Damnatio memoriae

— Сегодня наша последняя встреча. Как вы себя чувствуете?

Прикованный к столу молодой человек лет тридцати прямо смотрел на врача. Взгляд можно было бы счесть наивным. Или даже невинным. Тихо гудели лампы дневного освещения. Всё это создавало немного нездоровую атмосферу. Хотя, могла ли она быть иной в тюремной психбольнице?

— Вроде бы хорошо, — скромно ответил пациент. — Знаете, уже нет таких провалов. Я больше не выпадаю…

Доктор кивнул, тряхнув бульдожьими щеками, и достал из кармана пачку дорогих сигарет:

— Будете?

Рефлекторно протянув руку к пачке, пациент тут же её отдёрнул:

— Слушайте, странная штука: вроде бы захотелось, но я же никогда не курил…

— Это нормально, — врач сделал пометку в личном деле. — Это говорит лишь о том, что клонирование прошло успешно. Ваше сознание понемногу привыкло к телу.

— А как же все эти провалы в памяти? Кошмары?

Врач степенно затянулся и выдохнул густой дым в потолок:

— Провалы в памяти вещь нормальная для клона. Биологически вам чуть больше тридцати, а на деле нет и года. Человеческий организм не приспособлен к такому. Что же до кошмаров… — врач снова затянулся, прищурившись. — Так что вам снится?

— Ну…

Пациент прикрыл глаза, вспоминая:

— Обрывки из детства. По моему дому небольшая собака гоняется за кошкой. Не так, чтобы реально задрать, они играют. Мне весело…

— Дальше?

— Что связанное с армией. Я рядовой… потом меня повышают… — пациент неуверенно посмотрел на врача. — Снится, как я убиваю людей. Я не знаю, ради чего, но во сне я уверен, что это всё действительно нужно. А просыпаюсь — мне страшно.

Врач кивнул. Сигарета дымилась в его руке.

— Продолжайте.

— Дальше — снова армия, война, убийства. Я отдаю приказы. Подписываю какие-то указания. Что-то приказываю устно. Опять же, во сне я доволен, потому что делаю это ради чего-то великого, но, проснувшись, не могу понять ради чего. Это ужасное ощущение, доктор. Действительно ужасное. Это всё… это тоже было?

Потянувшись к пачке сигарет, человек коснулся её кончиками пальцев, но в руку не взял, просто вертел её по столу туда-сюда.

Внимательно наблюдая за действиями пациента, врач, подрагивающей рукой, положил сигарету на стол.

— Да… значит, сегодня наша последняя встреча.

— Вы говорили. А почему? Что случилось? Я…

Пациент непонимающе потряс головой и робко улыбнулся.

— Я сделал что-то не то? Я…

Врач с кряхтеньем поднялся, с трудом перенося необъятное тело на ноги. Он прошёлся до одной стены, потом до другой. Руки его подрагивали уже сильнее. Он то сжимал, то расжимал кулаки.

— Сделали что-то не то? Да, дорогой господин, вы и правда сделали что-то не то, когда покончили с собой, как жалкая шавка.

— Что? Я? Но я же…

— Не перебивайте. Клонирование прошло успешно. Память к вам вернулась. Хотя бы и частично… говорите, вы видите убийства и смерти? — врач облокотился на стол, глядя пациенту в глаза. По телу того пробежал холод от резкого контраста. Обычно врач себя так не вёл. — Именно потому и видите, что вы убивали. Вы отдавали приказы. Знаете сколько людей умерло по вашим идиотским прихотям?

— Но… это же был не я!

Врач пожал плечами:

— Вы, дорогой мой. Именно вы, — цедил он сквозь зубы. — Клонирование прошло успешно. К вам вернулись привычки, рефлексы, воспоминания… С огромной радостью я готов постановить, — врач постучал по планшету с личным делом, — что вы являетесь тем, кем являетесь, и вас можно отдать под суд.

— Под суд?! — если бы пациент не был прикованным, то он бы отскочил от стола, а так, цепи звякнули и натянулись, удерживая его. — Но…

— Да! — врач взял сигарету, ещё раз затянулся и подошёл к нему. — Сегодня наша последняя встреча, потому что, клянусь всем, чем мне дорого, больше я бы не выдержал!

Резким движением доктор ткнул дымящейся сигаретой в руку пациента. Тот, громко закричав, попытался её отдёрнуть, но не вышло. С видимым удовольствием врач держал сигарету прижатой до тех пор, пока не открылась дверь и в комнату не вошла охрана:

— Ну-ну, профессор Гетрель, — высокий человек в полицейской форме постучал дубинкой по двери. — Давайте на выход, камеру скоро придётся включить.

— Да… да…

Одышливо вздыхая, вытирая тыльной стороной кисти пот со лба, Гетрель взял со стола планшет и двинулся к выходу:

— Простите. Я не удержался.

— Никто бы не удержался. Выходите.

Гетрель вышел прочь. Пациент, сдерживая слёзы, дул на ожог. С чувством дикой обиды он закричал:

— Да за что же он меня так?! Я даже имени своего не знаю!!

— Есть за что, — охранник подкинул дубинку и подхватил её снова. — Будь моя воля — забил бы тебя до смерти, да нельзя.

***

Имя так и не всплыло в его памяти, но в скором времени пациент узнал, что теперь он — Заключённый-1, он же Тот Самый. Больше к нему никого не пускали, несмотря на все просьбы и мольбы.

В какой-то мере условия его содержания можно было бы даже назвать царскими. Камера, где его держали, больше походила на номер в среднего пошиба гостинице (Тот Самый знал это точно, хотя и не понимал откуда), чем на карцер.

Кормили почти на убой. К книгам доступа не было, но телевизор работал круглосуточно, без возможности его отключить. Что ещё Тому Самому оставалось? Он ел и смотрел, очень скоро осознав, что телевизор в его положении был ещё одним орудием пытки.

Целыми днями на нём работал исторический канал, лишь иногда перемежаемый краткими выпусками новостей. Целыми днями Тот Самый только и мог, что смотреть на бесчинства и злодеяния прошлого себя. Военный переворот, захват власти, чистки и репрессии… Ему не хотелось верить, что он был ответственен за это. Но, каждый раз засыпая, в краткий момент между бодрствованием и началом сна, две его личности — прошлая и нынешняя — на один миг сливались воедино.

Это было страшнее, чем внезапная экстрасистолия. Тот Самый просыпался с криком лишь затем, чтобы услышать по телевизору очередную порцию беспощадной хроники своих прошлых злодейств. Выхода не было никакого. Он пытался не есть, пытался не спать, но тогда в камеру к нему входили врачи, связывали и кормили насильно.

Время лилось муторным канализационным потоком. Не выдержав этого постоянного давления, Тот Самый попытался перегрызть себе вены. За этим его застал охранник, тот самый, что выпроводил профессора Гетреля прочь.

— Снова хочешь покончить с собой? — скривив губы, охранник пристукнул дубиной о ладонь. — Слушай, не утруждайся. Недолго осталось. Неделя-две и всё. Тебя осудят, казнят, и…

— Да не могу я больше!!

Огрызнувшись, Тот Самый забился в угол камеры, туда, где над ним был телевизор в защитном бронестекле.

— Если всё так очевидно, убейте меня сейчас!!

— Э-э, не, друг. Так только ты мог поступать, — охранник усмехнулся. — Мы, понимаешь, люди гуманные. Ты получишь честный суд. И даже адвоката, если кто-то захочет тебя защищать. Публичный процесс…

— За что вы со мной так…

— А ты не знаешь?

Подойдя ближе, охранник стукнул дубинкой о телевизор.

— Но это не я!

— Как же не ты, когда ты?

— Тот я мёртв! А я его копия! Но я не он!

Вздохнув, охранник сел на кровать, глядя на Того Самого сверху вниз.

— Слушай, дружище, да лично мне всё равно. Я при тебе здесь работал, не жаловался, и вот после тебя буду. Как по мне — ничего такого особого ты и не сделал. Ну, не больше, чем любой другой тиран, да?

Тот Самый дёрнулся и обхватил голову руками.

Охранник продолжал:

— Но ведь и остальных тоже понять можно. Вот взять Гетреля. Интеллигентный, добрейшей души человек, а тебя сигаретой в руку ткнул. И скажи спасибо, что не в глаз! У него жена умерла от лучевой болезни. А всё почему — твои грязную бомбу подорвали. Вот и что бы ты делал на его месте?

Тот Самый не отвечал.

— Молчишь. Видишь, понимаешь же. Так что и правда, радовался бы лучше, что будет суд и всё такое, ну. Последний раз почувствуешь себя великим.

— Великим… — пациент запнулся. — Злодеем? Тираном? Убийцей?

— Какая разница, если всё равно великим? К тому же… — кашлянув, охранник наклонился к Тому Самому поближе и прошептал. — Моё мнение хочешь? Нормальным ты был. Нормальным. И страна у нас была при тебе… ах, какая была держава! Не я один так считаю. Так что… Кхах… Просто не повезло, да?

— Но почему ты тогда сказал, что сам забил бы меня?

— Что ещё я мог сказать при Гетреле? Мне нужна эта работа, дружище.

— Ясно. А имя? Как меня зовут?

— Нельзя говорить, — охранник покачал головой. — Имя твоё теперь… из соображений всё того же гуманизма… кхах. Чем плохо Тот Самый? Или Заключённый-1? Сигарету хочешь? Нет?

Поднявшись, охранник пошёл к выходу и бросил через плечо, закрывая дверь:

— Так что давай, недолго осталось. Не надо как баба себя вести, ну. Будь мужиком!

***

Он понял, что тот самый день настал, когда телевизор впервые отключили. Тишина не принесла Тому Самому покоя, но и особых мучений не принесла тоже. Именно в блаженном отсутствии постоянных напоминаний о своих злодеяниях, Тот Самый наконец-то смог первый раз спокойно уснуть.

Ему снились кровь, трупы, взрывы, зловещие щелчки счётчика Гейгера. Снились уколы антирадиационных препаратов.

Снилось же ему ещё и детство, юношество… Обрывки воспоминаний о родных краях, густой запах духов, первый поцелуй, первый секс, невинные развлечения молодости.

А ещё снилось всеобщее восхищение. Тот Самый видел себя на трибуне, на крыше бронемашины, держащим древко развевающегося флага, видел перед собой толпы людей, скандирующих ему славословия, кричащих его имя почти в религиозном экстазе.

Его разбудила охрана. Того, с дубинкой, не было. Имя своё он тут же позабыл, но ощущение собственной важности, сладкий привкус власти на языке, так и остался с ним.

Это очень нравилось. Пугало тоже.

— Одевайся.

— Это что такое? Не похоже на обычную одежду…

— Да? — усмехнулся охранник. — Ты носил её чаще всего. Это твой любимый мундир. Поищи в карманцах, авось найдёшь кусочек-другой засохшей рвоты. Именно в этом мундире ты принял яд. Почему не застрелился?

Одеваясь, Тот Самый чувствовал себя немного скованно, но, рефлекторно туго затянув пояс и оправив военные ботинки, ощутил, как проснулось в нём раздражение.

— Почему не застрелился? — хмыкнул он, смотря охраннику прямо в глаза, и ловко парировал пришедшей на ум грубостью. — Тебя, мусор, волновать не должно. Таких, как ты, я…

Охранник замахнулся, но Тот Самый смотрел на него стойко, сложив руки на груди. Откуда-то он знал, что если охранник ударит, то он легко увёрнутся. А если не увернётся, то перехватит руку и сломает её умелым приёмом. Только сейчас Тот Самый осознал, что тело его — крепкое тело военного, способное сражаться и убивать.

— Ну, ты… Двигай давай!

Смущённый охранник отошёл назад, давая Тому Самому пройти. Сделав первый шаг, тот ужаснулся произошедшей с ним перемене. Благо, ушла она быстро.

— Извини… — сказал он. — Я не хотел! Оно само!

— Двигай, я сказал!

Тот Самый едва не упал от мощного тычка в спину.

Его вели по коридорам. Смотреть вышли все. По большей части на лицах врачей и персонала были лишь праздное любопытство, какой-то интерес. Но кое-то, в том числе профессор Гетрель, смотрели со смесью благоговейного ужаса и злорадства. Другие же… Тот Самый заметил, как охранник, разговаривавший с ним ранее, очень тихо кивнул ему и, поднеся руку к груди, делая вид, что проверяет карман, стукнул себя кулаком в области сердца.

На улице собралась толпа. Как только Того Самого вывели наружу, гвалт поднялся невероятный. Фотодроны сверкали вспышками прямо ему в лицо.

— Скажите что-нибудь!

— Расскажите о ваших чувствах!

— Если вас отпустить, вы снова соберёте свою партию?

И тут откуда-то из толпы раздалось:

— Лидер Алекс! Слава вам! Великий Алекс!

Тот Самый повернулся. Выкрик человека всколыхнул целую бурю эмоций.

— Алекс… — прошептал он. — Моя фамилия… Алекс! — кинувшись туда, откуда кричали, повиснув на охранниках, Тот Самый проревел. — Как меня зовут?!! Чёрт вас всех дери, как меня зовут?!!

Но того, кричавшего, пожилого мужчину, уже опрокинули наземь и забивали ногами. Среди тех, кто забивал, были и репортёры.

Тот Самый нервно сглотнул:

— Да помогите же ему!!

— Зачем? Давай. Не теряй времени.

Охрана образовала в толпе широкий проход, Алекса повели через людей.

— Жалеете ли вы?

— Будь ты проклят!

— Ты умрёшь! Умрёшь!!

Глухо просвистев, в голову Алекса ударило горлышко бутылки. Споткнувшись, он едва не кинулся в толпу, но охрана снова его удержала. Алекс ограничился злобным, раздражённым взглядом, который не преминули сфотографировать все, кто это хотел.

Уже подходя к машине, Тот Самый понял, что транспорт у него особый. Это был военный укреплённый броневик, с кубом прозрачного толстого бронестекла и лазерной защитой. Внутри даже не было места, чтобы присесть. Алекса завели внутрь и заперли, после чего машина двинулась вперёд, то и дело сигналя, прогоняя толпу.

Бронестекло затрещало, застонало: в куб кидали камни, бутылки, грязь. Некоторые кидали даже дерьмо, пытаясь попасть в отверстия для дыхания. Алекс очень вяло порадовался тому, что меткости кидавшим недоставало. Порадовался не столько из-за брезгливости, сколько из-за того, что не хотел бы видеть свой мундир испачканным.

Как зверя в клетке его везли через весь город. Время было вечернее. Рекламные проекторы освещали небо гудящей рекламой ночных клубов и модных телешоу. Точнее, Алекс знал, что они должны были освещать небо именно такой рекламой, но сейчас всё небо цвело надписями:

«ПУБЛИЧНЫЙ СУД НАД ТИРАНОМ! ТОЛЬКО НА КАБЕЛЬНОМ ASTR-TV! СКИДКА 25%! БЕСПЛАТНАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ ДО МОМЕНТА ВЫНЕСЕНИЯ ПРИГОВОРА!»

Светящиеся окна небоскрёбов, как жадные глаза, выпучились на стеклянный куб. Полицейские машины и охранные дроны чётко ограничивали путь броневика. Небольшой вертолёт (кинув только один взгляд на него, Алекс понял, что это ЧВК) патрулировал воздух, освещая прожекторами тёмные закоулки.

Люди. Сколько же было людей.

— Как же вас много…

Рёв двигателя броневика заглушался криками и рёвом, эти крик и рёв жаждущей зрелищ толпы сливались во что-то, напоминавшее густой шум крови в материнской утробе. Алекс немного волновался, но, большей части, ему это нравилось. Он стоял, гордо подняв голову, и смотрел на толпу, а толпа смотрела на него.

Они его ненавидели.

Но не все.

То тут, то там пытливый взгляд Алекса выхватывал тех, кто смотрел на него с благоговением, обожанием, с гордостью. Эти люди всё ещё считали Алекса лидером, считали своим вождём. Понимая, что видимы им, что они на них смотрит, то один, то другой всё тем же жестом подносили кулак к сердцу и тихонько били себя в грудь.

Алексу было приятно, но это же его и пугало.

Броневик подъехал к зданию суда изгаженным, бронестекло было в следах от ударов, в грязи, в ссадинах. Вертолёт ЧВК завис над броневиком, прожектором освещая путь, которым Алекса вели ко входу. Сверкали фотовспышки. Рёв оглушал. Последний раз, на входе, оглянувшись, Алекс увидел, как проецируемая в небе реклама изменилась на трансляцию того, как он заходит в суд.

Полицейский втолкнул Алекса внутрь.

***

Ни один адвокат не согласился защищать Алекса, а в праве самостоятельной защиты ему отказали. Ему вообще не дали сказать ни слова, и все два с лишним часа суда он просидел в будке обвиняемого молча, разглядывая людей. Кого-то он знал, точнее, ему казалось, что он знал. Кажется, в зале суда было много политиков. Алекс вспоминал кого-то из них, но воспоминания были эти столь обрывочны, что ясно из них было лишь одно: зал суда полон его врагами.

Тем не менее, в какой-то мере, рассудительным мышлением прошлого себя, Алекс понимал, что на их месте, наверное, поступил бы точно так же, если не хуже.

— Знаете… — Джордж Райт, министр юстиции, выполнял роль прокурора. Речь этого худосочного человека с нездоровыми, горящими глазами, была страстна и искренна. — Когда-то я думал, что вы и ваши люди достойны спасения. Нет, я правда так думал!

Зал суда осуждающе загудел. Райт поднял руку вверх, повышая голос:

— Но потом я понял: вы — это раковая опухоль. Это не вас нужно спасать. Спасать нужно от вас! Многочисленные военные преступления, попытка геноцида… Преступление против человечности? О-о-о, — ехидно скривился он, размахивая руками. — Это ошибочный термин! Совершённое вами — это преступление против человечества!

Райта Алекс помнил чуть лучше. Он знал, что речь того — чистый экспромт. Чистый экспромт всегда действует на толпу лучше всего, если он удачен, а этот был именно таков.

Толпа бесновалась. Мэр города, политики разного пошиба, доверенное лицо временно исполняющего обязанности президента — все они потрясали кулаками, выли, как дикие звери.

— Самое лучшее, самое гуманное, что можно сделать… damnatio memoriae. Ваше имя будет стёрто из всех хроник, — Райт ударил кулаком по столу. — Само ваше существование, рано или поздно, превратится в шутку. В досужую байку. Поддерживать ваши взгляды — преступление. Даже думать о том, что в вас есть что-то хорошее — нечисто, противно, грязно. Казнь — закономерный итог того, что вы сделали с нашими миром и обществом. Вы сами это заслужили.

Алекс раскраснелся. Подскочив со скамьи, он кинулся на крепкое бронестекло, заколотил в него кулаками:

— Да что же вы… да… да это был не я! Вы же знаете! Это был не я! Я клон! Я просто клон! Я копия!! Я даже не помню, как меня…

И тут, под рёв толпы, под осуждающе-торжествующий взгляд Райта, Алекс вспомнил.

— Я… — одним могучим выдохом он закричал. — МЕНЯ ЗОВУТ ГОРАЦИЙ АЛЕКС! НО Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ! Я НЕВИНОВЕН!

Райт, быстрым шагом подойдя к будке, плюнул на стекло:

— Вы виновны уже в том, что помните своё имя, — смотря на Алекса так, будто видит что-то действительно мерзкое, он снова повторил. — Damnatio memoriae.

Зал молчал. Судья, поднявшись со своего места, поднял молоток вверх и резко опустил его.

Удар.

— Виновен. Приговор будет приведён в исполнение прямо здесь.

Даже здесь, в здании, Алекс услышал, как взревела толпа снаружи.

Он огляделся как загнанный зверь. Отошёл в угол — потому что увидел, как несколько военных в масках идут к нему с оружием наизготовку.

Точно так же, как толпа снаружи, взревели люди внутри. Алексу стало страшно, а страх разбудил в нём злость.

— Ну же… — шептал он, почти что скалясь. — Вы даже дверь не откроете… пристрелите так, через вентотверстие, да? Да?

Он был готов ко всему. Он был готов умереть, потому что с именем к нему пришли воспоминания о том, как он, прошлый он, загнанный в угол, принял яд и сидел в кресле, слыша, как бегут к его кабинету солдаты врага.

Но Алекс совершенно не был готов к тому, что военные в масках, подойдя к будке подсудимого, синхронно кивнут и так же синхронно, но не сей раз не прячась, приложат к груди сжатые кулаки.

— Вождь! Пригнитесь!

Снаружи раздался взрыв. Крик толпы в страхе. Натужный треск падающего вертолёта, затем резкий толчок.

Здание содрогнулось, пошло ходуном.

Военные полосовали очередями по залу суда (Алекс успел отметить, что стреляли над головами), а один из них быстро-быстро вырезал небольшим лазером замок.

— Вождь! — лихим ударом ноги выбив дверь, он ворвался внутрь и протянул Алексу руку. — Уходим!

Завороженный, тот схватил протянутую ладонь.

Они побежали прочь из зала. Алекс сам не замечал, как умело он действует — это были рефлексы профессионального военного, рефлексы того, кем он был раньше. Эти рефлексы гнали его вперёд. Прошлый «Я» слишком хотел жить, несмотря на то, что нынешний «я» уже смирился с приговором, казавшимся ему справедливым.

Если бы кто-то кинулся на Алекса с намерением убить, тот не стал бы пытаться убегать. Алекс не знал, почему так, но был уверен.

Вот только никто из зала, полного людей, не стал пытаться геройствовать. Никто из толпы на улице, никто из тех, кто швырял в него камнями и дерьмом. Все струсили. Все убежали. Проектор транслировал в небо многозначительное «СИГНАЛА НЕТ», что Алекса немного повеселило.

Садясь в неприметную машину, припаркованную позади здания суда, Алекс как-то очень равнодушно отметил, что если уж они хотели его убить, им стоило попытаться получше.

— Двинули!

Машина рванула вперёд и, попетляв по улицам, заехала на небольшой подземный паркинг. Там уже стоял полицейский фургон.

— Быстро! Времени мало! Они уже вот-вот перекроют дороги! Мундир придётся снять, но…

— Я понимаю.

Очень быстро, за считанные секунды, Алекс стащил с себя мундир и переоделся в с уважением протянутую униформу спецподразделения по разгону демонстраций, скрыв лицо за балаклавой.

Запрыгнув в фургончик, он расположился возле окна. Военные, что спасли его, расположились вокруг, прикрывая своими телами.

Заревев сиреной, фургончик рванул прочь.

— Вождь! Господин Гораций! Вы…

Алекс посмотрел на того, кто сидел перед ним. В голове сразу всплыло…

— Рустам, да?

— Рустем, — усмехнулся смугловатый мускулистый мужчина напротив. — Это точно вы, вождь. Вы всегда путали…

Алекс и сам не помнил, почему никак не мог запомнить его имя.

— Прости…

— Да ничего. Теперь я сомневаюсь ещё меньше.

Фургон, сверкая сиреной, спокойно проехал несколько кордонов. Алекс смотрел в окно и видел город в огне. Люди били витрины, растаскивали товары. Многие дрались друг с другом. Бесчисленное множество гражданских машин стояли в пробке, неистово сигналя. Все хотели покинуть город.

— Бегут, как крысы с корабля, — Рустем сплюнул на пол и утёр густые усы. — Вы вернулись. Вы всё-таки с нами, вождь.

Алекс неуверенно ответил:

— Я… ты не понимаешь. Я — это не совсем я. Я невиновен…

— Конечно невиновны! — кивнул Рустем. — Все, что вы делали, вы делали ради нас. Ради страны. Уж мы-то знаем, да, парни?

Солдаты глухо загомонили словами поддержки.

— Нет, ты не понял. Я это действительно не я. Я — клон. Копия. Я не делал того, что делал настоящий Гораций Алекс. Я…

— Вождь, — протянув руку, Рустем коснулся кисти Алекса. Как раз там, где всё ещё болел ожог от сигареты, оставленный профессором. — Вы — это вы. Вы были мертвы, но сейчас живы. И когда люди узнали, что вы живы… когда ваши люди узнали об этом… Мы не стали сдаваться. Не стали стенать. Вы — Гораций Алекс. Великий вождь, превративший Паневропу в достойную страну. Вы дали людям работу. Дали людям стабильность. Вы дали людям цель! И сейчас вы вернулись к нам из мёртвых. Мы с вами, вождь. Мы с вами.

Рустем, гордо поднеся кулак к сердцу, гулко ударил себя в грудь.

Алекс сам не понял, как ответил ему тем же жестом.

***

Они ехали долго. Каждый из полицейских фургонов был оборудован минипроектором, и, сидя на своём месте, Алекс смотрел новости, потому что в окне было смотреть нечего — они выехали за город.

Город горел, теперь уже по-настоящему. Город, как организм, поражённый аутоимунным заболеванием, жрал сам себя. Сторонники Алекса громили полицейских и военных. Полицейские и военные громили сторонников Алекса.

И сторонники проигрывали.

Сообщения о подавленных мятежах приходили отовсюду. По всей стране тысячи людей, арестованные, пойманные, кого как их грузили по грузовкам, поездам, вертолётам и спешно рассылали по тюрьмам.

— Ничего… — Рустем опять сплюнул. — Всё ещё впереди. У нас всё готово. Всё, что вы планировали тогда. Вы помните?

Алекс вроде что-то улавливал где-то на границе сознания, а вроде и нет. В голове вертелось лишь слово «геноключ».

— Геноключ…

— Именно, вождь! Эти идиоты так и не нашли бомбы. Мы залили их бетоном, никакой сканер не пробьёт. Под зданием Парламента, под торжественной стеллой…

— Под стеллой? При мне её вроде ещё не было.

— Нашлись подвязки в департаменте строительства. Короче, бомбы везде на прошлых местах. Без вас мы не смогли их активировать.

Алекс знал, что генетическим кодом мёртвого человека активировать бомбы невозможно.

— Ясно…

Фургончик всё катил вперёд. Алекс, прислонившийся к окну, убаюканный тряской и лопотаньем проецируемых новостей, закрыл глаза и очень скоро сам не заметил, как уснул.

И вот уж теперь, подстёгнутая всеми событиями, его прошлая жизнь снилась ему с самого начала. Сон был как будто бы осознанный. Будучи безмолвным наблюдателем, Гораций Алекс наблюдал за своим становлением от самого рождения и до момента смерти.

Он видел себя ребёнком в стране, разрушенной войной, в проигравшей стране.

Вынужденный пойти по военной стезе, видел себя лишившимся всего.

Алекс смотрел, как из робкого творческого мечтателя он превращается в мечтателя решительного, знающего, что за счастье нужно не просто бороться — его нужно брать обеими руками и отталкивать тех, кто хочет его у тебя отобрать.

Алексу снился переворот, в котором он, подорвав грязной бомбой, такой же, какие всё ещё ждали своего часа, бессильное правительство, занял власть в небольшом осколке прежде великой Панславии.

Сон показал возрождение Панславии. Показал марши в честь вождя Горация Алекса, парады. Показал успешные завоевательные войны. Показал, как Панславия вернула утерянное и приросла территориями сверх того.

Алекс видел себя, обещающего людям светлое будущее. Видел себя под развевающимся флагом Панславии. Видел наступления химических войск, выжженные огнём, вытравленные деревни. Видел отравленную землю, на ближайшие века обречённую течь отравленной водой, бесплодную, мёртвую.

Фургончик остановился. Качнувшись, Гораций Алекс ударился головой о стекло и проснулся. Он увидел небольшой изящный коттедж. Он знал, что оформлен он на близкое к президенту лицо, искать вождя здесь и не подумают.

— Тот самый особняк… идём, Рустем.

— Вождь!

Выпрыгнув из машины, уверенным шагом Алекс прошёл ко входу. Внутри горел свет. Они ждали Алекса у входа, выстроившись в живой коридор. Синхронно ударив себя в грудь, все эти мужчины, казавшиеся сейчас Алексу цветом своей нации, достойными гражданами, крикнули:

— Слава вождю!

Точно так же ударив себя в грудь, Алекс зашёл внутрь.

— Рустем. Со мной. Принеси чемодан.

— Слушаюсь, вождь!

Прошлый его ординарец погиб. Уж его-то никто не собирался клонировать. Почему бы Рустему не стать новым? Поднявшись на второй этаж, Алекс зашёл в кабинет резного дуба и хлопнул в ладоши.

Загорелся свет. Включился телевизор, транслируя новостную сводку. Алекс поморщился.

— Переключить.

Ещё одна новостная сводка.

— Переключить.

Включился исторический канал. Алекс хотел было и его тоже сменить, но не смог. В голову ударило, остро кольнуло в мозгу. Транслировалась очередная хроника имени ненавидимого всеми вождя.

Всё то, что Алекс увидел во сне, сейчас он наблюдал на экране телевизора. Всё было то же самое… но гораздо худшее. Более страшное.

Он осел на удобное кресло за своим столом. Экран светился прямо ему в лицо.

Алекс видел себя, обещающего людям светлое будущее. Видел себя под развевающимся флагом Панславии. Видел наступления химических войск, выжженные огнём, вытравленные деревни. Видел отравленную землю, на ближайшие века обречённую течь отравленной водой, бесплодную, мёртвую.

И теперь это не вызывало у него такой хмурой решимости, такого согласия с самим собой. Как никогда раньше Алексу захотелось, чтобы всё это действительно делал не он. Но ведь это действительно делал не он. Или он?

— П…

Он запнулся.

— П-переключить.

Новости. Колонны грузовиков с арестованными из столицы ехали по всей стране, чтобы переполнить ещё больше и так переполненные тюрьмы.

— П…

— Вождь!

В комнату вошёл Рустем с большим кейсом чёрной, похожей на гранит, пластмассы. Дотащив чемодан до стола, Рустем грохнул его на него и услужливо открыл.

Внутри тускло горели лампочки. Светились кнопки. В правом нижнем углу, в защитном чехле, поблескивала торча из углубления небольшая пустотелая игла, как от шприца, — активатор геноключа.

Глядя на страшный механизм, Алекс никак не мог заставить себя что-нибудь сделать. Ни закрыть чемодан, ни активировать геноключ.

— Вождь?

Алекс молчал.

— Вождь!

— А… Да. Слушай… дай сигарету?

Дрожащей рукой Алекс поднёс сигарету к губам и глубоко затянулся.