Дачные истории

Дачные истории

- Идет! Идет! - заволновался народ на маленькой далекой остановке, заподхватывал негнущиеся ручки корзин, матерчатые лямки рюкзаков, пластиковые прорези пакетов, встал наизготовку, широко упершись ногами в потекший асфальт. Враскачку подошел автобус, пыхнул сизым дымком, лязгнул дверьми, забулькал железным нутром. Заходи, народ.

Ласковое, особенной ласковостью молодого бабьего лета, солнце мягко подталкивает дачный люд в спину. Заходи, заходи. Огромный августовский букет, с держащейся за него бабкой, застрял и никак. Бьется в дверях, летят желтые, розовые перья георгинов. Ветер, мирный, как только проснувшийся балованный ребенок, подошел, любопытствуя. Зевнул, отклонил белобрысую голову одного цветка, ярко-рыжую другого. Вошли! Поплыл букет, подхваченный течением, вглубь автобуса, развернулся, крутнулся на месте, затерялся в толпе.

Автобус булькнул напоследок и дернулся к городу. Народ качнулся назад, потом вперед, и начал осваиваться. Утрамбовались во всех проходах разбухшие корзины, шаровидные рюкзаки и приятно пахнущие расползшиеся пакеты. Ноги разместились в невидимых глазу просветах между баулами, локти определили границы с соседями, пальцы обвили поручень, голова опустилась на бицепс правой руки, глаза полузакрылись. Готово! Поехали! Ручейками зажурчали справа, слева и где-то внизу обычные дачные разговоры.

- Ну, какие у вас помидоры красивые да большие такие. А у меня не растут, хоть убей.

- А я навозиком все подкормлю, и хорошо так, прелесть просто.

- А чего ж ты все одна да одна на даче вкалываешь?

- Да моих не дозовешься, Сам-то не хочет ничего, а этим и вообще ничего не надо.

- А погода какая в этом году: дождь-дождь, а потом сразу жара - бах, а потом дождь-

дождь.

- Ой, и не говорите.

И все говорят, говорят, знакомые со знакомыми, незнакомые снезнакомыми. А солнце сидит в открытой форточке, смотрит на них с мягкой улыбкой, и ветер, балованный ребенок, дергает их за рукава, за штанины.

- А к нам на той неделе опять гости залезли, все перевернули, помидоры пожрали, насвинячили.

- Гады, стрелять надо!

- Да как же их, бурундуков, стрелять? Такие красивые, полосатенькие.

- Это что, вот я в прошлый раз прихожу на участок. А у меня домик-там, кухня летняя, ну все как надо. Дорожки-там песочком, слева малинка-там, смородинка хорошая в этом году, да о чем я? А, прихожу, смотрю - был кто-то: ходил, опилки там какие-то, на дорожке прям, а инструмент, пилу-там, я прячу всегда от греха. Ну, соседу говорю, а у меня сосед там постоянно живет, пенсионер военный, говорю, не видал, у меня кто ходил. Нет, говорит, не было никого, твоя только позавчера приезжала, пособирала чего, и все. Да, моя-то к пиле не подойдет, это точно, а вот чую - кто-то был, посмотрел-там - ничего не поперли, горох-там, все на месте. А подхожу к летней кухне, навес там такой, стол-лавка, а на лавке полено такое здоровенное стоит, вот с таким суком, вверх так торчит. А на столе ножиком начеркано: «Здесь был Буратино». Ну ты понял, я на дачу каждое дровишко вожу для печки, у нас там деревьев нет, а чтоб такое полено, это за две остановки не найдешь. Я соседа позвал, гляди, Андреич, что за дела. Он смеется, говорит, пацаны, наверно, соседские бесились. Да какие пацаны, елки, его ж не поднять, да и они бы в огороде попаслись. А не взято ничего. Опилки на дорожке. Да, говорит, пацанов бы я заметил. Ну, он ушел, а я-там помидоры собирал, полено это прям - как смотрит на меня, аж спину жжет. Неприятно до того, хотел я его на дрова порубить, а оно крученое, сучковатое, выкинул его с участка. А вечером шел домой, не было его уже, а вот не по себе, что был там кто-то на моем огороде. А своей-то рассказал, так она теперь одна и не ездит на дачу. Боюсь, говорит. А чего бояться? Хотя, конечно, нет у нас там таких поленьев.

- Да, и я говорю, чего не бывает только на свете. Вот у моей подружки – знакомая, а у той сестра. А у той дача, вот знаете, как если ехать все прямо-прямо, а потом налево, а нет – направо-направо. Там село есть, а потом дальше едешь – такой как бы лесочек, там кладбище деревенское, старое, заросло все. Настоящий лес, а за лесом прямо впритык – дачи-дачи. И вот у этой сестры дача как раз самая крайняя. Прямо вот участок ее, и сразу оградки пошли. А у нее участок без забора, без всего, в углу только четыре столбика вкопано, типа навеса. И вот, она, сестра эта, такая трудолюбивая, на этой даче все выходные с утра до вечера, ей знакомые говорят, не страшно возле кладбища-то? А чего страшного: все из земли, и все в землю уходит. А в этом году она приболела чего-то, и проблемы всякие навалились. Она, и никак на дачу, разочек съездит, а потом чуть ли не через месяц выберется. И так переживает, что у нее брошен огород этот, посадки все. Думала уже продавать. И приезжает туда раз, смотрит, ну надо же сорняков нет, рассада бодренькая такая стоит. Удивилась, и давай окучивать все, клубнику собирать. А тут к ней соседка приходит, потрепать языком, чтоб не работать. Вот, говорит, давно тебя на даче не видно было, и правильно, говорит, чтоб эти дачи провалились. Мужики на дачах работать не хотят, а мы, бабы, говорит, вкалываем как лошади ломовые. И, говорит, пока ты болела, так мужик твой на даче не появлялся, а все время только старушка старая приезжала с девчонкой малой. Та глаза растопырила, какая старушка? Никаких старушек и девчонок нет в родне. А соседка говорит, а чё, говорит, как вечер, так они и приходят: старушка такая в синей кофте, карманы еще оттянутые, платочек беленький в горошек, чулки, как раньше носили, коричневые в резинку. Девчонка маленькая тоже в косыночке, платьице клетчатое. Не знаешь их, говорит, что ли? Свекровка, может, молодец такая, за тяпку сразу, сорняки дерет так, что шум стоит, а девчонка за бабочками скачет. Так, говорит, на них залюбуешься. А сестра эта побледнела, говорит – откуда они пришли. Соседка говорит, с лесочка. Я, говорит, старушке кричала еще со своего участка – не страшно через кладбище-то вечером идти, я так от остановки всегда вокруг по дороге шлепаю. А старушка не слышала меня, может глуховатая. А сестра-то эта, бабенка непуганая, подхватилась, и в лесочек – на кладбище это пошла. И смотрит – прямо возле участка под деревьями – могилка такая неухоженная, там два памятника, покосились все. Один, правда, с фотографией – старушка на портрете, глаза такие глубокие-глубокие, а фамилии, имени, нет ничего, стерлось все уже. А рядом памятник – точно, девчонка, тоже все расплылось, видно только фамилия на –ова заканчивается, цифры стерлись и портрета нет. Можно разобрать, что в 70-х годах родилась и тогда же того… Исестра эта поубиралась там, девчонке клубнику принесла, поставила. И дачу так и не бросила, а то все думала продать, раз сил нет работать. Говорит, жалко теперь. А чего жалко не говорит. А соседка, та, что языком трепала, бросила дачу. Боюсь, говорит, такие дела. А вы, мужчина, не толкайтесь. В очках тоже. Фу, и дышите в другую сторону, а то после вас закусывать надо.

- Э-эх, а мне-мне-то самому каково? Думаете приятно? Ничего подобного. Просто отвратительно. А домой приеду – мне жена моя,знаете, чего сделает? Не знаете, а у меня жена – ух! Как закричит, где урожай, где сумки. Вот и вы спрашиваете - где? А я ни при чем. Я на дачу приехал, и как было велено, все сразу собрал. Морковки одной – мешок. О, моя жена, знаете, как морковь любит, только слышно хруп-хруп-хруп, во какая у меня жена. Я и набрал мешок морковки, мешок ботвы. У, ботву я сам ем, ее все равно больше. Ну вот, а тут из лесочка идет на меня мужик. Грибник, наверно, штаны волосатые, на ногах копыта, на голове - во, рожки. Грибник. Сам пьяный в эту…как вы сказали? Во, именно так. В руках кувшин, рожа хитрая – вылитый наш завкафедрой. И прямо на мой участок прет, без здрасти. Я ж говорю – вылитый. Хвать меня за руку. Чем закусить, говорит. Я ему морковку, возьмите, сам думаю, жена не досчитается, что будет. Он скривился, так, ты, говорит, нас встречаешь. А тут треск по лесу пошел, свист, хохот. И толпа целая вылезает, и все на мой участок прямиком. Парень в простыне, с дубиной в руках, еще грибников с копытами штук восемь, остальные женщины. Лохматые, глаза горят, все с кувшинами, с дубинами. Давай по участку скакать. Потом на колени все – бух. Чёха-ха? Не перегрелся я, говорю как было. Орут, Дионис, Дионис. Я тут догадался чего это, да не Денис, вам говорят, а Дионис, был такой древний – по урожаям и виноделию. У него на голове и листья виноградные. Вот этот парень больше всех и куражился. Встал посреди грядки морковной: за урожай, говорит, а женщины все – о, о! как на концерте. А он – тресь дубиной по земле, из грядки – раз, ульи полезли, мед аж через край прет, тресь по другой, а оттуда молоко фонтаном. Настоящее говорю. Сам пробовал. И виноград из земли на домик полез и на этот…как вы назвали? Да, и на этот тоже, все заплел. А моя жена не любит виноград ни в какую, она в детстве изюмом отравилась. А парень к мешкам подошел, морковки достает, вверх бросает, а вниз они падают – смотрю, не морковь, а чаши такие круглые. И все давай наливать, а я думаю, пора сматываться – дело пахнет вакханалией. Ну, знаете, как на кафедре перед праздником. Жена моя не любит, знаете. А они вокруг все кружат, вакханки эти, все в пятнистом, подпоясаны, знаете чем, змеями. Чего отворачиваетесь, не верите? Ну, не верьте, хоть так послушайте. Жена моя и так слушать не будет. И грибники эти, что с ними пляшут, не грибники, нет – сатиры. Не сатирики, эх, молодежь. Мифы даже в школе учат. Да не дышу я в вашу сторону. Не отпустили они меня, музыка, кувшин полный заставили, а я не пью вообще, хотя вкусно, да. Не знаю, как называется. Смотрю – в толпе среди всех этих – соседи мои, несколько мужичков, затесались, довольные, с кувшинами, рожи корчат. Давай, кричат, к нам, Димыч, пока твоей кобры нет. Не любят они почему-то жену мою. А парень хохочет сидит, все кружится, тут две ко мне подходят, пятнышки на одежде прыгают, скачут, красота, виноград кругом, запах, музыка, а, говорил уже. За руки меня взяли, в круг потащили. Я упирался, наверно…А дальше, не помню, смеялись…вкусно…щекотно…о, боги…нет…нет…не помню…не простит…Я ведь вернулся потом. За морковкой, наверно. Нету, нет ничего. Как не было, виноград кругом. Я на той неделе опять съезжу, если отпустит. Не отпустит, боюсь. Извините, не буду больше толкаться.

- Город. Конечная.

Задергались, застревая, рюкзаки, короба, расползлись окончательно пакеты. Теплый-теплый запах мятых груш колыхнулся к выходу. Букетище георгинов закружился выше голов: раз-два-три-раз, раз-два-три, немного потрепанный, но все равно великолепный. И букетики поменьше закачались, закивали: браво, маэстро, браво. И солнце похлопало всех выходящих, пока, пока, увидимся, смотри веселей. А ветер, балованный ребенок, уцепился за рукав, не уходи, ну, не уходи, еще минутку, пожалуйста. А еще придешь, а? А подари кепку? И умчался, тут же забыв про всех, поскакал вприпрыжку за поворот, пиная на бегу желтые листья.