки скал в тех местах, где сходятся две горные гряды — и он переносился в Исчезающие земли, мог свободно бродить и вдыхать напитанный сумраком горьковатый воздух.

Хаверон научился, зажимая в руках перед сном, захватывать с собой в сон то свечу, то книгу, то короткий палаш, смекнул, как вовсе заставить исчезнуть собственное тело. Он проникал в глубины прошлых столетий и иногда, редко-редко, пред ним даже вставали картины того, что еще не случилось. Он побывал везде и всюду, а однажды пересек безбрежный Океан Первородной Слезы и очутился в землях, куда не доплывали из Нидьёра и самые отчаянные мореходы. Местные называли те земли — Унаму.

В шумном разноликом городе из красноватого камня, что льнул к разверзтому на равнине широкому озеру, он за месяц освоил язык и случайно свел даже знакомство с одним из богатейших правителей — громогласным, благодушным и охочим до диковинок королем Шакта-ар-Нияхом, который принял его за настоящего чародея.

Днем он осваивался в пожалованном ему недавно отцом владении — Искре, столице Дома Негаснущих Звезд, постигал на деле науку ставить порядки в большом городе и землях, которые с севера на юг не объехать и за целый месяц. Ночью же новопризнанный князь отправлялся дорогой Бархата, но даже такой насыщенной жизни не хватало, чтобы остудить его тянущийся к неведомому бунтарский дух. Унаму наскучил Хаверону, и он решился на немыслимое — пройти за Плетеные горы к Пепельной Завесе, запретной неодолимой преграде, что издавна не давала покоя богословам, смельчакам и искателям приключений, добраться до края мира, у которого желтоватой насыпью тлела груда черепов и костей.

И вышло так, что бледный саван этот, несущий скорую и неизбежную гибель всякому, кто посмеет приблизиться, легко пропустил его. Окрыленный нежданным успехом Хаверон проблуждал в нем не один месяц, а мрак лишь густел. Казалось, из завесы не вынырнуть, конца у нее нет. Он уже перестал надеяться и раздумывал над новой целью, когда в один день земля под его ногами вдруг сделалась тверже. Он почувствовал низкий давящий звук, от которого тотчас заложило уши, а смертоносное облако, не причинявшее ему никакого вреда в Бархатном сне, вдруг разошлось, открыв нечто невиданное.

— Фегормова погань, — прохрипел он.

Стена.

Такая высокая, что не объять взглядом. Хаверон запрокинул голову, но не смог рассмотреть зубцов парапета. У него захватило дух. Он буквально врос в землю, ощутив себя ничтожным муравьем, воззрившимся на громаду одинокой скалы Вечнодуя.

Вокруг была мертвая красноватая пустошь: ни дорог, ни предместий, ни леса, одни лишь чахлые кустики величиной с ладонь. Свет едва пробивался сюда с бесконечно далеких, начисто перекрытых тучами небес. Чудилось, будто над прогалиной этой возвели непостижимых размеров купол, что сдерживал серую хмарь.

Едва последние клочья тумана рассеялись, как он сообразил, что это вовсе не стена, а одни только Врата, простирающиеся на целую версту. Теперь он отчетливо видел ряды колонн и разрез створа, исходивший спокойным белым светом. Свет этот мерк, прибиваясь книзу и белесой дымкой окутывая ярусы ведших к Вратам широченных ступеней.

Не вполне еще веря глазам, Хаверон, пошатываясь, поплелся к первой ступени. Так высока она оказалась, что только в прыжке он достал до краев. Князь подтянулся, закинул ногу и забрался на уровень выше. Камень был холодным, без единой щербинки или скола. И почти не отражал света. Тотчас на ум Хаверону пришел столп на Лысом холме. Это был тот же самый материал.

Десять ступеней он одолел, и впереди открылась ровная, выложенная плитами площадь. Здесь гул разносился с удвоенной мощью, но единообразие его оставляло ощущение безмолвия, абсолютной тишины.

Косой вуалью сверху летела невесомая пыль. Впереди Хаверон увидал какие-то точки — фигуры людей, растянутых тонкой цепью. Их были десятки, даже сотни. Он поспешил к ним, боясь невзначай проснуться от какой-нибудь глупой мелочи и больше никогда не найти это место.

«Кто они? Куда ведут эти Врата? Для какого гиганта или бога их выстроили?» — яркими звездами рождались и умирали в голове его вопросы, на которые нельзя было найти ответ.

В древних легендах говорилось, что тьму напускает Скиталец — Тот, Кто Спустился Со Звезд. Оттого Пепельная завеса и движется, пожирая мир на своем пути и год за годом приближаясь к Плетеным горам, чтобы поглотить и их. С начала времен никому из смертных не удавалось узреть темного владыку порченых тварей.

Он вдруг ужаснулся мысли, что все это лишь глупый, выдуманный им сон — самый обычный, не Бархатный. Но нет, ощущения не обманывали его. Хаверон задыхался и кашлял от прогорклых испарений, зажимал уши от страшного шума. Он хорошо видел вдаль и различал мельчайшие линии на собственных ладонях. Домотканная туника его трещала и рвалась, если он сильно дергал за край. Все здесь было настоящим.

Хаверон уже мог различить спины преклонивших колени монахов и их высоко воздетые в молитве руки. В протяжном гуле послышалось слитное монотонное пение. Оно словно отгоняло выходящий из Врат неземной свет, но часть его все равно просачивалась, уносилась слабым ветром и пуховой периной стелилась по вычерченным плитам.

Врата от самого основания покрывали замысловатые резные узоры и письмена на неизвестных языках. Они вились все выше и выше, причудливо смешивались, составляя единую картину, непередаваемо огромную, прекрасную и пугающую одновременно. Но больше всего завораживала эта тонкая полоса запредельного света, делившая мир надвое. От одного взгляда на нее Хаверон покрывался гусиной кожей.

Что за ними?

Поначалу разум его представлял, будто Врата перекрывают путь в тайное место, куда нельзя добраться из-за высоченных стен, но никаких стен не было. Врата стояли в чистом, выметенном песчаными бурями поле.

Свет обступал его. Хаверон почувствовал, как мелкими льдинками он впивается в кожу, но решился подойти еще на пару десятков шагов. Теперь он слышал и другое — отголоски мерных ударов, что отзывались неприятной дрожью в ступнях. Казалось, сам воздух гудел и плавился от напряжения.

Это рвалось наружу нечто с той стороны.

Вдруг один из монахов случайно поворотил взгляд и увидал его. В ужасе он отпрянул, и, опираясь на локти, пополз от Хаверона, подбирая под себя ноги. Всполошились и другие. Многие из них, не прерывая пения, обернулись. Начисто лишенные волос, аскетичные лица их вытянулись от изумления. Они во все глаза глядели на него и не могли поверить.

Никто. Ни единый человек не мог пройти сюда. И все же он как-то прошел.

Рокот стал громче. Перед глазами зарябило, и Хаверон почувствовал, что видение отторгает его.

***

Как он ни старался, больше ему не удавалось найти то место, однако полоса лучистого света крепко отпечаталась в его сознании. Он закрывал глаза и снова видел ее. Ноги его, которых коснулся обратившийся в туман свет, до самых колен покрылись пятнами. Спустя месяц краснота сошла, однако свет не покинул его, а стал преследовать, во снах и наяву. Временами Хаверон забывался, где мягкий покой Бархатного сновидения, а где грубая реальность. Свет был всюду. Он проникал даже в мысли, и иногда Хаверону мерещилось, что он слышит чей-то голос. Что-то звало его из-за тех ослепительных Врат. Сперва голос казался далеким, а язык чуждым, но все чаще князь ловил себя на том, что понимает отдельные слова.

Хаверон стал раздражительным, скрытным и боязливым. Проницательная Эгелиза замечала эту странную нервозность и кивала на залегшие у глаз его тени, но он отмахивался и твердил, будто тревожится за нее, ведь не каждый день в семье рождается первенец. Как-то давно Хаверон заикнулся ей по поводу своего дара, но она лишь рассмеялась, рассудив, что он подшучивает над ней.

И тут случилась беда. В один день жена его почувствовала слабость и едва не сверзилась с крыльца — благо, рядом оказалась Кенья, которая ее подхватила. У Эгелизы начался жар. Миловидное, отмеченное весенней свежестью личико ее побледнело и осунулось, голубые глаза сделались тусклы. Но причиной всего этого был не ребенок.

Она подхватила Белое поветрие.

Хаверон не на шутку перепугался. В выстроенный недавно княжеский терем со всей округи съехались лекари, а владыка повелел дружине никого со двора не выпускать, дабы не пошли по столице дурные слухи. Признаки болезни были очевидны, но никто из многомудрых целителей и травников не мог сообразить, как зараза добралась до княгини — во всем Доме Негаснущих Звезд тогда едва ли насчитали бы дюжину случаев в год. Знал лишь один Хаверон. Он сам принес поветрие в их покои. Невыносимый свет из того злосчастного сна отравил его и проклял, едва не сделав собственным рабом.

К пятому дню шея Эгелизы посинела, ей стало тяжко говорить. Хаверон не находил себе места. В Нидьёре не знали лекарства от этой хвори. Даже ученые мужи из Ордена Божьего Ока, с которыми он имел случай свидеться в Бархатце, только разводили руками.

— Эта телесная тяжь не из нашего мира, — говорили они, качая головами.

Не знали о похожих напастях и в землях Унаму. Шакта-ар-Ниях собрал по просьбе Хаверона лучших лекарников и пообещал озолотить их. Множество снадобий в узорчатых склянках предложили Хаверону, но ни одно из них не подействовало.

Он не мог смотреть на страдания Эгелизы, как не мог и бросить ее даже на краткий час. Ночами он уже не смел отлучаться в зыбкой надежде отыскать спасение и оставался рядом: гладил ее холодеющие руки, промокал студеной водой горячий от жара лоб. Хаверон до последнего удерживал слезы, однако все было уже предопределено. Жена его сражалась с болезнью мужественно, но жизнь уходила.

На шестые сутки взъерошенный от ночных бдений Хаверон, что только медолютом поддерживал в себе силы, вышел ненадолго во двор, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Он думал о своем горе, нисколько не слушая бессмысленную болтовню Феора, что старался отвлечь его от настигающего ужаса.

Тут со второго этажа донесся испуганный голос слуги.

— Княже, скорее!

Хаверон мигом ринулся наверх.

— Что такое? Кончается?

— Рожает.

Глаза князя вспыхнули.

— Милостивая Хатран!

Он и думать забыл о том, что Эгелиза может перед неизбежной своей кончиной подарить ему ребенка.

Покои их были душными, пропитанными запахом пота и металлическим привкусом крови. Когда он вошел, Эгелиза лежала, вцепившись в смятые простыни. Мучительные схватки раз за разом выгибали ее тело. Опытная повитуха Кенья, что приняла на своем веку два десятка родов, ссутулившись, возилась у ног и что-то бормотала. Хаверон замер у двери, боясь сделать лишний вздох.

Эгелиза заметила его, бросила отчаянный умоляющий взгляд и откинула со лба липнущие пряди волос.

— Уйди!

Она, верно, не хотела, чтобы он запомнил ее такой — безобразной, поддавшейся скверне.

Князь на негнущихся ногах вышел в коридор и сполз по бревнам стены. Жена его кричала хрипло, почти беззвучно. Он думал, что это никогда не кончится.

Хаверон закрыл лицо руками, зашептал какую-то молитву, но тотчас во тьме вспыхнул столп того самого ненавистного света. Он до белых костяшек сжал кулаки, лицо его исказила гримаса ярости и отвращения.

Что же он натворил?

Не сразу Хаверон сообразил, что крики стихли. И только когда из комнаты донесся новый невиданный звук — яркий, резкий и пронзительный, требующий к себе безоговорочного внимания, он вскочил, распахнул дверь и оказался подле кровати.

Ее широко открытые глаза уперлись в потолок, губы посерели, грудь не поднималась. У изголовья еще раскачивались обереги и амулеты от черных болезней — никчемные безделушки, способные только унять лишь мимолетный недуг.

Кенья что-то говорила ему, но слова ее растекались как вода.

Онемевшими руками Хаверон дотронулся до запястья Эгелизы и понял, что все кончено — темноокий Мана уже принимал ее в свои объятья. Хоть внутри у него клокотала и рвалась на волю буря, ни одна слезинка не пролилась из глаз. Он давно уже смирился, давно потерял надежду, но горечь утраты обрушилась на него, точно молот. Отчего-то Хаверон все равно ждал, что Хатран убережет ее. Ведь нельзя, чтобы так просто она ушла в небытие. Ведь это его Эгелиза.

Кенья согнала любопытных слуг со второго этажа, заперла дверь и принялась дергать его за локоть. С раздражением Хаверон повернулся к ней. «Разве не может она подождать со своими изъявлениями скорби?». Он хотел обругать ее, но вдруг увидал, что она протягивает ему крохотный сверток.

Ребенок.

Хаверон подхватил его, и громогласный, с надрывом плач возвратил князя в привычный мир.

— Девочка, — робко вымолвила Кенья.

У нее были карие глаза. Его глаза.

Хаверон вымученно улыбнулся. Он не знал, радоваться ли новой жизни или убиваться по несчастной жене.

— Княже, взгляни сюда, — зашептала вновь Кенья, и голос ее стал странным и страшным. — Это… это… я не знаю…

Перед носом князя появился другой сверток.

Двойня. Этот куколка-ребенок не плакал. Глаза его были прикрыты.

— Они близняшки. Никто второго не видел. Никто. Как быть теперь? — заворковала Кенья на ухо Хаверону, будто боясь, что кто-то еще может ее услышать.

— Про что ты говоришь? — нахмурился князь.

Отвечать Кенье не пришлось.

Глаза второго ребенка вдруг раскрылись, и Хаверон похолодел, дыхание у него перехватило.

Зрачки малышки отливали сияющим аметистом.

Полоса потустороннего света вновь вспыхнула перед Хавероном. Он почувствовал, как пол уносится из-под ног.

***

Два дня Хаверон убивался по Эгелизе и не выходил из покоев. Он не велел пускать на княжий двор даже советников. Слуг, и тех, заперли на первом этаже.

Сообразив, что сделавшийся суровым и решительным князь замыслил недоброе, Кенья в опустившейся на дом жуткой тишине стала божиться ему в комнате, отведенной под детскую:

— Никому не скажу. Никому. Шульд — свидетель. Больше не видал никто.

— Даже сестре ее не скажешь. Ни через десять лет, ни через двадцать. Никогда, — прошипел Хаверон, и Кенья быстро закивала.

Она прислуживала в доме почти всю жизнь. И его самого, и Раткара, который, повзрослев, попросил у отца Седой Загривок во владение, она помогла вырастить его матери Лаллине. Кенье можно было доверять.

Но что делать с ребенком? Отошедший от горя Хаверон прекрасно сознавал — едва только разойдется молва, будто в Доме Негаснущих Звезд появился ясноглазый, как тотчас бросятся в их края темные люди. Культисты с южных пределов давно не таятся. Они дорого платят за каждого ясноглазого, и еще ни один не вышел обратно из стен их темных монастырей. На эти несметные сокровища позарятся многие, в том числе не упускающие случая поживиться Лепестки, и на невинное дитя начнется настоящая охота. Судьба его будет предрешена.

Но хуже всего было другое. Нечто проникшее в его разум вместе со светом тоже узрело это.

— МОЕ ДИТЯ. МОЕ. ОТНЕСИ ЕГО МНЕ, — ясно слышал Хаверон зловещие, складывающиеся в слова шорохи в своей голове, — Я ОТКРОЮ ПУТЬ. НИКОГДА НЕ ПОСМЕЕТ ТРОНУТЬ ТЕБЯ.

— Прочь! — отмахивался Хаверон от наваждения.

Это был он, Скиталец. Князь не сомневался. Он прикоснулся к нему в том сне и захотел сделать своим покорным прислужником. Его железной воле повиновались культисты. Его повергающий в ужас рев разносится по Нидьёру, когда небеса на востоке темнеют и дрожит под ногами земля. Не его ли запечатал Гюнир за теми Вратами?

Нужно было спрятать ребенка ото всех. Но где? Увезти подальше, на самый край мира, в Ледяные Тучи? И там его рано или поздно отыщут. Во всем Нидьёре не найти было безопасного места.

«А что, если пронести его в мир настолько далекий, где никогда не слышали ни о Сияющем Скитальце, ни о Шульде, ни о Белом поветрии. В мир, где едва доносится дарующая покой Песнь Хатран». Как одержимый Хаверон зацепился за эту спасительную мысль.

Ханти — само собой родилось имя для ребенка. Тайное знание. Для второй, кареглазой малютки он решил выбрать имя из фамильного списка. Ее будут звать Аммией, то есть «Первой». Аммия останется его единственным ребенком, а о другом никто не должен был узнать.

На третью ночь Хаверон заснул с Ханти на руках. Никогда раньше он не пробовал извлечь из реальности живого человека, но употребил на это все свое умение. Девочка даже не заплакала, когда очутилась в отведенных для Хаверона покоях неслыханного по богатству и красоте дворца короля Шакта-ар-Нияха. Тот давно давно стал Хаверону добрым другом и хвалился им перед соседями, будто птицей, что несет золотые яйца. Ниях с великой радостью согласился взять ребенка на попечение.

— Можешь не волноваться, драгоценный брат мой! Я воспитаю эту прелестнейшую девочку, как настоящую принцессу. Она ни в чем не будет нуждаться и станет постигать тайны мира, наравне с моими детьми, у лучших учителей всего полуострова Рнаман, — прижав к груди пухлые руки, заверял Хаверона Шакта-ар-Ниях, уяснивший по путанным речам князя, что дело это щекотливое и не терпящее лишних вопросов.

Не такой жизни хотел бы Хаверон своему ребенку, но другого придумать было нельзя. В землях Унаму нет и не могло быть потомков первых людей, оттого девочка с фиалковыми глазами вызовет лишь изумление, но не священный трепет. Согласилась бы с его непростым решением Эгелиза, будь она жива? Как мать — наверняка нет, но как княгиня Дома Негаснущих Звезд она бы приняла это.

Страшным, бессердечным злодеем он ощутил себя, когда возвратился из Бархатного сна в Искру, скрепя сердце, вышел на крыльцо терема и объявил наконец затаившемуся у тына люду о смерти жены и рождении девочки. Одной девочки.

Он встретился взглядом с побледневшей при этих речах Кеньей, и та поняла его без слов.

Хаверон устроил пышную церемонию прощания, куда явился весь народ из соседних селений и мелких окрестных дворов. Эгелизу низовцы и беженцы с юга успели искренне полюбить за доброту и сострадание, а больше всего — за звонкий серебристый смех и чудесный голос, которым она распевала старинные родовые предания под хрипловатый гомон тальхарпы. Слез по Эгелизе пролили немало.

Хаверон остался с Аммией и отдал ей всю любовь, на какую был способен, хоть светлое чувство это и омрачилось тяжелой утратой. Девочке придется лгать до конца жизни, но это небольшая цена за спасение второй.

Эгелиза являлась ему во снах, но сны эти были из тех, что может видеть всякий человек. В горячке душевных страданий князю пришла в голову совсем уж безумная мысль — попытаться проникнуть в прошлое и, отыскав Эгелизу, возвратиться с ней в тот проклятый мир, который сам и сотворил. Ничего не вышло. В ответ на такие извороты Бархат насылал на него слабость и сильнейшую головную боль. Жену было не вернуть.

Он смирился и с этим.

Казалось, после всех бед и мучений в доме его наступила наконец хрупкая пора родительского счастья. Аммия подрастала, и Хаверон не мог ею нарадоваться. Но голос, что тянулся через половину мира из-за исполинских Врат, не оставлял его, а становился все громче и настойчивее.

— ВЕРНИ ЕЕ! ВЕРНИ! ОНА НУЖНА МНЕ! КУДА ТЫ ЕЕ УПРЯТАЛ? — беспрерывно жужжали в голове его скитальцевы повеления.

Хаверон сопротивлялся как мог, но понимал, что силы его иссякают. Застывшая перед взором полоса обжигающего света становилась только ярче.

В Искре все пошло наперекосяк. Приближенные не узнавали прежнего, схватывающего все на лету, упрямого, и твердого волей правителя, что так успел им полюбиться. Хаверон все реже принимал жалобщиков, перестал выезжать на охоту, которую когда-то очень любил. На советах он больше молчал и выслушивал Феора и Астли, вперившись пустым взглядом в кипу скрученных грамот или рассматривая собственные ногти. Бывало, что князь отправлялся в сад, к Звездному дубу, где только и находил успокоение от застилавших голову подобно тучам мрачных мыслей.

По ночам он запирал дверь на засов — боялся, что тайна его будет открыта. Несколько раз Хаверон навещал Ханти и поражался тому, как быстро она растет. Девочка уже лепетала, повторяя за взрослыми, и готовилась сделать первые неуклюжие шаги. При ней Хаверон всегда чувствовал необъяснимое смущение и даже стыд от того, что натворил, но старался не подавать виду. И все же от одного взгляда на эти лучезарные дымчатые глаза его продирало по спине. Он чувствовал в них частичку давно утраченной божьей благодати — крови самого Первосвета Гюнира, что проявилась через столько поколений.

Даже к восьми годам Ханти еще мало что осознала. Она — всего лишь воспитанница в доме светлейшего Шакта-ар-Нияха. Мать ее умерла, а настоящий ее отец — Хаверон, князь далекой и малолюдной по сравнению с Унаму земли. Что он еще мог ей сказать? Что у нее есть сестра, но с ней нельзя увидеться? Что никогда ей не доведется побывать в родном доме? Что она неизбежно погибнет, если он решит ее вернуть?

Хаверон не находил слов для бедной девочки, но каждый разговор, даже самая пустяковая тема выводили его на необходимость обо всем рассказать.

«Она имеет право знать!» — корил он себя.

И когда он совсем уже собрался с духом, Ханти, будто предвидя то, что он скажет, вдруг покачала головой и с кривоватой детской ухмылкой вымолвила:

— Перестань терзаться, отец. Я все знаю и так. Ну, почти все.

Бледные щеки ее зарделись румянцем.

— О чем ты? — изумился Хаверон.

Они сидели в тенистой ротонде на берегу озера. От прозрачных голубых вод веяло приятной прохладой. Вдали, на другой стороне раскинулись на пологих холмах цветущие королевские сады. Их слитный благостный аромат завораживал, заставлял забыть всякие невзгоды и печали.

— Я вижу все через сестренку. Она — мои вторые глаза.

Князь остолбенел и долго не мог произнести ни слова.

— Как это возможно?

— Все это было с самого рождения. Мы с Аммией как бы — одно целое. Я часто вижу ее в отражении. — Ханти хихикнула. — Она так похожа на меня!

Хаверон почти ничего не понял из ее странных речей, но суть уловил — несмотря на огромное расстояние между близняшками каким-то образом осталась незримая связь. Глаза его просияли, пышные усы дернулись в стыдливой улыбке. С плеч свалилась тяжелая ноша.

— Смогу я ее как-нибудь увидеть по-настоящему? — спросила девочка, робко подняв на него невозможные глаза свои, что прожигали, точно Шульдово Пламя.

Он поник, покачал головой.

— Пока нет, там грозит опасность.

— Это из-за моих глаз, да?

— Да.

— Здесь тоже все им удивляются, но я не пойму, что в этом такого? Подумаешь, глаза…

Хаверон закусил губу и решился — поведал ей все, не считаясь с тем, что девочка едва ли поняла даже половину. Не стал говорить только про Врата. Ханти слушала, не перебивая, потом помолчала, набрала из-под ног плоских камешков и принялась бросать их в озеро, стараясь, чтобы те отскочили несколько раз.

— А далеко отсюда наш Дом Негаснущих Звезд? — спросила она.

«Наш дом» — мысленно отметил Хаверон.

— Далековато. Это совсем другой мир. С полуострова туда не добраться.

И тогда Ханти поразила его вопросом, который и ему самому уже приходил в голову.

— Унаму — это всего лишь сон, верно? Этого места нет на самом деле? А может и меня нет и никогда не было? Может, ты все выдумал?

Наступила зыбкая тишина.

Хаверон сглотнул. Ему не по себе стало от этой мысли, увлекающей в непроглядную бездну. Но вдруг он увидал, что уголки губ ее поползли вверх. Ханти шутила. Он прижал к себе дочку, обнял ее и стал гладить по тонким белокурым волосам.

— Ты настоящая, Ханти. В этом я точно уверен.

Ханти улыбалась, но что-то в бегающем взгляде ее ясно говорило — нелегкие загадки эти действительно тревожили ее.

Хаверон находил немало подтверждений тому, что Бархатный сон — не придумка разгоряченного ума. Он взаправду переносил его в различные места Нидьёра, куда при должном стремлении вполне можно добраться — на корабле или верхом. Если он закапывался в прошлые времена или пытался приподнять завесу грядущего, тело его становилось незримым и обращалось в бесплотный дух. И только в настоящем плоть Хаверона вновь обретала упругость, его могли видеть и слышать.

Но после того, что произошло у Врат, после того, как его коснулся поражающий Белым поветрием свет, он ни на что не мог опереться и ни в чем не был уверен. Хаверон страдал и в последние годы чувствовал, что сходит за грань помешательства. Он перестал различать грезы и реальность и не мог довериться даже самому себе. Все реже он стал навещать Ханти, будто страшась, что под его взглядом ребенок растает, как дым на ветру. Дошло даже до того, что, выждав, пока Аммия и все слуги уйдут на Праздник Первых Морозов, Хаверон позвал Кенью и в темном углу прихожей вдруг спросил ее, помнит ли она про второго ребенка.

Старая женщина боязливо прищурилась и вкрадчиво зашептала:

— Я никому не сказала.

Хаверон облегченно выдохнул. Значит, он не сошел с ума.

— С девочкой все хорошо? Ее ведь увезли в безопасное место? — спросила Кенья.

Князь потер лоб и закивал.

— Она жива и здорова. Жива и здорова.

Хаверон долго раздумывал, не вернуть ли Ханти обратно, но нашел, что теперь в Доме Негаснущих Звезд ей нет места. В далеком полумифическом Унаму ей будет лучше. Она лишилась рода, но сохранила драгоценную свою жизнь, обрела свободу и защиту. Там ни культисты, ни сам Скиталец никогда не дотянутся до нее. Так он думал.

Но он ошибался. Был он один человек, способный принести ее на жертвенный алтарь, и этим человеком был он сам.

Годы шли, и Хаверон тревожился за себя все больше. Проклятый свет не оставлял его. Вновь на теле проявились красноватые язвы, напоминающие ожоги. Он стал плохо видеть — свет буквально выжигал глаза.

Отношения его с Аммией стремительно портились. Девочка дулась из-за того, что он не уделяет ей время как раньше. Она избегала разговоров с ним и все же оставалась на виду, дабы он замечал предельную ее холодность, показное равнодушие и вздернутый нос. Она любила его и только желала, чтобы он хоть изредка отвечал взаимностью. Хаверон же, чье сердце обливалось кровью, все понимал, но боялся того, что судьба повторится — боялся ее заразить. Еще одной смерти он бы не пережил.

Он не смел никому рассказать о том, что с ним происходит. Довериться в таком непростом деле он мог разве только Феору, но тот слыл безбожником — упшуном. Стареющий советник ни за что бы не поверил в его глупые басни.

Ночами Хаверон сгорал в лихорадке, чувствуя, как все тоньше делается грань между сном и явью. Очнувшись однажды с рассветом, обливающийся потом Хаверон с ужасом осознал, что половину ночи боролся с собой. Он пытался заставить себя перенести Ханти обратно в Искру и уже обдумывал дорогу, по которой повезет ее на юг, в Горсах, прямиком в лапы культистов.

Он больше не контролировал себя. Он должен был уйти сам, чтобы не навлечь на Ханти великой беды. Нотки злобного нетерпения в вихрящихся в голове голосах убедили его в том, что жизнь девочки слишком ценна. Утрата Ханти станет настоящей погибелью и для него, и для всех прочих.

Раткару Хаверон не доверял. После того, как тот уехал в Седой Загривок, они с братом сильно разошлись. Он наслушался немало россказней о том, что Раткар хочет княжить сам, открыто строит козни и настраивает против него низовцев. Бархат убедил его, что молва эта оправданна.

Потому Хаверон написал двоюродному брату Харси, чтобы тот оставил Северную четверть старику Талику и поскорее приехал в Искру по делу, которое не терпит промедления. Потом, пока еще был в здравом уме, утвердил последнюю свою волю. Она ясно должна была предопределить, что именно Харси будет до совершеннолетия Аммии регентом в том случае, если самого Хаверона не станет. Харси и сам потерял жену, а потому все прекрасно поймет и позаботится о девочке.

Он тихонько вышел из собственных душных покоев и пробрался в комнату Аммии. Она мирно спала, подложив под щеку обе ладошки.

— Прости, Жердинка. Я не могу иначе, — прошептал он, глядя на ее безмятежное личико. — Я буду присматривать за тобой, обещаю.

Хаверон поцеловал ее в лоб, поправил мертвенными от синевы руками тяжелое пуховое одеяло и вышел, едва сознавая, что предстоит сделать.

«Нет, она никогда не простит» — качая пухнущей от мрака головой, размышлял он, в последний раз закрывая глаза. Мягкая вуаль сновидений окутала его, и этой ночью князь Дома Негаснущих Звезд навсегда исчез.

Он выбрал вечное бегство.