Дам сверхжелаемого

Горожане за годы привыкли лицезреть мрачную высокую фигуру, обмотанную в любую погоду лёгкой накидкой, образ не вызывал трепета, страха; грозный с оружием наперевес со шлейфом из слухов о тысячах замученных парадоксально ни на кого не нападал, не угрожал, не мучил, не забирал безвозвратно в обитель на Гром-гору. А тут весной, после недели отгремевшего празднества начала года, появился Вечный Король с семенившим у ног мальчонкой, вцепившемся варежками в чёрные полы одеяния. Заметив наблюдавшую с искрами любопытства девушку, кроха, похожий на щенка в своей енотовой шубке, юркнул за широкую спину сопровождающего. Точно настоящий дикий лесной зверёк в норку спрятался. Они не остановились, а проходя мимо местной девицы, улыбнувшейся ребёнку, он личиком нырнул в складки накидки, чуть не запутался в ногах. «На дорогу смотри, расшибёшься же». — Беззлобное наставление слетело с серых губ гиганта вместе с паром.

— Она на меня смотрела… — прошептал тихо для мира кроха, для сопровождающего громко, так и не отпустив его накидки. — Но если я буду крепко держаться за тебя, то меня не заберут.

Вечный Король разразился задорным смехом на всю округу, мальчик смотрел снизу-вверх, сильно задрав голову, на великана, закрывающего небо собой. Тёплая, тонкая, голая рука натянула сползающую шапку на уши и лоб, спрятала рыжую гриву.

— С чего у тебя такие мысли? Кто тебя надоумил? — В голосе что-то проскользнуло, что-то колючее, пугающее, но Рыжик не понял что, снова уткнулся в огромного взрослого, ничего не сказав. — Никто не заберёт тебя. — Вечный Король хотел добавить что-то ещё, даже вздохнул, чтоб продолжить, но смолчал.

— Но Ушлый же забрал меня у мамы, сам так сказал. Не помню маму, как она выглядит? Ты говорил, у нас волосы одного цвета. Я скучаю по маме, когда она придёт нас навестить? — кроха задавал вопросы в рыхлый снег под ногами.

— Снова забыл, что я тебе говорил? Мама больше не придёт, она умерла. — Они долго смотрели друг другу в глаза, пронизывали, изучали.

Рыжик казался больно растерянным, всё забывалось, болезнь срывала целые пласты памяти, выбрасывала их из детской головушки. Ушлый не представлял, как исправить, как хотя бы замедлить процесс, где во время лечения допустил ошибку.

— Почему мама не придёт? Ушлый, она же, как и ты, король, поэтому не придёт? Ты очень-очень занят всегда. — Тёмная накидка задёргалась по велению маленькой ручки, невозможно не обратить внимание. — Когда у кого-то много дел, это и значит умереть?

— Нет, твоя мама бы нашла время на любимого сына, сколько бы дел у неё ни было. Твоей мамы больше не существует, Зейн, она исчезла, вы никогда не увидитесь, не поговорите.

Рыжик слушал, не перебивал, вопреки ожиданиям не захныкал, одежд, единственное, не отпустил, нежил мягкую тянущуюся ткань в пальцах. Снова большая для детской головушки шапка съехала, на этот раз к левому уху накренилась, снова её поправили, поймали довольную зубастую улыбку. Он так ничего не понял из слов Вечного Короля, не ведома для него смерть, к сожалению, скоро вкусит обугленную горечь, от этого не уберечь.

Узкая ножка в сапоге подняла в одно движение ворох снежинок, приставших к накидке. «Теперь ты похож на любимое тобой небо со звёздами. Помнишь, ты водил меня наверх, показывал ночь?» — конечно, Ушлый помнил. В тот вечер кроха долго плакал, испугавшись уродливой, обожжённой морды наёмника, пришедшего на аудиенцию, тогда ему пообещали показать красоту. Слово короля нерушимо, посему побрели во тьму на вершину Гром-горы, тонули в белизне ноги владыки. Ожерельем обвились ручки вокруг шеи, пламенная головушка крутилась из стороны в сторону, мало что видел, но отчаянно старался запомнить всё. Упало уставшее тело в холода объятия, на плоском животе свечкой горящей тянулась рыжая макушка. Ухали птицы, далеко внизу подвывали ветру волки, и все звуки казались чужими, кружились завитками белые хлопья, оставались пойманные на варежках.

— Ложись на меня.

Ушлый худой, крепкий, словно камень, но тёплый, завернул охотно прильнувшего к нему мальчика в полы накидки, в коконе из рук и ткани уютно, хорошо, никто не страшен, ни одна обгорелая морда. Он чувствовал себя сокровищем, спрятанным от зла, через щель шкатулки смотрел на не такую уж и непроглядную тьму, как её описывали. Рыжик качался, словно на волнах в купальне — грудь великана вздымалась, не боялся упасть от качки, доверял безгранично, самозабвенно каждому слову. И не было никого, кто мог бы уберечь кроху, кто позаботился бы, кто показал бы красоту ночи после изматывающего дня, только наставник. Никогда не попрекал подарками, не говорил о возврате, в глазах ребёнка — герой из тени.

— Ушлый, когда ты рассыпал столько красивых горячих камешков, и как они оказались так высоко? — шептал Рыжик, протягивая ручку к небесам. Вечный Король посмеивался гулко, стиснув крепче в объятиях. Детская ладошка в переплетённой шерсте обхватила только два пальца, трясло сильнее — надо за что-то держаться. — Вот скоро вырасту, стану таким же большим, высоким-превысоким и верну их тебе.

— Не дотянешься, Зейн. Это звёзды, они слишком высоко. — Взметнулась длинная рука, тоже хватала пустой воздух, не доставая до манящих огней. — Видишь, я тоже не могу их коснуться, никому не дано этого сделать. Люблю я ночь, днём ярко, громко, думать мешает.

— Я тоже люблю ночь! Кругом снег, холод, темнота, а мне хорошо. И звёзды я люблю, потому что тебе они нравятся. Вырасту и обязательно достану одну для тебя.

Вечный Король смолчал, что забудется обещание, что каким бы высоким ни станет мальчишка, да даже крылья отрастит, аки папаша кровный — не принесёт звезды. Пусть мечтает, пока сердце горячо, пока не видел жизни, не знал потерь, боли, ласкающей тело бесконечно, надрывное пение ран. Мальчик без воспоминаний, значит и прошлого, с пустым будущем, если только наставник не подсуетится, не займётся воспитанием себе подобного, поломав при этом светлую душонку.

— Ушлый, Ушлый! — Вновь задёргалась накидка. — Мы можем перед делами покушать? Я очень голодный, прошу, давай покушаем.

На молодом лице нарисовался оскал: остановились напротив таверны, вышедший грозного вида наёмник отворил лазейку аромату свежего хлеба, наваристой похлёбке, их и учуял малец, теперь тянул в ту сторону. У дверей мужчина уважительно кивнул владыке, тот ответил взаимностью, Рыжик же забежал, подобно урагану, закрутил головушкой по залу, который можно назвать пустым: всего несколько постояльцев, да сонного вида хозяйка с парочкой дочерей на выданье. Силёнок не хватало отодвинуть тяжёлый дубовый стул, по правде говоря, роста не доставало, чтоб взобраться, однако кроха об этом не догадывался пока, с глупым упорством пыжился, тянул на себя ножку. Одна из девушек кинулась было помочь по доброте сердца, только не успела и шага сделать, как мальчонка уже стоял, гордо выпятив грудь, довольный запыхался в процессе, ведь сам справился, по воле Вечного Короля. Подхватили под подмышки растерянного, усадили, великоват трон для принца оказался: еле дотягивался до столешницы.

Зейн принялся терпеливо ждать возвращение великана, вдыхая дурман специй и выпивки, огня. Здесь еда пропитала запахами стены, на Гром-горе лишь промёрзлые камни, пахнущие древностью. В ночной тишине детёныш различал шуршащие шаги до спальни, куда он никогда не заходил, Вечный Король никогда не навещал так поздно, не видел закутанного с головой в мягкое одеяльце так, что торчал кусочек макушки, мальчонку, вдыхающего едва уловимый нежный аромат. Рыжик решил для себя, что это подарок мамы, оно пропитано её любовью, так грелся в её объятиях, скулил, глотая противные слёзы, скучал по той, кого не помнил, кого забыл. До безумия жалящего огнём изнутри. Сжимал в кулачках мокрую ткань, загадывал желание: проснуться большим, таким же как Ушлый или ещё выше, ещё сильнее, чтобы мама заметила. А открывал глаза прежним: маленьким, слабым, плаксивым щенком.

Хозяйка смотрела на Вечного Короля заискивающе, с невероятным обожанием, громко, ненаиграно смеялась, аж посуда дребезжала, говорили о семье, городских новостях, кроха ничего в этом не смыслил, посему просто наблюдал за взрослыми. На прощание пухлую с первыми морщинами щёку поцеловали, смущённых дочерей тоже без награды не оставили, они залились румянцем лишь гуще. На краю светлого дерева длинного стола осталось монет больше должного. Щедрый владыка за сим пугающий, ждали от него подвоха: обдерёт же за доброту, без хлебной крошки оставит. Подозрительно, из раза в раз не наказывал, не предъявлял, не заставлял платить, ничего не требовал. Ушлый подплыл бесшумно, подозрительно устало развалился на стуле, напротив ёрзающего в нетерпении Рыжика, бегающего глазами по гостям, наблюдающего с приоткрытым ртом за суетой готовящих женщин.

— Шапку и варежки снимай, здесь тепло. — Отвлёк его голос, а золотой взор направлен прямо на лицо.

Рыжик, казалось, только и ждал этих слов: шустро освободил вспотевшие ладошки, оставив варежки аккуратно на углу стола, накрыл их шапкой. Тут же перед носом оказалась дымящаяся чашка с чем-то до одури вкусно пахнущим, чем-то сладким, светло-красная вода с розоватой пенкой, плавающей малиной и травами. По бронзовым пылающим в свете огней волосам проскользили женские пальцы, головушка дёрнулась, ошпаренная внезапной лаской под тихий ойк. Перепуганные глазки впечатались в лицо взволнованной реакцией ребёнка девушки.

— Прости, я тебя поцарапала? Прости, я не хотела, — лепетала дочка хозяйки, метаясь взглядом с Рыжика к Вечному Королю.

— Не волнуйся, всё хорошо. Он не ожидал такого, замечтался, вот и испугался, — ответил за смотрящего молящим взглядом Зейна Ушлый. После обратился уже к нему. — Попробуй физ (Название вымышленного горячего напитка на севере мира Тамири. Рецептура варьируется от места к месту, где-то нагревают ягодный сок и добавляют туда хвою и сушёные цветы, где-то варят ягоды с добавлением хвои и сушёных цветов. В рассказе представлен малиновый физ по совмещённому рецепту, потому что так вкуснее. Ушлый балует мелкого, хэ-хэ.), только осторожно, язык не обожги.

Спасённый от объяснений и разговоров кроха привстал со стула для удобства, с осторожностью отпил, предупредили же. По языку прокатился жар и сладость с переходом в лёгкую кислинку от малины, травы с хвоей напару вязали рот, стоило только проглотить. Непонятно, но хочется ещё, распробовать и понять. Рыжик цедил по капле, вздрагивал, когда громко случайно хлюпал, косился на Ушлого, тот никогда не делал замечаний, никогда не отказывал в просьбах принести с похода сладкого или занимательный подарок. Каждый раз владыку благодарили за щедрость крепкими объятиями, повисал ползухой (Народное название серого малого медведя, живущего в горах на севере континента Бадагар в мире Тамире. Прозвище прицепилось к медведям за умение ползать по деревьям и горам.) на ноге.

— Ваш сын, господин? — на ухо прошептала девушка, однако Рыжик всё равно услышал, сделал вид, что не заинтересовался разговором взрослых. Только Ушлого не проведёшь, понял намеренья мальчика, одарил красноречивым взглядом, будто говорил: «Тогда слушай внимательней». — Почему вы раньше не брали с собой?

— Теперь мой. Посмотри на него, долгие путешествия не для него, слабый, быстро устаёт, плачется. — Детское сердечко поцарапали слова, губа дёрнулась, пальчики активнее перебирали складки небесного шарфа. — Сейчас покрепче стал, вот и взял с собой.

— Бедное дитя! Он болен? — не сдержала девушка выкрика, пристыженно опустила глаза, заметила лёгкий кивок собеседника.

— Красавица, принеси мне выпить, а после ещё поболтаем, договорились?

От опасной острой интонации Зейна передёрнуло, безуспешно, по-глупому спрятался за дымящейся кружкой, а дочка хозяйки поспешила вернуться к обязанностям. Величественной статуей восседал владыка отребья среди подданных, не дрожал холодом, хотя должен был закоченеть за путь в город, постукивал глухо пальцами по дубу, скрашивая ожидание.

— Ты хочешь пить? Возьми у меня. Попробуй, Ушлый, очень вкусно, сладко, тепло, согреешься! — Кроха тихонечко, чтобы не разлить драгоценные капли, толкал чашку в сторону опекуна.

— Мне не холодно, а ты сам не замёрз, пока добирались? — Вечный Король благодарно принял дар, притянул к себе, охлебнув немного. Не похоже, что хотел пить. Теперь Рыжик растерялся, не понимал, зачем погнал девушку за выпивкой. — Понравился физ?

— Я люблю ягоды, они сладкие. Физ тоже сладкий, я бы пил его всегда, — после слов он довольно зажмурился, показал зубы, испачканные малиновым соком, снова присосался к глиняному краю. — Ты тоже любишь сладкое. То белое, что ты постоянно пьёшь, вкусно пахнет, хочу попробовать его.

Стены содрогнулись от смешка Ушлого, переросшего в хохот. Рыжик нахмурился, его маленькая несмышлёная головушка не понимала, что же смешного он сказал.

— Если хочешь, то я поделюсь, не жалко. Только не думаю, что тебе понравится. Кирос пахнет сладко, но на вкус… — Ушлый на миг задумался, замолчал, Рыжик любопытно заёрзал, ловя каждое слово. — Сложный будет, не зря его взрослые пьют.

— Значит, когда я выпью кирос, то стану взрослым? Хочу поскорее его попробовать. — Зейн подскочил в нетерпении, в синих глазах любопытный блеск, наставник не разделил весёлого запала, помотал головой. Тут же присмирел малец. — Расскажи, как стать таким же большим и сильным? Хочу быть как ты, таким же королём.

— О, я могу сделать из тебя короля. — От кривой загадочной улыбки, не предвещающей ничего хорошего, весёлого, чего ожидал кроха, стало не по себе, боевой запал мечтаний выгорел, близок к затуханию. — Не думай, что будет легко. Власти нужны крепкие, уверенные руки, чтобы удержать; острые зубы и когти — разорвать любого, кто попробует отнять. Как же красиво оно выглядит и звучит в мечтах, так сладко… — прикрыв задумчиво глаза, Ушлый умолк, посмаковал сказанное, будто, в самом деле, ощутил ноты волнующих ягодных мечтаний, растекающихся соком во рту. — У вас каждый раз такие горящие глаза, никакие предостережения не останавливают. Не бери в голову, конечно, сделаю из тебя короля.

— Тебе не нравится быть королём?

Небесная ткань изошлась волнами, маленькие ручки комкали, тёрли, гладили, кроха не понимал, почему Ушлый отговаривал от становления королём. Почему говорил во множественном числе, кто те остальные с горящими глазами? У наставника же нет других детей, по крайней мере, не видел их, как и жены… Может, умерли? Исчезли навсегда, когда он остался один на один с огромной и такой холодной горой, где тихо до тошноты. Комнаты и коридоры потеряли лоск жизни, будто кто-то ещё покинул каменные стены, унёс с собой всё, чем дышало место, будто сердце перестало биться, огоньки затухли. Рыжик радовался новости о прогулке, засиделся в спальне с игрушками, и как же за пределами было всё иначе: ярко, свежо, весело. Детская головушка не могла сосредоточиться на чём-то одном, обилие интересностей приводило в восторг. Как бы ничего не упустить, запечатлеть в памяти каждую маленькую деталь, большого первого путешествия? Хотелось бы Зейну чаще выходить куда-то, но на то воля Вечного Короля, как он решит, так и будет.

Король поменялся в одночасье, стоило дочери хозяйки принести выпивку, отблагодарил поцелуем в тут же заалевшую щёку, скрылась быстро, как и пришла.

— Почему же не нравится? Нравится, да и кто лучше меня справится со столь тяжёлой работой? Я таких не встречал пока. Пропадут без меня же убийцы, воры, наёмники, кто о них заботиться будет, укрывать? А никто. Другим королям они нужны, в редких случаях, и то потом сразу вешают бедняг, лишь бы не платить.

— Поэтому я и хочу быть таким же королём, как ты, а не как эти другие. Ты обо всех заботишься, подарки даришь постоянно, всех любишь. — Кривые от улыбки губы — непонятные, взгляд говорящий: пусть будет по-твоему. — Почему все короли одни? Мама была одна, ты один, вы же могли быть вместе… Это потому что мама умерла?

— Нет, не поэтому. Твоя мама любила другого мужчину, у них родился ты.

— А тот мужчина тоже король, поэтому он не с мамой, или он тоже умер? — Рыжик упорно старался и сам понять, почему мама с Ушлым не могли быть вместе, только в маленькой глупой головушке не находилось мыслей на этот счёт. — Ушлый, если все короли одиноки, то я не хочу быть королём. Или давай я стану плохим королём, но ты останешься со мной.

Пламенная макушка взмыла вверх, в бескрайнем море сплошь надежда на положительный ответ, детские пальцы маленькие, казались обрубленными, странными, они впились в затёртое дерево стола, побелели. Губы приоткрыты, и дыхание едва свистящее — скверно. Ушлый уверен, сердце сходило с ума, колотилось неистово волнением, посему кивнул на остывающий физ, свою же чарку перехватил удобнее.

— Даже не выпьешь со мной, будущий король, не окажешь честь?

Слова подействовали. Физ пролился на нерубленные пальцы, рука затряслась сильнее — обжёгся и не плакал. Глиняные стенки встретились беззвучно, малиновые волны смешались с незнакомым, неназванным напитком, разошлись. Сколько счастья в глазах дитя, взрослым почти стал, выпьет, как взрослый, как будущий король. Громко прозвучал большой, уверенный глоток, лицо с пухлыми щеками сморщилось, тряхнул головушкой. Ушлый отпил, показательно выдал идентичную реакцию, продолжив чуть погодя.

— У Аякса уже есть король, и королева, к слову. Он не одинок. У твоей мамы был ты…

— Тогда ты тоже не один, ведь есть я! — лучился гордостью, головушку задрал, показывал, какой он великий будущий король и какой красавец, какой молодец, подмога и опора.

— Выходит, что так. — Наивное дитё не услышало подтекста, славно, пусть будет, как пожелает. Путанная интонация горького смешка перед словами.

— Ушлый, Ушлый, а если я буду плохим королём, ты же не уйдёшь от меня? Я очень хочу стать таким же, как ты. Научи меня, прошу тебя, пожалуйста. Я буду стараться, буду тебя всегда слушаться, быстро вырасту и стану очень-очень сильным. Не подведу тебя, обещаю… — Последняя фраза — тихий шелест листьев по осени, но сколько же в ней искренности, непоколебимой веры. Пальцы вернулись к небесному шарфу, спрятались в складах, ожидая рубящего удара, приговора.

— Глупый, ты! Плохим королём ты не станешь.

Разговор прекратился после стука тарелки об стол, прям перед крохой поставили, от супа извивался сизый пар, зарывался в нос ароматом мяса, овощей, а бульон жёлтый-жёлтый цветом напоминал глаза Ушлого. Слова благодарности за угощение вылетели неприлично быстро, оборванно, ложка проткнула гладь с островками подваренной петрушки, те расплылись, рассеялись. Рыжик зачерпнул палец вместе с картошкой, смотрел, поджимая губы, отложил его на глиняный край, и как ни в чём не бывало, съел оставшееся в ложке.

— Тут, наверное, кто-то обронил, пока готовил, давай вернём. Можно же его вернуть на руку, ты можешь? — не выдержал Зейн, опасливо поглядывал на свои руки.

— Не переживай, никто тебя не обидит. Это особый суп из пальцев, их можно и надо кушать. — Ушлый забрал отложенный палец, с лёгкостью сорвал томлённое мясо с кости, проглотил. — Видишь, это такая же еда, какую ты кушал.

— Я не хочу есть пальцы! Получается, мои пальцы тоже могут в суп попасть, я не хочу!

В одночасье Рыжик подскочил с великоватого трона, расплескав капли золота из тарелки по дереву, подлетел, вцепился в ногу наставника, зажимал ладошками ткань, нет, прятал их от чужого любопытства, лишь бы в суп не попасть. Как щенка подхватили за ворот, на колени усадили. Кулачки тёрли отчаянно глаза, губы подрагивали всхлипами. Головушка поднырнула в вырез мантии, мокрые слезливые щёки тёрлись о живот, оставляли разводы поверх шрамов, вспомнил, как учился счёту по ним, сейчас тыкался мокрым носом в найденный третий. Подобно змеям крепкие руки оплетали неудушающим коконом, к которому быстро привыкаешь, стоит оказаться однажды внутри, после хочется ощущать снова и снова тяжесть, тепло, парадоксально нежную кожу, размеренное дыхание. В любой ситуации спокоен, никогда не волнуется, страхом не дрожит, сердце не сходит с ума — это и значит быть королём. Быть королём — источать уверенность, каждым словом, действием, взглядом, жестом. Быть королём — трудно, и только Ушлый справляется с отведённой ролью идеально, по мнению Зейна.

Горькие детские слёзы, напитанные страхом, текли без остановки, скрёб зверьком полосатый от сражений живот. Лапа, как у чудовища, способная без каких-либо усилий раздавить пламенную головушку, ощущалась заботливой тяжестью, поглаживала, словно вытягивала дурные мысли, тянущую сердце боль, всю отраву. Теперь точно, никто не посмеет тронуть маленькие детские ручки, никто не отважится попробовать отрезать палец на суп. Ушлый не подпустит, не позволит, защитит своё сокровище, жмущееся со страшной силой. Оставленный на ладони невесомый, скользящий поцелуй вызвал содрогание колоссального тела, не понятно почему. Хотя кому нужны причины, когда хочется отблагодарить? Щенком ластился Зейн, щекой тёрся, а двумя руками удерживал у груди одну серую змею с тёплой совсем не чешуёй.

— Всё, выползай давай, не хватало, чтобы ты уснул там, — прошептал Ушлый, освобождая Рыжика от рук.

— А где суп? — Кроха рыскал взглядом по столу с новыми тарелками, не слез с удобных, широких коленей. Надеялся, что удастся покушать тут.

— Тебе не понравилось, поэтому забрали. И иди на своё место, чего расселся? — Ладони подталкивали в спину, вынуждали слезть. — Беги, помнится, сам плакался, что очень-очень голодный.

— Я не плакался! Я же будущий король, мне нельзя плакать, — возмущённо врал принц, спрыгнув с уютного сидения, пошатнулся на некрепких ногах, побрёл обиженный к трону напротив. Пыхтел, но забрался сам, перед ним жаркое с кусками мяса, не похожего на пальцы, ни на другие части тела, как у Рыжика; рядом ещё одно блюдо с чем-то незнакомым, чем-то мелким и белым. Единственное, чего он не понимал: почему всё стояло рядом с его местом, а у Ушлого ничего. — Где моя тарелка, а где твоя?

— Обе тебе.

— Так нельзя! Это твоё, кушай. — Зейн обжёг пальцы, когда толкал тарелку с мясом к Ушлому, тот не принял. — Почему? Ты же редко кушаешь…

— Успокойся, я взял себе другую еду, она готовится дольше, — и почему-то ему слова показались сладкой ложью, вид приподнятой изогнутой брови отбил желание донимать расспросами.

— Если я не съем столько, тут много для одного маленького меня, что делать тогда? — Взгляд скакал со спокойного, невозмутимого лица напротив к вкусно пахнущим горячей едой тарелкам, после обратно.

— Жуй, голодный, остынет же, по обстоятельствам посмотрим и решим.

Первым делом кроха принялся за понятное и знакомое жаркое, которое уже пробовал на Гром-горе и не раз, тут отличалось на вкус. Кусочки плавали в бульоне, Ушлый готовил проще, не так водянисто. Рассказывал о далёких временах, когда в сражениях участвовал, и там ели пойманную дичь. Истории завораживали детское сознание, пролетали перед глазами живыми картинками, ароматами дыма, леса, в ушах стоял смех грубых голосов мужчин, аппетит испорченный пальцевым супом разгорелся вновь воспоминаниями. Рыжик не успел сказать, что белое нечто похоже на кашу, странную, не такую, как раньше; к Вечному Королю подошёл юноша, попросил уделить немного внимания и увёл за собой холодной воющей весне на растерзание. До слуха изредка долетали громкие наигранные возгласы, смешки, заставляющие улыбаться и Зейна, ведь наставнику весело, ничего не предвещало беды.

Дверь открылась внезапно, не резко, буднично, однако оставленный мальчишка вздрогнул, уже успевший докушать, сколько влезло, допить физ, смиренно ожидавший спутника. Который вернулся один, нарушитель покоя — юноша не промелькнул в проёме, не явился назад. Ушлый позвал Зейна за собой, тот помедлил. Как? Надо уходить, почему? И всё же он натягивал варежки, обматывал шею шарфом, криво, неумело, как и всегда делал сам.

— А как же твоя еда? И я не смог докушать… — спросил Рыжик, подойдя к Ушлому, подёргал за мантию в попытке обратить на себя внимание.

— Успею, нас ждут дела, не забыл?

***

Горожане поглядывали с осторожностью на одинокого не беспризорного по виду мальчишку в новой енотовой шубке, тёплых вязанных варежках и большеватой шапке, перешёптывались меж собой, пытаясь выяснить, чей же он, по итогу только руками разводили. Ребёнок к взрослым не подходил, в принципе не обращал на них никакого внимания, увлечённо играл сам с собой, нашёптывая что-то неразборчиво, то лепил фигурки из снега, порой намеренно ломая сделанное. Никто не осмеливался подойти, спросить, где хоть кто-то из родных, почему не шёл домой, когда сумерки стремительно надвигались. В голове же у будущего короля бушевали нешуточные баталии, на его земли покушались враги, а он подобно мудрому и сильному наставнику с лёгкостью отражал нападки снежных недругов, сносил одним ударом ноги полчища, прыгал от радости победы.

— Не замёрз, пока ждал? — окликнул Ушлый увлеченного Рыжика, в момент просиявшего.

— Совсем нет… — Глаза округлились при виде двух крупных собак, шагающих за приближающимся наставником. От зверей веяло свирепостью, ноги, как на зло, примёрзли. — Уш-Ушлый, обернись!

И он обернулся, собаки замерли, задрали морды вверх, будто внимая воле вожака.

— Думал, ты кого-то серьёзного увидел, а ты пары псов испугался. Они со мной, не обидят. Обещаю.

— Уав… — протянул правый пёс, левый же боднулся о ногу Короля, то ли подгоняя, то ли ласкаясь.

— Не бойся, подойди, — попросил Ушлый.

Ноги шевелились неохотно, ощущались деревянными, скованностью при шагах отдавались. Когда Рыжик подошёл поближе, Ушлый опустился ниже, почти сел, с полуулыбкой, поманил к себе. Растерянный взгляд с абсолютным доверием. Серые пальцы освободили ручку от оков мокрой варежки, однако детёныш спрятался в вырезе мантии, всхлипнул громко, готовый заплакать совсем не по-королевски горько.

— Смотри. — Почти вплотную, у самого носа, повеяло теплом, шелестел серый мех, длинные пальцы нырнули, зарылись. — Не бойся, я же рядом. Погладь.

Ушлый взял маленькую ручку под локоть, направил, от встречи с шерстью прошла ощутимая дрожь. Успокоительное «тш-ш» засело в голове, показалось ли, но коснулось тонкой вуалью кожи у кромки волос. Мягко. Ладошка уткнулась в горячее тело пса, гребнем двинулась к спине. Никаких злых рыков не слышно, а чувствовались надёжные объятия, прячущие от невзгод своё сокровище. Пальцы перебирали мех, Зейн был нежен, переживал сделать больно животному.

— Ай! — воскликнул Рыжик, спрятал щёку двумя ладошками. По ней только что прошлись мокрым языком. — Ушлый, спрячь меня! Меня лизнули!

— Пойдём домой, хватит с тебя на сегодня впечатлений.

Усмехнулся наставник, подхватив трясущегося Рыжика на руки, побрели вчетвером на Гром-гору. По пути утомившийся грузом новых впечатлений кроха уснул, уронив голову на широкую, удобную грудь.

Никому кроме Ушлого нет дела до оставленного всем миром Зейна.

Никто кроме Ушлого не покажет Зейну красоту ночи, не даст попробовать напиток взрослых.

Никто кроме Принца пустой короны не подарит одинокому Вечному Королю отпущенную звезду с неба. Но чтобы это свершилось, должны пройти века, пролиться кровь, вскипеть ненависть, и, конечно же, Зейну надо повзрослеть.