Данилов. Тульский мастер 2

Я поднимался по лестнице на чердак, руки ещё помнили вес инструмента, в ушах стоял гул цеха, а моё тело хотело лишь тишины и покоя. Но стоило мне войти в свою комнату, как сразу в глаза бросилась новая деталь.

На застеленной кровати, поверх моего грубого одеяла, лежал свёрток из плотной бумаги, перехваченный алой шёлковой лентой.

Я замер на пороге, усталость как рукой сняло, и я сразу осмотрелся по сторонам, хотя в моей «келье» прятаться было определённо негде, да и солдатики сумели бы подать мне знак, а они стояли спокойно и невозмутимо.

Я подошёл и внимательно осмотрел свою находку. Сначала визуально, но упакован он был плотно, аккуратно и очень бережно. От обёртки исходил слабый, но всё ещё чётко слышимый аромат духов, смутно знакомый.

Внутри, в изящном футляре вишнёвого дерева, лежало совершенство. Чертёжные инструменты. Не та дешёвая жесть, что гнулась в руках гимназиста, а изделие оружейника, перенесшего свои навыки на мирный металл. Ножки циркуля, отполированные до зеркального блеска, ловили последний луч заката и превращали его в горячие иглы алого света. Рейсфедеры и кронциркуль с иглами тоньше кончика скальпеля. Лекала из слоновой кости, их кривые были выверены не геометром, а настоящим поэтом, воспевающим безупречность линий. Настоящая мечта для инженера.

К футляру была прикрепленаа записка. Бумага верже, плотная, с лёгкой шероховатостью, которую почувствуешь только подушечками пальцев. Почерк каллиграфический, женский, с завитушками. «Для больших успехов в учёбе. С любовью, тётя Элеонора.»

Читая между строк, я понимал, что семейка родственников осознала рост моего влияния, и теперь, очевидно, старалась «сгладить углы», возникшие при встрече дражайшего племянничка в самом начале. Долго что-то они соображали, что просчитались, теперь надо ещё подумать, давать ли им шанс. Просится на ум ассоциация с отправкой вражеского поезда под откос.

«С любовью». От этих двух слов у меня свело желудок, будто я целиком проглотил кусок льда. Какая неловкая, а от этого ещё более смешная попытка купить мою лояльность и прощение. Не вышло сделать меня зависимым и обязанным, как им ни хотелось, теперь видимо пришла пора лебезить? Даже противно стало.

Внутри поднялась волна ярости, я позволил ей подняться, признал её и так же холодно и методично, затолкал обратно, под слой расчётливого спокойствия. Лицо снова стало маской. Только взгляд, наверное, стал даже более серьёзным, чем у старого переплётчика Афанасия Аристарховича, взвешивающего на невидимых весах ценность знания и риск обладания ими.

Я не стал прятать подарок. Прятать значило признавать его власть и бояться его. Я поставил роскошный футляр в дальний угол стола, к самой стене, развернув его лицом к грубым доскам. Пусть постоит там, в позоре, отвернувшись от мира, как провинившийся школьник.

***

Проснулся я от того, что луч солнца, настырный, как долговой пристав, упёрся мне прямо в веки. Он пробивался сквозь слой пыли на оконном стекле: Раиса, ясное дело, не торопилась наводить здесь чистоту, а у меня на это патологически не хватает времени. В воздухе висели мириады пылинок, неторопливо кружась в этом золотом столбе, ленивые и бесполезные. Тула за окном просыпалась со свойственной ей деловой ворчливостью: где-то далеко скрипела не смазанная ось телеги, с фабричного района уже тянуло едким угольным дымом, а под окном на улице уже орала какая-то торговка, пытаясь всучить сонным прохожим «самую сладкую редьку». Звуки наслаивались друг на друга, создавая привычный гул. Даже уютный, пока не вспомнил, где я и какой сегодня день.

Второй.

Вчера было первое сентября. Вчера я переступил порог Императорского Тульского технического. Вчера снова увидел Меньшикова.

Тело отозвалось на эти мысли ноющей болью, но не физической, а ментальной. День вчерашний пролетел, как безумный вальдшнеп: смазанные лица сокурсников, монотонные голоса престарелых профессоров, сухие, как осенние листья, формулы на доске, запах мела и старого паркета. Потом фабрика, те самые мои полставки, где руки сами находили знакомые рычаги и гаечные ключи. И под занавес кузница, где Гришка отчитывался о доходах, а я проверял магические «сейсмодатчики», устанавливал новые пугачи. Три разных мира за двенадцать часов. Три разных войны на трёх фронтах.

Если так пойдёт и дальше, я либо сойду с ума, либо просто пропущу что-то важное, пока буду бегать, как белка в этом колесе. Времени в сутках не прибавится, значит, нужно резать. Жёстко и без сантиментов. Составлять расписание не как школьник, а как полководец, с учётом логистики, сил противника и точек приложения основных усилий.

Мозг, до этих пор ещё лениво перемалывающий остатки сна, наконец-то включился на полную, и я мысленно снова оказался там, в дверном проёме аудитории. Запах свежевыкрашенной древесины парт, густая тишина перед началом лекции, и он — Аркадий Меньшиков.

Он стоял, прислонившись к косяку, намеренно небрежно, с таким видом, будто это не учебный корпус университета, а его личная терраса. На нём была такая же форма, но сидела она на нём иначе. Уже не как униформа, а как дорогой костюм. Взгляд его, скользнувший по мне, был отнюдь не злым. Злость эмоция простая и понятная, как удар кулаком. А в его глазах была скука. Высокомерная, надменная скука человека, который видит перед собой не противника, а очередную деталь интерьера, которую нужно поставить на место. Даже интересно стало, чем обосновано такое изменение отношения ко мне? Прежней настороженности, граничащей с паникой, я не заметил.

— Данилов, — сказал он, голосом тихим и спокойным, без малейшей нотки вызова. — Добро пожаловать в настоящую жизнь. Здесь важны не твои… фокусы. Здесь важны связи. И репутация. Постарайся не забыть. — И он улыбнулся одними уголками губ.

И самое мерзкое, внутри меня что-то дёрнулось. Не страх. Не ярость. Что-то низменное, животное: желание врезать по этому безупречному лицу, сорвать маску, заставить его кричать, а не говорить шёпотом. Тело шестнадцатилетнего дурака отозвалось на вызов гормонами и дрожью в кончиках пальцев. Но поверх этого, как толстая броня, легло спокойствие сорока прожитых лет и две тонны профессионального цинизма.

— Ох, — подумал я с почти физическим облегчением. — Значит, вот как ты теперь будешь играть, через интриги и свою репутацию. Локации сменились, вместо грязного переулка теперь чистый и светлый коридор университета. Не обрез в руках наёмника, а сплетня, пущенная в нужное ухо. Это, пожалуй, даже интереснее.

Меньшиков в тот момент явно ждал от меня совсем иной реакции: паники, глупой бравады или открытой агрессии. Я же встретил его взгляд также спокойно, наглядно доказывая, что его мнение для меня абсолютно индифферентно.

Он, конечно, и глазом не моргнул. Но скука в его глазах едва заметно сменилась лёгким замешательством. Он просчитал мои возможные ходы, но «вежливая просьба подвинуться» в его список явно не входила. Он молча отошёл, пропуская меня. Я прошёл, чувствуя его взгляд между лопаток, уже не скучающий, а прицельный.

Первая разведка боем на новой карте, которая уже оказалась сложнее, чем я думал.

Сразу же на ум пришло сравнение с Эдиком. Но тот был проблемой простой, как кривой гвоздь. Тупой, сильный, предсказуемый бык. Его мотивы лежали на поверхности: примитивная жажда доминирования, обида на то, что в его вотчине появился чужак.

Сломать было несложно и физически, но я решил сделать это психологически, так вышло даже лучше, осталась только дрожащая оболочка, которая боялась даже моей тени. Прямая угроза нейтрализована простыми методами.

Но вот Меньшиков — это другое. Он больше не станет действовать своими силами, зная, что может снова проиграть. Например, сделает так, что мою курсовую работу признают плагиатом. Что рекомендацию от Бориса Петровича «потеряют». Что на защите диплома все профессора будут смотреть на меня, как на прокажённого.

Осознание этого тихо, но назойливо било по нервам, как капли воды со сталактита по макушке. Старые методы тут не работали.

Нельзя напугать такого сильного игрока одной «Дрожащей тенью». Его не испугаешь фантомами, у него есть своя, куда более влиятельная «нечисть» в кармане.

Значит, тактика меняется кардинально, никаких открытых столкновений. Только учтивость, только соблюдение всех, даже самых дурацких правил. Придётся изучать не только учебники, но и социальный ландшафт: кто кому кем приходится, кто на кого влияет, где проходят настоящие связи власти в этом храме знаний.

Мысль, от которой сначала похолодело внутри, внезапно вызвала усталую улыбку. Да он, по сути, сделал мне одолжение. Он превратил скучную учёбу в сложную, многоходовую операцию. Инженер во мне, тот самый, что когда-то рассчитывал точки напряжения при строительстве мостов, зашевелился с интересом. Рассчитать социальные напряжения, точки приложения давления, слабые швы в репутационной броне противника… Да, это была задача достойного уровня сложности. А такого рода задачи моя стихия.

Что-то слишком долго я предаюсь воспоминаниям и размышлениям. Мысль о новой «задаче» заставила моё молодое тело рывком подняться. Вот только мозг, перегруженный с самого утра стратегиями поведения, забыл послать предупреждение телу. И затылком, со всего маха, я приложился о низкую балку мансарды. Раздался глухой, сочный стук, больше подходящий для удара по спелому арбузу, чем по человеческому черепу.

— Идиот, — процедил я сквозь зубы и потирая макушку, не уточняя, кому именно это было сказано: балке, Меньшикову или самому себе. По черепу расползлась волна жара, сменившись тупой, пульсирующей болью. Идеальное напоминание: в этой войне можно сломать голову не только метафорически. Шестнадцатилетние рефлексы выдавили негромкий стон, который я подавил, закусив губу. Сорокалетний циник внутри ехидно хмыкнул: «Отличное начало дня, юный полководец».

Боль моментально прочистила сознание, стерев оттуда абстрактные размышления. Цели на день должны быть такими же конкретными и осязаемыми, как эта злосчастная балка, будь она неладна.

Итак, первый момент — сегодня я не просто студент. Я тайный топограф условно враждебной территории. Нужно заметить и зафиксировать всё, что увижу: кто с кем разговаривает до лекции, кто переглядывается, кто сидит отдельно. Составить наглядную карту социальных связей, одним словом.

Второе, и не менее главное, преподаватели. Следует получше присмотреться к каждому, и, пожалуй, сразу решить, на что из предметов сделать особый упор. Моих текущих знаний хватает за глаза по целому ряду направлений — законы физики в этом мире аналогичны, а значит много времени на эти дисциплину лучше не тратить — его и так совсем нет. Значит, продолжаем ускоренно анализировать учебное расписание.

И, наконец, третий пункт моего плана (а много их быть и не должно) поиск точек опоры. Для этого стоит присмотреться к моим собратьям по учёбе, чем чёрт не шутит?

Боль в затылке немного утихла, но поднывать не прекращало. Я потёр шишку, оценив её размер. М-да, приличная. Значит будет лишним напоминаем мне, дескать, всегда следует думать головой.

— Так, — пробормотал я, глядя на пыльный луч солнышка, в котором уже не было ничего поэтичного. — Поехали.

И, оттолкнувшись от кровати, пошёл умываться. Пора было смыть с лица следы сна и придать лицу нужное выражение. Маски, везде одни маски, миры меняются, но люди остаются такими же. Но эти мысли я отправил в далекие уголки — заниматься подобным анализом у меня не было ни времени, ни сил.

Холодная вода из жестяного кувшина обожгла лицо, зато моментально освежила, особенно те две струйки, что пробрались прямиком мне за шиворот. Из небольшого зеркальца на меня смотрел парень с мокрыми, светлыми прядями на лбу и слишком спокойными для своих шестнадцати лет глазами. В них читалась усталая решимость водолаза, которому предстоит очередное погружение в мутные воды. Лицо — маска, но вот глаза… глаза всегда сдадут с потрохами. Придётся чаще смотреть в пол, что ли.

Оделся я по-армейски быстро, и поймал себя на мысли, что мне определенно нравится эта «униформа». Да, отдаёт немного казёнщиной, зато студенты в университете кажутся единым целым.

Остался последний ритуал, я протянул руку к полке, в глубине которой стояли двое: мои верные и преданные оловянные солдатики, мои первые големы в этом мире, начальная точка отсчёта армии моих созданий.

— Дежурство продлевается, — прошептал я, почти не двигая губами. — Никого не пускать. — В ответ по полке пробежала лёгкая, звенящая дрожь. Не магия в её активной фазе, а лишь отзвук, эхо установленной связи. Мои молчаливые часовые подтвердили готовность.

Я кинул последний взгляд на моё узкое окошко: внизу уже кипела улица, а где-то за спиной города, в Собачьем переулке, дымилась моя кузница, моя крепость. В пустом желудке гулко заурчало, а позавтракать дома я не успеваю, надо успеть заскочить в булочную перед началом учёбы.

Внезапно в дверь комнаты постучали. Стук был резкий, отрывистый, пожалуй, лишённый даже намёка на учтивость. Не успел я этому удивиться, как за дверью заговорили.

— Алексей… — голос Раисы, обычно такой противный, оборвался на полуслове. Послышалась пауза, в которой явственно угадывалось сдавленное кряхтение и борьба с собой. Потом она прочистила горло и выдавила наружу, будто слова были осколками стекла, — Алексей Митрофанович. Вас Вячеслав Иванович к завтраку просят. В столовую.

Тишина повисла, а я стоял, прислушиваясь к отзвукам этой фразы в своей голове.

Алексей Митрофанович, каково? По имени-отчеству завеличала.

Из уст Раисы, которая по одной ей известной причине меня, мягко говоря, недолюбливала это было не простой любезностью, а полной капитуляцией. Белым флагом, выброшенным из окна осаждённой крепости. Вячеслав Иванович «просил». Не приказывал через слуг, а, пусть и формально холодно, но просил.

Любопытно, что бы это значило? Может дядя получил весточку от отца, и мой старик собрался неожиданно в гости? На него непохоже, он всегда считал, что удел мужчины самому стойко преодолевать все лишения и жизненные сложности. Отчасти поэтому я бы никогда ему не сообщил о поведении его двоюродного братца, и частично из-за этого тот и посмел так себя вести, хоть и недолго.

Нет, вряд ли. А может, ему дошли слухи о моих успехах на фабрике и в кузнице? Как-никак, а самому Новикову помог. Или это просто новая тактика — сменить кнут на пряник, чтобы усыпить бдительность. Да, и не важно. Важен факт: они признали, что я больше не мусор под их порогом. Я стал… переменной, с которой им приходится считаться.

— Передай Вячеславу Ивановичу, что я сейчас буду, — медленно произнёс я, стараясь, чтобы голос был максимально безэмоциональным. Пусть гадают, что у меня на уме.

Я остался в комнате ещё на пару минут, поправил одежду, волосы, улыбнулся сам себе в отражение, натянул дежурную маску холодной учтивости, и неспешно вышел из комнаты. Лёгкое прикосновение к замку, небольшое давление магией на него, и, вуаля, дверь теперь не откроется никаким ключом. И почему я только сейчас об этом догадался. Правы были местные мудрецы, задним умом все крепки.

В коридоре было уже пусто, Раисы и след простыл, но звука шагов я не слышал. На цыпочках унеслась, лисичка-сестричка, после выполнения неприятной для неё миссии. А жаль, будет любопытно ей в глаза теперь взглянуть.

Столовая пахла дорогим кофе и свежим воском, которым натёрли паркет. Всё её убранство вовсю голосило гостю, как благополучно в доме, показуха как раз в лучших традициях моего дядюшки.

Помнится, в далёком детстве, я краем уха слышал разговор родителей. Батюшка всё удивлялся, почему двоюродный братец так ему завидует. Равно как и не понимает, почему отец, будучи графского титула, не поехал в столицу, как многие его сверстники, а остался сначала у одра уже умирающего деда, а потом женился и стал обживать то немногое наследство, что ему досталось, преумножая и процветая.

Я на мгновение замер на пороге, вспоминая тот старый подслушанный разговор и наблюдая картину «счастливого» семейства.

Вячеслав Иванович, судя по выражения лица поглощенный нерадостными мыслями, занимал место во главе стола. Элеонора Андреевна, вся в кружевах, с тонкой, как лезвие, улыбкой, разливала чай. Сама, что уже само по себе было удивительно. Эдик сидел, вжав голову в плечи, будто стараясь стать частью спинки стула. Таня, скромная и бледная, помешивала ложечкой в чашке, не поднимая глаз.

Все явно ждали меня. Не как родственника, скорее, как неудобный экспонат, который наконец-то решились выставить в общую витрину.

— Алексей, присаживайся, — голос тёти Элеоноры был приторным, как патока. — Мы решили, что тебе будет удобнее завтракать с семьёй. Теперь ты студент, тебе нужны силы для учёбы.

Я кивнул, отмерил два ровных шага до стула, отодвинул его аккуратно, без скрипа и сел. Спина прямая, руки на коленях.

— Благодарю за приглашение, тётя. Это действительно… удобно. — я невольно усмехнулся, отчего Эдик непроизвольно вздрогнул. — И спасибо за подарок, тётя. — всё также безэмоционально произнёс я. — Очень своевременно.

Я смотрел ей прямо в глаза, когда произносил это. И сразу заметил то мимолетное изменение взгляда, позы, в котором угадывалось, что мой посыл дошёл правильно. Она поняла, что её «любовь» была не принята, а вскрыта, обезврежена и выставлена в самый дальний угол, и комнаты, и моего внутреннего мира. Моя благодарность была не благодарностью, а не более чем лицемерным ответом в духе всего этого семейства. Почти, но Татьяну я давно воспринимал отдельно от остальных Гороховых.

Элеонора Андреевна улыбнулась в ответ, и её улыбка была всё такой же сладкой, выдержанной в идеальных пропорциях светского приличия.

— Не стоит благодарности, Алёшенька. Мы всегда рады поддержать твои устремления.

Тишину нарушал только звон серебряных ложек о фарфор, да чавканье Эдуарда, который старался даже не смотреть в мою сторону. Я ел методично, без аппетита, но и без брезгливости, делая вид, что ничего особенного не происходит.

— Ну как, Алексей, впечатления от университета? — тётя Элеонора снова попыталась нащупать нить разговора.

— Красивое здание, — ответил я, откладывая ложку. — Много студентов, интересные лекции. — И отхлебнул кофе, давая понять, что тема исчерпана.

Её улыбка стала ещё более натянутой. Она ожидала чего угодно, за что можно зацепиться, а получила ответ настолько ограниченный, что не нашлась что сказать мне в ответ.

Мой взгляд скользнул по Эдику. Он не просто избегал смотреть на меня, он, казалось, физически сжимался, стараясь занять меньше места. Его могучие плечи были ссутулены, взгляд намертво прикован к тарелке. Рука, державшая ложку, слегка подрагивала. Он вёл себя скорее как мелкий зверёк, что чует хищника в двух шагах и надеется, что его не заметят. Я и не стал его провоцировать, негоже трогать и без того болезных.

— И форма на тебе сидит… с иголочки, — процедил наконец дядя, не отрываясь от газеты. — Ну да, особенно если вспомнить, во сколько она обошлась.

Комментарий, видимо, был рассчитан на то, чтобы задеть, вызвать чувство вины или услышать оправдания. Я же просто поднял глаза и посмотрел на него.

— Ну, во-первых, обошлась она не Вам, дядя, — ответил я настолько спокойно, насколько мог. — А моему отцу, он лишь передал Вам мои средства на хранение, так сказать. И с подобной оказией я его обязательно попрошу впредь избавить Вас от подобной «ноши». Его сын вырос, и он в этом убедится уже совсем скоро.

Вячеслав Иванович фыркнул, уставился в газету и стал шумно переворачивать страницы. Его щёки слегка порозовели. Вот тебе и милый семейный завтрак, с другой стороны, даже приятно было расставить ещё несколько точек над «и». Я отставил чашку с недопитым кофе и поднялся.

— Позвольте откланяться, занятия начинаются. — Я слегка склонил голову в сторону хозяев, лишь на мгновение задержав взгляд на Татьяне. Её пальцы слегка сжали край салфетки, но лицо осталось непроницаемым. Она поняла мою игру. Умная девочка.

Развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь в столовую притворилась за мной, отсекая запах кофе и закрывая вид этого фальшивого семейного очага.

В коридоре я сделал глубокий вдох. Воздух здесь был всё тем же, но уже не давил. Этот дом больше не был станом врага, который нужно штурмовать. Это был постоялый двор, временная, неудобная, но пока необходимая стоянка.