Дальний рейс

Историю эту раньше никому не рассказывал, боялся, что в дурку закроют. Так и держал в себе, а теперь и самому не верится, что такое могло быть. Тридцать лет прошло, сейчас решил написать, выплеснуть из себя, устал я молчать. Ни жены, ни детей я не нажил, как-то не получилось у меня.

В конце восьмидесятых — начале девяностых я рейсовиком, дальнобоем, то есть, начал работать, колесил по всей стране, грузы разные возил, времена тяжёлые были, а так хоть что-то да перепадало на жизнь, копеечку железно заработаешь. Неделями в кабине ночевали, гостиниц на трассе тогда мало было и все наперечет.

Шли тогда с напарником с Олёкминска на Красноярск, это под три тысячи вёрст. Навигаторов как сейчас, тогда не было, дорожные атласы тоже не у каждого были, армейские трехверстки поди найди еще, ну и как-то заплутали, заехали в глухомань таежную, срезать решили. Знать бы, как оно повернется, сам бы себе язык откусил, когда Женьку сказал по той грунтовке ехать. Дорога есть? Есть, значит, куда-нибудь да выедем.

И вот темнеть начало уже, а мы все по лесу едем да едем, ни деревенек, ни машин, ни людей, ничего вокруг. Солнце почти село, когда ту отворотку я увидел, чуть не проехали, а там и крыши домов за ней. Делать нечего, может хоть местные дорогу подскажут, да и на ночевку станем, а поутру разберемся что к чему.

Свернули, я за баранкой сидел уже, Женек рядом посапывал. И когда доехали до тех домов, уже не по себе как-то стало, какое-то чувство непонятное, свербит как будто что-то. Ни огонька, ни фонариков ни каких, темно хоть глаз выколи, и тишина кругом. Покричали, ничего в ответ. Брошенная деревня, таких по матушке России-страдалице пруд пруди. Избы темные, скособоченные, стекол нет, изгороди покосившиеся везде. И ни звука, хоть бы сова там прокричала какая или волк провыл — ничего.

Ну ладно, нашли избу более-менее целую вроде как, а рядом банька. В ней и решили заночевать, стены бревенчатые, окошко узкое, стекол давно нет, так хоть хозяин мохнатый если придет, то не пролезет. Крючок само собой накинули и дрын принесли, в ручку сунули на всякий случай. Ружье я тогда с собой всегда возил, бандитов хватало в те годы на трассе, его и на ночевку взял, в карманах патроны с картечью восьмеркой и жаканы.

Разложились, перекусили не помню чем уже, чай из термоса попили и спальники развернули, укладываемся. Луна светит, яркая такая, ни облачка на небе. Женек мне еще говорит, мол, дежурить по очереди будем или как? Я ему, да смысл какой, пауков отгонять что ли, в окошко крупнее кошки ни кто не пролезет все равно. Радио погонял, не ловит ничего, глушь знатная, ну и легли.

Вот тридцать лет прошло, больше даже, а что дальше было, как сейчас помню, и не забудется никогда.

Проснулся от того, что кто-то смотрит на меня, пристально так. Ну вы знаете такое ощущение ночью бывает. Спросонья Женьку окликнул, молчит. Луна в окошко светит и тут ее перекрыл кто-то, тенью какой-то закрыло. Я мигом подхватился и к окну. А там голова Женькина, на меня глазами косит и хрипит — пусти внутрь, холодно. Я ругнулся, зажигалкой чиркнул и к двери полез. А она закрыта, ясно? Дрын как торчал, так и торчит, и крючок накинут. Сон как рукой сняло. В углу тут же заворочался кто-то, свечу туда зажигалкой, а не видно же за ней ничего, только слышно хрип. И в круг света Женёк вылезает, сонный, глазами хлопает. Я ему на окно показываю, глянь, мол. Он глянул и аж челюсть отвисла.

Тут голова за окном исчезла, как и не было ее. И в дверь стучать начали. Тук-тук, откройте, холодно здесь. И голос Женькин, точь-в-точь. Женька сам креститься начал и к двери полез, я его за руку схватил, куда лезешь, сиди ровно. А тут по крыше ходить кто-то начал и говорить что-то, слышно так хорошо, как будто оно рядом где-то бормочет, руку протяни только. Волосы дыбом от такого. Потом звуки такие, визг, как когтями по железу скребут. Нашарил я ружье и загнал два патрона с картечью, сидим, ждем. В дверь снова стучат, открывайте, а голос как издевается, похохатывает, мол, все равно доберемся до вас. Тут меня, здорового мужика, так пробрало до дрожи, что чувствую, худо стало, сейчас сознание потеряю.

Зажигалка к тому времени руки обжигать стала, нагрелась, да и потухла. Только снаружи луна светит, ярко так. И окошко снова тень перекрыла, только я выглядывать не стал, боялся, сердце перехватит. Темно стало, я только потом сообразил, газетку-то мы с собой взяли на случай если приспичит, ее и поджечь надо было. Но тогда от страха зубы стучали, какое там про газету помнить.

Банька с печью была, с каменкой, как полагается, так из трубы посыпалось что-то, а потом как завоет! И смешок опять, хи-хи. Зажигалкой чиркаю, зажглась, и тут смотрим — крючок на двери вынимается сам из проушины и падает. И зажигалка снова тухнет.

В дверь ударило, сильно так, один раз, палка в ручке еле держится, я подполз ближе и держу ее, крючок снова накинул. Никогда не верил ни в чёрта, ни в бога, но тут язык сам начал Отче наш вспоминать.

Женёк говорит, дай-ка ружье мне, стрельну. И в окошко, в тень эту, выпалил. Снаружи хохот дикий на несколько голосов и в крышу снова долбануло так, что труха с потолка. А потом в окно влетело чего-то и шмякнулось об стену. Чиркнул снова, птица это дохлая, без головы.

И тут со всех сторон бормотание, за окном, из-за двери, сверху с крыши — открывайте дверь, открывайте, открывайте, все равно войдем, все равно никуда не денетесь. И хихиканье это, до сих пор в ушах стоит.

Сидим с Женьком ни живы не мертвы, я молитвы читаю, слова не помню, сам придумываю, Женёк глаза закрыл, тоже шепчет и тоже не ругательства, хоть и некрещеные оба, что он, что я. Страх такой, что я понял, что означает — хоть ложись и помирай.

И снова голова Женькина в окошко вставилась. Трясется, глаза смотрят один на меня, другой на Женьку, рот закрыт, но бормочет, впустите, впустите, откройте, мерзну, все равно войду. И смотреть на это жутко, мочи нет, и не смотреть нельзя, еще страшнее становится, ожидаешь, что это вот, что бы ни было, оно всунется через окошко внутрь, если глаза отведешь. Нашли мы выход, пересели сбоку от окошка, и рожи не видно, и за окном следить можно.

В общем, до рассвета глаз мы с ним не сомкнули. Это, снаружи, всю дорогу толклось, стучалось в дверь, по крыше шарохалось, в трубу выло, уговаривало впустить на разные голоса. Как мы умом не тронулись, не знаю, но у меня волосы поседели, а Женька брился под ноль, по нему не видно.

Как рассвело, все исчезло. Женька порывался сразу бежать к машине, но я его придержал, подождали, пока солнце поднялось высоко, слушали. Потом ружье перезарядил и дверь открыл, выглянули, посмотрели — тихо все. И рванули. Не помню, как завелись, как отъехали, очухались только на асфальте, когда машины другие увидели.

Долетели по трассе до городишки какого-то, до первой кафешки или что там было на въезде, сняли там комнату. Влупили молча сразу по стакану водки, дрожь снять, и спать завалились. Свет гореть оставили, страшно было, не отпускало. Ночью просыпался несколько раз, долго уснуть не мог, Женька тоже ворочался, я слышал.

Наутро первый и последний раз поговорили о том, что там было. И с тех пор — никому. И даже когда встречались с ним потом, о случившемся — ни слова.

А встреч этих было по пальцам руки одной пересчитать. Женёк погиб как-то нелепо потом, зарезали его через несколько лет у ларька из-за пачки сигарет какие-то алкаши, перо в бок сунули и бывай, не нашли их. Да и не искали особо, если честно. И остался я один. Никто больше про ночевку ту нашу не знает. Ушел я из рейсовиков тогда сразу, как вернулся, в такси работать стал, в лес ни ногой с тех пор, даже за грибами или на дачу, сколько ни звали друзья в баньке попариться.

Верующим я так и не стал, крепко в ушедшей стране это в меня вбили, но в церковь иногда заглядываю. Свечку поставить, да и просто в тишине постоять. Даже на исповедь раз ходил, да так и не смог ничего из себя выдавить, молча постоял, да и пошел к выходу, священник хотел спросить что-то, но я рукой молча махнул и ушел.

Вот теперь вам рассказать решил, не судите строго, не писатель я, но поделиться надо было.