Даже богини иногда влюбляются

Неко уже очень давно жила здесь. Так давно, что потеряла счет времени. Для богини, обитающей в собственном храме в префектуре Токио, время текло иначе, чем для людей, что толпились у подножия её святилища. Оно струилось, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь легкую рябь сменяющих друг друга столетий.

Год за годом, сотни лет, она наблюдала с ветвей священного дерева сакаки, обвитых тяжелой веревкой симэнава за бесконечной чередой лиц. Они приходили к её статуе, скрытой в глубине молитвенного зала, покупали омамори — маленькие расшитые амулеты на удачу в любви, и шептали одно и то же. Кто-то просил о встрече с суженым, зажимая монету эн в вспотевшей ладони. Другие молили о мире в семье, о прекращении ссор, о возвращении мужа, ушедшего к другой. Туристы приходили стайками и поодиночке и тоже , на всякий случай, прочили об удаче в любовных делах, даже если не верили. Но больше всего было грустных одиноких лиц. Они поднимали глаза на статую божества и беззвучно шевелили губами: «Пошли мне вторую половинку».

Неко удивлялась. Зациклились они что ли все на этой любви? Почему люди приходят к ней именно за этим? Испокон веку, сколько она себя помнила, повелось так, что её просят о сердечных делах. Должно быть, в этом была какая-то своя правда, уходящая корнями в древние верования. Но сама богиня не понимала, что значат эти слова — любить, влюбиться, создать семью. Для неё это были лишь пустые звуки, слабые отголоски чего-то далёкого, чуждого, слишком человеческого.

Поэтому она не спешила помогать. Она просто сидела на ветке, свесив хвост, и с любопытством разглядывала этих забавных и немного странных существ внизу. Ей нравилось, что её почитают, что в её честь жгут палочки сандалового дерева и приносят подношения — блюдца с молоком и рисовые колобки. Приятно всё-таки быть богиней.

И вот однажды она заметила юношу. Он стоял перед ящиком для пожертвований и не кидал монету, не хлопал в ладоши, не кланялся. Он просто пристально смотрел на её статую, скрытую в полумраке за решеткой. В его взгляде не было мольбы — лишь тихий, изучающий интерес, словно он рассматривал не божество, а просто старую, красивую вещь.

Неко спрыгнула с ветки и, оставшись невидимой, подошла почти вплотную. Прислушалась. Нет, в мыслях у него было пусто и спокойно. Никакой молитвы или просьбы о любви. Что же с ним не так? Почему он не спешит излить ей душу?

Любопытство пересилило. Обернувшись вихрем воздуха и солнечного света, она предстала перед ним — высокая, тонкая, в старинном кимоно эпохи Эдо, из тяжелой ткани, разрисованной хризантемами, которое она помнила ещё новым.

— Вы тоже пришли попросить о любви? — спросила она, склонив голову. Голос её звучал мягко, как морской бриз

Юноша вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла девушка, словно материализовавшаяся из воздуха, из самого сердца тишины этого старого святилища. Потом он улыбнулся — тепло и открыто, словно лучи солнца, пробившиеся сквозь густую листву.

— Нет, — ответил он. — Я просто гуляю. Мне кажется, что в вопросах любви нельзя полагаться на богов.

— А на кого же тогда полагаться? — удивилась Неко, и в её голосе проскользнули нотки почти детской обиды.

— На самих себя, — просто сказал юноша. — Если я встречу девушку, которую полюблю всем сердцем, я не буду ждать, пока боги подкинут мне удачный случай или заставят её посмотреть на меня с благосклонностью. Я сам подойду познакомиться. Я буду пробовать строить с ней отношения. Сделаю всё, чтобы она была счастлива рядом со мной.

— А если она не захочет с вами строить отношения? — вырвалось у Неко. Логика этого человека ускользала от неё, ускользала так же неуловимо, как дым от благовоний.

— Что ж, — юноша задумчиво почесал затылок. — Если мои усилия не увенчаются успехом, если она полюбит другого или просто не захочет быть со мной... я расстроюсь. Конечно, расстроюсь. Но это не станет концом света. Можно любить и издалека, правда? Восхищаться, обожать... Просто смотреть и радоваться, что она есть. А со временем, возможно, чувства утихнут, и я встречу другую. Ту, которая ответит взаимностью. А может, и нет. Поживём — увидим. В любом случае, здесь всё зависит от людей, а не от богов.

Неко почувствовала, как внутри неё закипает странное чувство, похожее на негодование. Как же так? Сотни лет, нет — столетия люди приходили к её храму, жгли благовония, звонили в колокол, хлопали в ладоши, и все ради чего? Ради того, чтобы какой-то самоуверенный юнец заявил, что боги в делах сердечных не нужны?

Она хотела возразить, осадить нахала, напомнить ему о почтении к богам. Но слова застряли в горле. Вместо этого она спросила:

— А что же вы тогда так пристально разглядывали статую?

Юноша перевёл взгляд на каменное изваяние в глубине святилища. Солнечный луч, пробившись сквозь прореху в кроне, скользнул по лицу статуи, высветив тонкие черты.

— Мне показалась она очень красивой, — тихо сказал он. — Вот бы встретилась мне в жизни такая девушка. С такой... неземной красотой. С таким нежным взглядом. С таким…

Он запнулся на полуслове, повернулся к Неко и вдруг удивлённо прищурился.

— А вы, кстати, чем-то на неё похожи.

Неко почувствовала, как жар приливает к щекам. Никогда за сотни лет ей не приходилось краснеть. Она быстро отвела взгляд и, стараясь придать голосу важность, произнесла:

— Да... Моя семья много-много лет служит в этом храме. Из поколения в поколение. Говорят, мы ведём свой род от самой богини Неко.

При этих словах она гордо вскинула подбородок. Пусть знает, что перед ним стоит не простая смертная. Не могла же она признаться, что она и есть та самая богиня.

— Вот оно что, — юноша с уважением окинул взглядом храмовые постройки. — Здорово. Повезло вам. Работаете в таком красивом месте. А я... — он вздохнул. — Я работаю бариста в обычной кофейне. Недалеко отсюда. Подрабатываю летом, чтобы заработать на путешествие.

— А зачем вам путешествовать? — улыбнулась Неко, и в улыбке этой сквозило искреннее недоумение. — Разве вам плохо здесь?

— Нет, здесь мой дом, — просто ответил юноша. — Я очень люблю свой родной край, свою семью. Но мне хочется повидать мир. Посмотреть, как живут другие люди. Завести новых друзей, расширить кругозор. Так ведь говорят про путешествия?

Он вдруг спохватился, по-мальчишески тряхнул чёлкой и церемонно поклонился — ровно настолько, насколько кланяются малознакомым людям в городе.

— Кстати, меня зовут Саскэ. А вас?

— Я — Неко, — ответила богиня, и в голосе её против воли прозвучала гордость.

— Неко? — глаза Саскэ удивлённо расширились. — Надо же! Вас зовут так же, как богиню-кошку — покровительницу этого храма.

— Ну, неудивительно, — Неко надменно вскинула бровь, но щёки снова предательски потеплели. — Я же её потомок.

— Ах, ну да, ну да, — Саскэ понимающе закивал и снова поклонился, чуть глубже, словно признавая её особый статус. — Мне пора. Было очень приятно поболтать, но у меня сегодня ещё дела.

Он развернулся и сделал шаг к выходу с территории храма.

— Подождите! — вырвалось у Неко громче, чем она планировала.

Саскэ обернулся.

— Так просто уходите? И всё?

— Ну да, — он пожал плечами. — Не могу же я вечно находиться в этом храме.

«А я — могу, — обиженно подумала Неко. — Я здесь вечно».

— Я редко сюда захаживаю, — продолжил Саскэ, не замечая её смятения. — Здесь красиво, но у меня нет тут никаких дел. Разве что статуей полюбоваться.

— Последний вопрос, — выдохнула Неко, и ветер дёрнул полы её старинного кимоно. — А вы уже встречали девушку, которую полюбили бы всем сердцем? Которую пытались бы завоевать?

Саскэ грустно тряхнул головой, и в этом движении скользнуло что-то такое... человеческое. Что-то, чего богиня не могла понять, но вдруг остро почувствовала.

— Нет, не встречал. Но если встречу — обязательно сделаю всё, чтобы мы были вместе.

Он поклонился в третий раз и зашагал к каменным воротам тории, скрывшись в зелёной тени кленов.

Какой странный юноша, думала Неко, провожая его взглядом. Всё сам да сам. Помощь богов ему не нужна. Путешествовать хочет, дома ему не сидится. А ведь люди обычно молятся о счастье здесь, со своими близкими. Почему же он ни о чем не просил?

Она перевела взгляд на статую, на своё каменное воплощение, что веками смотрело в одну точку невидящими глазами.

«Он назвал меня красивой».

Эта мысль пришла неожиданно, и от неё по спине пробежала странная дрожь, какой Неко не испытывала никогда. Интересно, ещё никто не говорил ей, что она красивая. Люди видели только могущественную богиню, которой надо молиться. А он сказал — вы похожи. Он сказал — вот бы встретить такую.

«Каково это вообще — встречаться? Каково это — любить кого-то?»

Неко моргнула, растворилась в воздухе и через мгновение уже сидела на своей любимой ветке священного сакаки, обвитого верёвками симэнава. Солнце клонилось к закату, роняя длинные тени на храмовый двор. Где-то вдалеке застрекотали цикады, начиная свою вечернюю песню.

Богиня сладко потянулась, выпустив коготки, и почесала себя за ушком. Глаза её, то ли кошачьи, то ли человеческие, довольно сощурились.

«Когда он придёт завтра, обязательно расспрошу его об этом!»

На следующий день Неко проснулась раньше обычного. Солнце только начинало золотить верхушки старых криптомерий, а она уже сидела на ветке, нетерпеливо перебирая лапками и вглядываясь в дорожку, ведущую к храму.

Шли часы. Мимо проходили старики с веерами, мамаши с колясками, группка школьниц в летней форме, звенящая брелоками на телефонах. Саскэ не было.

Неко нахохлилась. Она перепрыгнула на другую ветку, потом на третью. Спустилась к статуе, постояла рядом, притворяясь частью пейзажа. Поднялась обратно. Солнце поднялось высоко и начало нещадно палить. Цикады завесили свои бесконечные трели. Саскэ не приходил.

«Ну и пожалуйста, — подумала богиня, обиженно дёрнув хвостом, которого, впрочем, никто не видел. — Не очень-то и хотелось».

Но уже через пару часов, когда тени удлинились, а прохлада так и не наступила, Неко поняла, что очень хочет его снова увидеть.

— В конце концов, богиня я или нет? — фыркнула она и спрыгнула с ветки.

В воздухе закружилась лёгкая дымка, и на землю ступила девушка в старинном кимоно с длинными рукавами фурисодэ, какие носили незамужние девушки в эпоху Эдо. Ткань была украшена серебристыми пионами, а в руках она держала круглый масляный зонтик вагаса для защиты от солнца.

Город встретил её раскалённым асфальтом и гулом кондиционеров. Неко наморщила нос, принюхиваясь. Люди пахли потом, духами, бензином и едой из уличных ларьков. Слишком много запахов, слишком шумно. Но среди всей этой какофонии она уловила его ниточку — тонкий аромат кофейных зёрен, молока и чуть горьковатой карамели. И что-то ещё, чистое, тёплое, напоминающее утреннее солнце на храмовых камнях.

Запах вёл её уверенно. Неко лавировала между прохожими, провожавшими её удивлёнными взглядами — слишком необычно выглядела девушка в тяжёлом старинном наряде посреди современного города. Но богине не было до них дела.

Наконец она остановилась у небольшого заведения с прозрачными стёклами и деревянной вывеской: «コーヒーショップ».

«Кофешоп, — прочитала она про себя, вспоминая вчерашний разговор. — Так вот оно что. Бариста. Это, значит, тот, кто за стойкой».

Через большое окно она увидела Саскэ. Он ловко управлялся с блестящей машинкой, из которой с шипением вырывался пар, и ставил перед посетителями маленькие белые чашки. Движения его были быстрыми и точными, на губах играла приветливая улыбка.

Неко толкнула дверь. Дзинь — над входом звякнул колокольчик, тонко и музыкально.

Саскэ поднял голову, и его лицо осветилось искренним удивлением, которое тут же сменилось тёплой улыбкой. Он помахал ей рукой — совсем неформально, почти по-дружески.

Неко подошла к стойке, изящным движением сложила зонт и прислонила его к стене. Взгляд её упал на меню — сплошные непонятные слова: латте, американо, капучино, флэт уайт…

— Добрый день! — Саскэ поклонился, и в глазах его плясали весёлые искорки. — Рад вас видеть, Неко-сан! Не ожидал встретить вас в нашей кофейне.

— Слушай, — перебила его Неко, и в её голосе проскользнули кошачьи нотки нетерпения. — Давай уже без сан. В конце концов, мы ведь знакомы.

Саскэ улыбнулся ещё шире.

— Хорошо, как скажешь, Неко.

И когда он произнёс её имя, ей показалось, что в кондиционированном воздухе кофейни стало на пару градусов теплее.

— А что у вас тут... продают? — она растерянно обвела взглядом доску с меню. — Я, честно говоря, ничего не понимаю.

— В основном у нас тут разные кофейные напитки, — стал рассказывать Саскэ. — Есть еще матча, лимонады…

— А молоко есть? — перебила его Неко.

— Отдельно молока нет, — слегка удивленно ответил Саскэ. — Но есть латте. Это кофе с молоком. Молока там даже больше, чем кофе.

— Давай этот твой латте! — воскликнула Неко. Ей не терпелось попробовать этот новый напиток.

Когда перед Неко поставили высокую белую чашку, она уставилась на неё с подозрением, достойным настоящей кошки. Напиток внутри был тёмным, но сверху покрыт пышной белой пеной, напоминающей первый снег на крышах храма.

Она осторожно понюхала. Пахло не просто молоком — в этом запахе таилось что-то чужое, горьковатое, дразнящее. Неко макнула кончик языка в пенку.

И замерла.

Пенка была нежной, чуть сладковатой, с лёгкой ванильной ноткой. Она таяла на языке, оставляя приятное послевкусие. Богиня довольно прищурилась и сделала большой глоток.

— Фу! — лицо её сморщилось, словно она лизнула лимон. — Как горько!

Саскэ рассмеялся — не обидно, а скорее удивлённо, словно наблюдал за нашкодившим котёнком.

— Добавь сахара, — он ловко схватил со стойки два бумажных пакетика, разорвал их одним движением и высыпал содержимое в чашку. Маленькой ложечкой аккуратно размешал, выстукивая о край чашки короткий мелодичный звон. — Попробуй теперь.

Неко взяла чашку обеими руками, отпила. На этот раз лицо её разгладилось, а глаза довольно сощурились.

— Надо же, — протянула она, разглядывая тёмную жидкость, словно видела её впервые. — Какой странный напиток. И ты продаёшь это людям?

— Именно так, — Саскэ снова улыбнулся, что Неко немного смутила. Она отвернулась и сделала вид, что поправляет волосы. «Слишком много он улыбается», — немного раздраженно подумала она, хотя улыбка ему очень шла.

В кофейне было пусто — только они вдвоём да второй бариста, энергично протирающий чашки где-то в глубине.

— С сахаром тебе больше понравилось?

— Ну... — Неко задумалась, склонив голову набок. — Второй раз я бы такое пить не стала. Пожалуй, я больше по молоку в чистом виде.

И тут её взгляд упал на стеклянную витрину.

Там, на прохладных полках, выстроились настоящие сокровища. Маленькие тортики, украшенные алыми ягодами клубники, сверкали зеркальной глазурью. Воздушные маффины с шоколадной крошкой теснились рядом с пончиками, утопающими в белой сахарной пудре. Эклеры, политые тёмным и светлым шоколадом, поблёскивали, словно лакированные. А румяные круассаны, только что из печи, источали маслянистый аромат, от которого у любой смертной потекли бы слюнки.

Глаза Неко расширились. Никогда, за все свои столетия, она не видела столько вкусного сразу! Ей, конечно, приносили подношения — рисовые колобки онигири, фрукты, молоко. Но чтобы такое...

— Ох... — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от витрины. — Какая... какая красота...

— Это наши пирожные и выпечка, — улыбнулся Саскэ, заметив её реакцию. — Хочешь что-нибудь?

— Я хочу всё, — выпалила Неко с такой непосредственной радостью, что Саскэ опешил.

Он удивлённо посмотрел на неё, потом смутился.

— Прямо... всё? Ты осилишь столько?

— Ну конечно осилю! — Неко чуть не добавила «Богиня я или кто?», но вовремя прикусила язык.

И в этот момент Саскэ показалось, что на её голове... шевельнулось что-то. Два маленьких треугольных ушка, совсем как у кошки, дрогнули среди волос. Он зажмурился, мотнул головой, открыл глаза — ушки исчезли. Наверное, просто игра света. Или переутомление.

Но когда он снова посмотрел на Неко, она склонила голову, глядя на пирожные с таким детским восторгом, что он мгновенно забыл о странном видении.

— Хорошо, — сказал он мягко. — Давай я принесу тебе пирожные. Садись вон за тот столик, у окна. Я всё подам.

Саскэ махнул рукой в сторону столика у окна, залитого мягким летним светом. Неко уже сделала шаг в туда, предвкушая, как усядется и начнёт знакомство с этими удивительными сладостями, как вдруг Саскэ произнёс:

— С тебя 5030 иен.

Неко замерла. Обернулась.

— 5030 иен? — она склонила голову, и в этом движении снова проскользнуло что-то кошачье. — Это ты о чём?

Саскэ смущённо переступил с ноги на ногу.

— Ну... за пирожные надо заплатить. Они же денег стоят.

— Денег? — Неко наморщила лоб, а потом лицо её озарилось радостью узнавания. — А! Деньги! Это такие бумажки, которые в храме дают за амулеты и сувениры? — она радостно закивала. — Точно! Я знаю, что это такое!

«Какая же она всё-таки странная», — подумал Саскэ, но мысль эта была тёплой, удивлённой, без тени осуждения. «И такая... милая».

Неко тем временем сунула руку под прилавок — туда, куда Саскэ не мог видеть, — быстро щёлкнула пальцами, и в ладони её материализовалась увесистая пачка купюр. Она с торжествующим видом вывалила всё на стойку.

— Этого хватит?

Второй бариста, молчаливый парень, протиравший посуду, от неожиданности выронил ложку. Она с громким звоном ударилась об пол. Парень уставился на гору денег, словно ему явилось привидение.

Саскэ тоже смотрел на купюры во все глаза. Откуда они взялись? Только что её руки были пусты. Он моргнул, но пачка никуда не делась — лежала себе на барной стойке будто только из банкомата.

— Так хватит? — нетерпеливо переспросила Неко.

— А? Да... — Саскэ тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Сейчас.

Он аккуратно взял пачку, отсчитал несколько купюр, остальные положил обратно на стойку.

— Вот этого вполне достаточно, — он показал ей деньги в своей руке. — Остальное, пожалуйста, забери.

— Ну хорошо, — легко согласилась Неко.

Она снова сунула руку под прилавок, щёлкнула пальцами, и пачка исчезла так же внезапно, как появилась.

— Так где мои пирожные? — капризно протянула она, усаживаясь за столик. В голосе её звучало нетерпение избалованного, но очень милого существа.

Саскэ улыбнулся и принялся за работу. Через минуту столик перед Неко превратился в настоящую кондитерскую выставку: на маленьких тарелочках громоздились кусочки тортов, пирожные, маффины, эклеры, пончики, круассаны — всё, что было в витрине.

Неко сияла. Она напоминала ребёнка, которому устроили самый лучший день рождения в жизни. С аппетитом, достойным настоящей кошки (и богини заодно), она поглощала одно пирожное за другим, запивая их маленькими глоточками латте. Крем пачкал ей уголки губ, крошки сыпались на тарелку, но она не замечала — только мурлыкала от удовольствия.

Саскэ украдкой наблюдал за ней из-за стойки. В какой-то момент он вдруг решился, подошёл к её столику и, слегка краснея и отводя глаза в сторону, произнёс:

— У меня через пару часов смена заканчивается. Может... погуляем потом вместе?

— Конечно-конечно, погуляем! — промычала Неко с набитым ртом, доедая чизкейк. Глаза её горели восторгом. — Я пока тут всё закончу!

Саскэ довольно улыбнулся, вернулся за стойку и принялся доделывать дела. А когда через минуту снова взглянул в её сторону, ему опять показалось, что на голове у неё...Два ушка. Маленьких, треугольных, чуть подёргивающихся, когда она жевала. Он зажмурился, помотал головой, протёр глаза. Открыл — ушки исчезли. Обычная девушка — сидит, уплетает пирожное, довольно жмурится.

— Да, похоже, я вчера перегулял в этом храме, — пробормотал Саскэ себе под нос. — Теперь везде кошки мерещатся.

Пока Неко расправлялась с очередным пирожным — на этот раз с нежнейшим эклером, покрытым слоем блестящей шоколадной глазури, — она невольно наблюдала за людьми, входящими и выходящими из кофейни.

Эти люди были совсем не похожи на прихожан её храма. Хотя кое-кого она всё же узнала — вон та женщина с короткой стрижкой приходила неделю назад просить о благополучии для дочери. А тот пожилой господин в очках покупал омамори от одиночества. Но в основном здесь были другие.

Молодые. Лёгкие. Кто-то забегал на минуту, хватал стаканчик и вылетал обратно на раскалённые улицы — стремительный, деловой, весь в своих мыслях. Кто-то, напротив, устраивался поудобнее с книгой или ноутбуком, медленно потягивал капучино и отщипывал кусочки от круассана, глядя в окно на проплывающую мимо жизнь. А были и те, от кого Неко не могла отвести взгляд.

Парочки.

Они входили, держась за руки, и мир вокруг них словно переставал существовать. Девушка смеялась, запрокидывая голову, а парень смотрел на неё так, будто она была самым драгоценным сокровищем на земле. Они заказывали один кофе на двоих, передавали чашку друг другу, касались пальцами, шептали что-то, наклоняясь близко-близко.

Вот совсем молодые — школьники, наверное. Она теребила соломинку в своём стакане, а он смущённо улыбался и краснел, но глаз от неё не отрывал.

Вот постарше — женщина в лёгком платье и мужчина в рубашке с закатанными рукавами. Они сидели молча, но их руки на столе переплелись так естественно, словно были одним целым.

А вот те, кто уходил, — взявшись за руки, глядя друг на друга и улыбаясь так, будто только что случилось чудо.

Неко вдруг почувствовала, как внутри неё разрастается странная, тягучая пустота. Никто никогда не смотрел на неё такими глазами. К ней приходили с мольбами, с надеждами, с отчаянием. Несчастные, одинокие, разбитые — они просили у неё любви, потому что у них её не было. А эти... у этих любовь была. Они были счастливы. Им не нужна была её помощь. Им не нужна была она. Впервые за сотни лет Неко почувствовала себя... бесполезной. Ненужной.

А потом пришла другая мысль, ещё более горькая и острая: ей тоже хочется. Хочется, чтобы хоть раз кто-то посмотрел на неё вот так — как будто она самая прекрасная, самая желанная, самая единственная на всей земле.

— Неко?

Она вздрогнула и подняла глаза. Саскэ стоял рядом, обеспокоенно вглядываясь в её лицо.

— У тебя всё хорошо? Ты выглядишь... грустной.

Неко моргнула, прогоняя наваждение. Он стоял так близко. В глазах его было неподдельное беспокойство — тёплое, человеческое, искреннее. «Ему правда не всё равно, — удивлённо подумала она. Ему есть дело до того, что со мной происходит».

Но не могла же она признаться, что её, богиню, никто никогда не любил. Что она смотрит на влюблённых парочек с завистью смертной девчонки.

Неко тряхнула головой и, стараясь придать голосу беззаботность, сказала:

— Я посмотрела на здешних девушек... — она повела плечом, дёрнула рукав своего тяжёлого старинного кимоно. — И поняла, что мой наряд совершенно вышел из моды. Я хочу одеваться, как они.

Она кивнула в сторону двух девушек в джинсовых шортах и лёгких футболках, которые как раз выходили из кофейни, звонко смеясь.

— Скажи, где мне взять такие вещи?

Саскэ удивлённо почесал затылок, переводя взгляд с её роскошного кимоно, расшитого серебристыми пионами, на скромные наряды посетительниц. Контраст был разительный.

— Я, честно говоря, ничего не понимаю в женской одежде, — Саскэ развёл руками и виновато улыбнулся. — Но мы как-то с сестрой ходили в магазин, ей джинсы покупали. Там вроде было много молодёжной одежды. Хочешь, отведу тебя?

— Хочу! — Неко вскочила так резво, что едва не опрокинула стул. Глаза её загорелись нетерпением. — Пойдём скорее!

Она схватила Саскэ за руку и потащила к выходу с такой силой, что он едва удержался на ногах.

— Подожди-подожди! — засмеялся он, мягко высвобождая руку. — Дай я хотя бы переоденусь и смену закрою. Пять минут, хорошо?

— Давай быстрее! — нетерпеливо потребовала Неко. — Я буду ждать у входа!

Через пятнадцать минут они уже стояли перед небольшим магазинчиком одежды в соседнем квартале. Над входом висела скромная вывеска с названием, а в витрине красовались манекены в джинсах и летних топах.

Неко влетела внутрь, как ураган. Подошла к молоденькой продавщице, которая раскладывала футболки на стеллаже, и тоном, не терпящим возражений, объявила:

— Несите мне все джинсы и все футболки!

Девушка испуганно захлопала глазами, переводя взгляд с необычной посетительницы в старинном кимоно на Саскэ, стоящего позади с видом «я здесь просто за компанию».

— До-добрый день, госпожа, — пролепетала продавщица. — А какой у вас размер?

— Я не знаю! — капризно заявила Неко. — Вы же здесь продаёте или как? Просто принесите все джинсы, я их померяю.

— Хорошо... — продавщица попятилась к подсобке. — Я сейчас позову старшую.

И она исчезла за служебной дверью.

— Ничего не понимаю, — расстроенно протянула Неко, глядя на закрывшуюся дверь. — Почему она убежала?

— Просто ты её немного напугала своим напором, — улыбнулся Саскэ. Ему определённо нравилась эта странная девушка. — Она сейчас позовёт более опытную коллегу.

— А-а-а! — Неко задумалась, а потом вдруг встревоженно посмотрела на своё отражение в большом зеркале, висящем на стене. — А почему я её напугала? Я ведь не страшная. Правда ведь?

— Нет, очень красивая, — просто ответил Саскэ.

Неко замерла. Почему-то эти простые слова заставили её щёки вспыхнуть румянцем. Она быстро отвела взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает вешалки с одеждой.

«Он назвал меня красивой, — подумала она, и сердце её сделало странный кульбит, совсем не по-божественному. — А ведь никто никогда меня так не называл...»

В этот момент из подсобки вышла женщина постарше, в строгом чёрном платье и с приветливой, профессиональной улыбкой. Она поклонилась Неко с идеальной вежливостью:

— Добро пожаловать, госпожа. Мне сказали, вас интересуют джинсы и футболки? Пройдёмте в примерочную, я принесу вам несколько моделей. Ваш размер... позволите угадать - М?

Неко ничего не поняла, но важно кивнула.

— И футболки тоже захватите, — добавила она, входя в примерочную.

Штора задернулась, и началось волшебство. Женщина приносила одну модель за другой — светлые джинсы и тёмные, узкие и свободные, с потертостями и без. Футболки — белые, чёрные, с принтами и без, облегающие и оверсайз. Неко вертелась перед зеркалом в примерочной, рассматривая себя со всех сторон. Непривычно. Странно. Но... удивительно интересно.

Она не выдержала и выбежала в зал — в джинсах с высокой талией и белой футболке, заправленной наполовину.

— Смотри! — покрутилась она перед Саскэ. — Как тебе?

Саскэ смущённо кивнул, пряча улыбку.

— Очень... очень хорошо. Тебе идёт.

Неко довольно кивнула и умчалась обратно, чтобы через пять минут появиться в новом образе — на этот раз в коротких джинсовых шортах и чёрной майке.

— А так?

— Тоже хорошо, — Саскэ уже не скрывал улыбку. Ему нравилось всё, потому что нравилась она. Эта её детская непосредственность, этот восторг в глазах, эта искренняя радость от примерки простых вещей, которые для неё были целым новым миром.

Неко снова исчезла за шторкой. Продавщица, та, что постарше, с умилением наблюдала за этой сценкой и тихо посмеивалась, прикрывая рот ладошкой.

А Неко была на седьмом небе. Она превратилась в того самого восторженного ребёнка, которому принесли гору подарков на день рождения. Каждая новая вещь вызывала у неё бурю эмоций, каждое переодевание было маленьким приключением. И каждый раз она выбегала показаться Саскэ, ловя его взгляд и одобрительный кивок. И в какой-то момент она поймала себя на мысли, что его мнение для неё почему-то важнее, чем её собственное отражение в зеркале.

Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. В груди разливалось странное тепло — такое знакомое и одновременно совершенно новое. Ему хотелось подойти, взять её за руку, заключить в объятия и больше никогда не отпускать. Просто стоять так, чувствовать её рядом, и чтобы весь мир подождал.

«Неужели это оно? — пронеслось в голове Саскэ. — Неужели это то самое чувство?»

Он смотрел на девушек вокруг — обычных, симпатичных, но совершенно чужих. И понимал: ни на одну из них он не смотрел так, как на эту странную девушку в старом кимоно, которая сейчас радостно вертелась перед зеркалом в новых голубых джинсах.

Неко крутанулась, проверяя, как сидят джинсы сзади, и...

Саскэ замер.Ему показалось? Или из-за пояса джинсов действительно выглядывал... пушистый чёрный хвост?

Он моргнул. Протёр глаза. Хвост не исчезал — он подёргивался в такт её движениям, совсем как у довольной кошки.

Да быть такого не может!

Неко поймала его взгляд в зеркале, проследила за направлением и ужаснулась. В суматохе примерок, в этой круговерти новых впечатлений и эмоций она совсем забыла про концентрацию. Магия, удерживающая её человеческий облик, начала потихоньку рассеиваться.

Она незаметно щёлкнула пальцами — хвост исчез.

Саскэ ещё какое-то время пялился на то место, где только что видел нечто совершенно невозможное, а потом до него дошло куда именно он пялится. Он густо покраснел и резко отвернулся к вешалкам с футболками, делая вид, что ужасно заинтересовался принтами.

«Я что, сейчас её попу разглядывал? — смутился он. — Нет, там же точно был кошачий хвост!»

— Ну всё, я выбрала, — Неко небрежным движением бросила свёрнутое кимоно на прилавок. Тяжёлая ткань с серебристыми пионами глухо стукнулась о стекло витрины. — Вот это заверните с собой, а это, — небрежно махнула рукой в сторону роскошного кимоно, — то, что на мне, я беру сразу.

— Прекрасный выбор, госпожа. Вам очень идёт, — пожилая продавщица поклонилась с искренним одобрением во взгляде. — Может быть, возьмёте ещё вот эту белую толстовку? — она указала на стеллаж. — Вечерами у реки может быть прохладно. И к вашим глазам этот цвет очень подходит.

— Да? — Неко схватила толстовку, моментально натянула её поверх футболки и подбежала к большому зеркалу. Повертелась, довольно прищурилась. — Ай, правда идёт. Беру.

Продавщица назвала сумму. Неко сунула руку под прилавок, щёлкнула пальцами, и в ее рук материализовалась аккуратная пачка купюр.

Продавщица удивлённо крякнула, когда Неко небрежно вывалила на прилавок пачку купюр, но вида не подала — за свою долгую жизнь в торговле она насмотрелась всякого. Спокойно отсчитала нужную сумму, остатки вернула обратно. Неко тем же незаметным движением отправила деньги в небытие.

Саскэ взял пакет с аккуратно упакованным кимоно. Зонтик вагаса так и остался стоять в углу примерочной — Неко забыла про него, словно на надоевшую игрушку.

Они вышли из магазина. Вечерний воздух уже начал остывать после дневного зноя, и белая толстовка действительно пришлась кстати.

— Может, прогуляемся? — предложил Саскэ, чувствуя, как от волнения чуть перехватывает дыхание. — Здесь недалеко есть одно очень красивое место. Я люблю туда приходить.

— Конечно, пойдём! — Неко без колебаний взяла его под руку, словно делала так всю жизнь.

Саскэ густо покраснел. Он не ожидал такого быстрого развития событий, не ожидал этого лёгкого, естественного прикосновения. Но руку убирать не стал — наоборот, осторожно прижал её локтём, боясь спугнуть момент.

Они пошли по извилистым улочкам старого райончика. Неко вертела головой во все стороны, как ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов. Она никогда не покидала храма. Ни разу за сотни лет. А здесь, оказывается, кипела жизнь — самая настоящая, яркая, шумная.

Неоновые вывески мигали разноцветными огнями. Из открытых дверей караоке-баров доносились нетрезвые, но весёлые голоса. Где-то играла уличная музыка, смешиваясь с гулом проезжающих машин и звоном велосипедных звонков. Стайка школьниц в летней форме прошла мимо, звонко смеясь и не глядя по сторонам, уткнувшись в телефоны.

«Вот что значит расширять кругозор», — подумала Неко, вспоминая вчерашний разговор в храме. — «Теперь я понимаю, почему он хочет путешествовать. Если в этом городе столько всего, то сколько же в остальном мире? Сколько ещё городов, стран, людей, звуков, запахов...»

Она поймала себя на том, что ей тоже хочется. Хочется увидеть всё это. Хочется выйти за пределы храмовой ограды, за пределы своего многовекого заточения.

Саскэ тем временем болтал без умолку — рассказывал про свой университет, про дурацкого профессора по экономике, про друзей, с которыми иногда ходит в караоке после пар, про свою кошку, которая живёт у родителей и терпеть не может, когда он приходит и пытается её обнять. Про мечту съездить на Хоккайдо зимой, покататься на лыжах, хотя он ни разу в жизни не стоял на лыжах.

Нека слушала и удивлялась. У него такая интересная, такая насыщенная жизнь. Друзья, учёба, работа, мечты, планы. А она... Она сидела в храме. Год за годом, десятилетие за десятилетием, век за веком. Одни и те же лица, одни и те же просьбы, одни и те же ритуалы.

И вдруг она поняла очень ясно и отчётливо: ей надоело. Ей хочется другого. Хочется этого — шума, движения, людей, которые не просят, а просто живут. Хочется узнавать новое, ходить по незнакомым улицам, есть пирожные в кофейнях, мерить джинсы и слушать, как этот юноша рассказывает про кошку.

— О чём задумалась? — спросил Саскэ, заметив, что она замолчала.

— О том, что мир огромный, — тихо ответила Неко. — Гораздо больше, чем я думала.

Тем временем они начали подниматься в горку. Городские кварталы остались позади, и вокруг появились аккуратные старые дома в традиционном стиле — с черепичными крышами и маленькими садиками, где цвели гортензии и азалии. Потом исчезли и они. Остались только деревья — высокие криптомерии, клены, дубы, — и дикие цветы, тянущиеся к последним лучам солнца.

День клонился к закату.

Они поднялись на самую вершину холма, и там, словно специально кем-то поставленная для такого момента, стояла старая деревянная скамейка. Простая, выцветшая от дождей и солнца, но крепкая. Она была обращена в сторону от дороги — туда, где внизу раскинулся город. Саскэ жестом пригласил Неко присесть.

И когда она села и подняла глаза, у неё перехватило дыхание.

Весь пригород лежал перед ней как на ладони. Кое-где уже зажигалисть огни, город уже начинал готовиться к ночи. А над ним, над всем этим морем крыш и небоскрёбов, растекался закат.

Солнце клонилось к горизонту, разливая по небу краски, которых Неко никогда не видела. Розовый переходил в оранжевый, оранжевый — в золотой, а выше, в вышине, уже загорались первые звёзды на тёмно-синем полотне. Облака горели алым, словно их подожгли изнутри. И вся эта феерия отражалась в стёклах далёких небоскрёбов, превращая город в подобие драгоценной шкатулки.

— Как красиво... — прошептала Неко.

Глаза её расширились, впитывая это великолепие. Она не моргала, боясь пропустить хоть мгновение.

«Почему? Почему я никогда не выходила из храма? Почему сидела там всё это время? Сколько же вокруг интересного. Сколько красоты, о которой она даже не подозревала. А мир — он такой... прекрасный».

Она украдкой взглянула на своего спутника. Саскэ сидел рядом, задумчиво глядя на закат, и лёгкий ветерок шевелил его волосы. В профиль он казался ей особенно красивым — линия подбородка, чуть прищуренные глаза, лёгкая улыбка на губах.

«И он тоже... такой красивый. Такой не такой, как другие. Почему?»

В груди вдруг разлилось тепло, смешанное с острой, почти невыносимой нежностью.

«Почему я чувствую к нему это? Почему именно сейчас? Я столько лет прожила на этом свете и никогда... Никогда не чувствовала ничего подобного».

Глаза защипало. Неко не сразу поняла, что плачет — просто по щекам потекло что-то тёплое и солёное. Слёзы капали на новые голубые джинсы, оставляя тёмные пятна.

— Ты чего? — встрепенулся Саскэ, заметив её состояние. — Что с тобой?

Он обнял её за плечи, притягивая к себе — и в этот миг почувствовал, как под его рукой что-то дрогнуло. Он взглянул на неё и замер.

На голове у Неко появились два чёрных кошачьих ушка — они нервно подёргивались. А из-за спины, поверх скамейки, свешивался пушистый чёрный хвост.

Саскэ моргнул. Потом ещё раз. Уши и хвост никуда не девались.

— Я никогда не видела такого красивого заката, — пробормотала Неко сквозь слёзы, не замечая его оцепенения. — Я никогда не видела этого города. Не пробовала кофе и пирожные. Не носила джинсы. Моя жизнь... моя жизнь много-много лет была абсолютно одинаковой.

Слова лились из неё сами, остановить их было невозможно.

— Я жила в храме. Смотрела, как люди приносят мне подношения. Как они постоянно о чём-то просят. Я видела столько грустных, несчастных лиц... — она всхлипнула. — Мне было всё равно. Понимаешь? Мне было плевать, что у них там происходит. Люди и мир меня никогда не интересовали. У меня было хорошо. Размеренно. Спокойно.

Она подняла на него глаза — мокрые, блестящие, бесконечно красивые. И в этих глазах было столько боли и нежности одновременно, что у Саскэ сжалось сердце.

— А сейчас... — голос её дрогнул. — В душе словно... словно струна порвалась.

Слёзы снова потекли по щекам.

— Что ты со мной сделал? — прошептала она. — Почему мне так хорошо и так грустно одновременно? Почему?

Саскэ молчал, потрясённый. Он смотрел на неё — на эти ушки, на этот хвост, на это заплаканное лицо, — и вдруг понял всё.

— Неко... — тихо сказал он. — Ты... ты же не просто потомок богини, да? Ты... — Саскэ сглотнул, чувствуя, как голос предательски срывается на шёпот. — Ты что... та самая богиня Неко?

— Угу, — всхлипнула она, кивая. Слёзы продолжали капать, но в глазах уже мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Колдовство ускользает. Теперь ты видишь мои ушки?

Она дотронулась до пушистого чёрного ушка, которое нервно дёрнулось от прикосновения.

— Теперь ты всё знаешь обо мне. Я — та богиня, что живёт в храме. Только... — она всхлипнула снова, — только сейчас я по-настоящему живу. А в храме я просто проводила столетия. В полном одиночестве.

Саскэ молчал, переваривая информацию. Уши. Хвост. Богиня. Девушка, которая плачет у него на плече.

— И только сейчас я поняла, что хочу большего, — продолжала Неко, не замечая его замешательства. — Не хочу быть просто божеством, которому все поклоняются. Я хочу сама смотреть на мир. Хочу видеть всё это... — она обвела рукой закат, город, небо. — И хочу, чтобы рядом...

Она запнулась, не в силах вымолвить последнее слово.

Вдруг Саскэ крепко обнял её и прижал к себе.

— Хочешь, я буду рядом? — тихо спросил он.

Неко замерла в его объятиях, чувствуя, как сильно бьётся его сердце.

— А ты не боишься меня? — пробормотала она, уткнувшись носом ему в плечо. — Я же всё-таки не человек.

— Нет, — просто ответил Саскэ. — Ты же сама сказала: «Я ведь не страшная». Помнишь?

Неко фыркнула, вспоминая испуганную продавщицу в магазине, и сквозь слёзы у неё вырвался смешок.

— Помню...

— Ну вот, — улыбнулся Саскэ, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — А богиня ты или нет — какая разница? Ты же ешь пирожные? Пьёшь кофе?

— Ем, — шмыгнула носом Неко.

— Ну вот видишь. Значит, ты почти человек. Только с ушками, — он осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся кончиками пальцев одного уха. Оно было тёплым и пушистым. — И с хвостом. Ты ешь онигири?

— Конечно, ем, — обиженно надулась богиня. — Мне их в храме приносят.

— Вот и здорово, — рассмеялся Саскэ. — Значит, куплю тебе онигири сегодня вечером. Договорились?

— Правда? — в голосе Неко послышалось детское удивление.

— Правда.

Он взял её за руку и вдруг поднёс к губам, поцеловав холодные пальцы.

— У тебя руки замёрзли, — сказал он, согревая их в своих ладонях. — Такие холодные пальчики...

И в этот момент Неко накрыло волной. Тёплой, бесконечной, всепоглощающей нежностью. Ей захотелось быть рядом с этим человеком всегда. Никогда не отпускать. Никуда не уходить.

«Это и есть оно? — подумала она, глядя в его глаза. — То самое чувство? Та самая любовь, о которой меня веками просили люди?

Вот оно какое…

Тепло на душе, щекотно в груди, и немножечко тревожно — словно стоишь на краю обрыва и боишься шагнуть, но знаешь, что если шагнёшь, то полетишь.

Она посмотрела в его глаза — и утонула. В них было столько любви, нежности и искренности, что последние слёзы высохли на её щеках, уступив место робкой, но такой тёплой улыбке.

— Ты правда будешь рядом со мной? — спросила она шёпотом, словно боясь, что ответ может изменить всё.

— Правда, — улыбнулся Саскэ.

И в этой улыбке не было ни капли сомнения.

Неко вдруг почувствовала, как внутри неё загорается что-то озорное, игривое — то самое, кошачье, что дремало в ней все эти столетия. Она склонила голову набок, и ушки её игриво дёрнулись.

— Тогда... — она хитро прищурила глаза, всё ещё мокрые от слёз, — может, помурлыкаем вместе?

Саскэ расхохотался — громко, счастливо, запрокинув голову. А потом притянул её к себе и прошептал куда-то в макушку, между ушками:

— Обязательно помурлыкаем. Только научи меня сначала. Я же человек, не умею.

И над холмом, над вечерним городом, над закатным небом разлилась тишина, полная счастья. Где-то внизу зажглись первые огни, а двое на скамейке просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как уходит солнце.

Кошачьи ушки довольно подрагивали, хвост медленно покачивался в такт дыханию, а человеческие руки всё крепче сжимали холодные пальчики богини, согревая их своим теплом.