Дар на крови

Глава 1. Обряд совершеннолетия

Сквозь тонкое стекло окна Мира смотрела, как низкое утреннее солнце ловко выписывает отблески на ритуальном круге перед домом старосты. По утрам Ауренская деревня казалась особенно тихой: лишь щебет птиц и босые шаги женщин, спешащих к колодцу. Сегодня шумели иначе — шёпотом, с оглядкой, с косыми взглядами. Сегодня был её день.

— Готова? — Шёпот мамы, осторожный, как хрупкий фарфор. — Надевай рубаху, я заплету тебе косу.

Мира послушно вышла из-за занавески. Босиком по прохладным доскам до самой середины комнаты. В животе тянуло и ныло — не от страха, а как будто внутри рос огромный, колючий цветок. Вот-вот распустится и разорвёт её изнутри.

В детстве Мира верила, что это просто волнение. Но с каждым годом боль возвращалась, и казалась всё острее.

— Не бойся, — мать поправила рубаху у ворота, обняла дочерью за плечи. — Ты справишься.

Шаги. Хруст снега под сапогами. За стеной собирались мужчины и женщины, говорили о чём-то своём. Мира медленно садилась на табурет, и мать ловко разделила густые волосы на три части, вплетая в косу алую ленту: символ новой жизни.

Зазвучал колокол. В доме вдруг стало слишком тихо.

— Время, — тихо сказала мать.

Мира глубоко вдохнула. Каблуки деревянных сандалий постукивали по доскам, когда она вышла во двор. Воздух был острым, морозным, чужим.

По обе стороны стояли люди. Кто‑то улыбался, кто‑то — прятал взгляд. Подруг у Миры не было: её всегда сторонились, но сегодня почти все выглядели доброжелательно. Почти.

На краю круга стоял деревенский староста — в длинном коричневом плаще, с посохом, расшитым рунами. За ним — храмовая жрица в синем.

— Мира дочь Элины, подойди, — объявил староста.

Она сделала шаг, едва не запнувшись.

— Сегодня твой день. Сегодня ты покинешь детство, чтобы встретить жизнь и выбрать путь.

Жрица возложила ладони на её плечи.

— Отринь страх. Смотри в сердце своё. Что бы ни показал круг — это твоя истина.

Мира кивнула, зажмурила глаза. Руки слегка тряслись. Круг был выложен из гладких черных камней, пронзительно холодных. Она встала в центр, как учили. Вокруг — тишина, словно все выдохнули разом.

Жрица тихо запела. Мира закрыла глаза и в голове словно вспыхнул свет — тёплый, с переливами красного. Перед мысленным взором появилось лицо кузнеца Хора — он улыбался ей с самого утра, желая удачи. Но взгляд вдруг стал тяжелым, внутри Мира что-то дернулось — а вокруг его головы заклубился чёрный дым.

Боль ударила в висок, воздух сделался вязким. Мира попыталась сделать шаг — и не смогла, будто её сковали невидимые путы.

— Она видит! Смотрите, она… — крикнула первая женщина у круга.

Пелена исчезла. Мира пошатнулась, выронила оберег. На неё смотрели десятки глаз, больших и испуганных.

— Чёртово знамение, — выдохнул староста.

— Магия… — пошёл сквозь толпу испуганный шёпот.

Мира не помнила как на деревянных ногах добралась до избы, не помнила как добралась до кровати и то как она неверяще шептала про себя молитвы.

Ночь сменилась утром, словно по мгновению невидимого могущественного существа. В воздухе висел горьковатый запах дыма — с самого утра кто-то жёг прелую листву на окраине деревни. Мира ещё не перестала дрожать после обряда, но старалась держаться прямо: нельзя показать слабость.

В доме было сумрачно. За тонкой стенкой слышались приглушённые голоса. Мать Миры разжигала очаг — она делала всё очень спокойно, будто пыталась этим усмирить собственный страх.

— Выпей, — сказала она, протягивая дочери кружку тёплого молока с душицей. — Это помогает успокоиться. Мне жрица давала, когда я была в твоём возрасте.

Мира чуть сжала горячую кружку, уткнулась носом в парящий венчик. Как хотелось провалиться — исчезнуть, чтобы никто не смог смотреть, угадать, убить одним взглядом.

— Мама… а если они не… — Она не знала, как закончить вопрос.

Мать встряхнула косу и посмотрела прямо.

— Мы должны вести себя тихо. Всё забудется. К завтрашнему утру все начнут толковать о чём-то новом. Так всегда бывает. Главное — не смотреть в глаза и... не вздумай говорить о том, что видела. Ни‑ко‑му. Никогда.

Но сделать вид, что ничего не было, Мира не могла. Перед мысленным взором стояло лицо Хора, окутанное чёрным дымом. Что он скрывает? Была ли это вообще реальность или приступ дурного страха, как бывало в детстве?

Она поставила кружку, узлами сжала руки на коленях. В голове звучала чужая, строгая мелодия обряда — та самая, что жрица напевала ей, касаясь плеча. Но теперь песня пахла бедой, а не очищением.

Мать заметила, как дрожат её пальцы, и быстро накрыла ладонь Миры своей:

— Все будет хорошо, — тихо пообещала она. — Мы всё переживём, как всегда.

Мира вышла во двор, будто по чужому приказу. Воздух здесь был другим — острым, звенящим, как струна на морозе. Она прошла по тропинке между двух огородов, мельком взглянув в сторону реки. На берегу стояли двое мальчишек и что-то жадно обсуждали, кивая в её сторону.

— Смотрите, ведьма вышла, — прошептал кто-то громче, чем хотел.

Мира чуть ускорила шаг, пытаясь спрятать лицо в шерстяном вороте. Но слова уже впились в спину ледяными иглами.

На небольшой площади у колодца стояли женщины. Они прервали разговор, когда увидели Миру, а одна из старух перекрестилась, шепча себе под нос молитву.

— Непростая, видно, девка, — зашептались ещё сильнее. Мира вдруг остановилась.

Хотела было вернуться домой, но остановилась, как прикованная — впервые ощутила это: не столько ужас, сколько едва уловимую злость.

«Я такая, какая есть. Хотите — бойтесь меня, хотите — нет».

По обычаю, после обряда все новоиспечённые взрослые должны были прийти в храм и написать имя в книге жизни, что хранилась у старосты. Мира подошла последней — взяла перо, ощущая десятки взглядов, скользящих по спине.

— Распишись, — велел староста сухо, не глядя ей в глаза.

Как только чернила коснулись жёлтой бумаги, Мира ощутила лёгкое жжение в кончиках пальцев.

— Тебя это не сожжёт, не бойся, — прошептала жрица.

Она хотела было спросить — отчего пальцы дрожат сильнее, чем обычно, но промолчала.

Закончив роспись, Мира поклонилась и повернулась, чтобы уйти. Но не успела пройти и нескольких шагов, как путь ей перегородил Хор, тот самый кузнец.

— Подожди, — сказал он, очень тихо, чтобы никто не услышал. — Ты… что ты видела там, в круге?

Голос его был хриплым, мокрым, будто с него сняли кожу.

Мира посмотрела прямо — в упор, впервые не испугавшись:

— Я не знаю. Это было… как дым. Может, просто тень.

Он не свёл с неё тяжелого взгляда, затем резко повернулся и зашагал прочь, оставив позади облако угольной золы. Из кузницы тянуло гарью.

Дома Мира долго не могла уснуть. В голове крутился обряд, слова матери, лица людей — всё смялось в тревожный клубок. Она несколько раз поднималась к окну, выглядывая в ночь, надеясь увидеть хоть кого-то из прежней простой жизни, но деревня будто вросла в молчание.

В какой-то момент ей почудилось, что за двором кто-то стоит. Женская тень мелькнула у забора. Мира стиснула кулаки — во дворе было пусто, только ветер трепал сизые веревки с бельём.

Незадолго до рассвета мать принесла ей чашку с горячими сушёными ягодами, крепко обняла.

— Всё в порядке, дочка. Всё пройдёт.

Но она не верила ни единому слову.

В этот же час у дома старосты собирались несколько мужчин и худощавая женщина в платке — соседка, что всегда присматривала за всеми.

— Видела я… На ней в круге тень была, да и жрица заметила, — говорила она шёпотом. — Лучше стражу уведомить пораньше, коль беда придёт.

Кто-то кивнул, кто-то развернулся прочь. Староста долго молчал, затем коротко бросил:

— Пусть утро покажет... Но быть беде — это точно.

Утро в деревне началось с суеты: звон посуды, лай собак, хриплый скрип ворот.

Мира проснулась от тяжёлого грохота в дверь. Сердце сбилось, вырвалось в горло.

Мать бросилась в сени, пытаясь остановить пришедших, но их было больше.

Первый стражник, с серым платком на лице, шагнул вперёд:

— Мира дочь Элины, выходи.

Мира встала, собрала волосы и безмолвно прошла в сени.

Снаружи собралась почти вся деревня — кто-то плакал, кто-то шептался, кто-то держал в руках палку, словно собирался ей в любой момент воспользоваться.

Стражник взял Миру за локоть, выдернул на улицу. Мать бросилась к дочери, судорожно вцепилась в руку:

— Она не виновата! Это ошибка!… — Голос её оборвался под усилием ещё двух стражников.

— Всё по закону, — сухо бросил староста.

Миру повели по улице. Она шагала не слыша, как за спиной захлопываются двери, как уличный шёпот становится громче холодного ветра. Впереди слышался рокот далёкого колокола. Мир стал совершенно незнакомым — и от этого ещё страшнее.

Когда конвой стражи вывел Миру за пределы деревни, солнце только начинало золотить запорошённые поля. Она обернулась — мать стояла у порога, губы её шевелились в беззвучной молитве.

Снег громко скрипел под сапогами стражников. До самого леса дорогу окружали заиндевевшие поля и унылые холмы. Мира шла среди ещё двух арестованных — старого нищего и рыжеволосой девчонки по имени Даня, из соседней деревни. Никто не говорил ни слова.

Стражник, ведущий их, был молчалив, но опасен: в голосе — камень, в походке — привычный жестокий ритм. Он то и дело оглядывал пленников, а в глазах у него раз за разом вспыхивала скучная злость, будто он вовсе не человек, а слуга закона без права на жалость.

Время тянулось, как растёкшийся мёд. Лес впереди темнел — будто ворота в иной мир, где мучительно боишься не только за себя, но и за тех, кто помнит о тебе.

Внезапно Мира услышала за спиной тихий сдавленный всхлип. Даня украдкой вытирала глаза рукавом, и Мира невольно ощутила укол: казалось бы, им обоим страшно, но каждая была совершенно одна.

— Почему ты здесь? — тихо, почти шепотом, спросила она.

Даня едва заметно вздрогнула.

— Сказали, я говорю с тенями. В доме часто слышали шёпот…

Мира кивнула. А про себя подумала: проклятые деревенские слухи. Всем всего боятся — особенно того, чего не понимают.

Конвой углубился под угрозу тёмных ветвей. Остановились лишь к вечеру, у старого разваленного моста. Стражники развели костёр, но пленников держали в стороне — на ветру, как чужаков.

Один из мужчин подошёл ближе. Мира оценила: это был не местный — слишком молчаливый, слишком чужой, с потрескавшимися руками.

— Не вздумай зевать лишнего, — процедил он, — спать будем поочерёдно. Кто дернётся — мигом в цепи. В этот миг вокруг костра начались тени. Лес перемигивался скрипом снега, старыми песнями воронья. Мира притихла под своей накидкой, спасаясь от холода в воспоминаниях о доме: мамины пирожки, смех за окном, запах свежевыпеченного хлеба — всё, что теперь было где-то за прозрачной стеной.

Ночью её разбудил странный звон — пожалуй, даже не звон, а ощущение: будто чья-то рука мягко провела по волосам, как мать в детстве. Мира открыла глаза: вокруг темнота, лишь далёкие отблески костра да чёрные силуэты леса. Где‑то завыла лиса. Арестованные рядом спали, а стражники глухо переговаривались между собой на другом конце лагеря.

Из темноты, по тропе между соснами, вдруг послышались шаги. Медленные, уверенные. Мира приподнялась — тело сжалось от тревоги. Первый инстинкт: притвориться спящей. Сердце колотилось, словно кролик в ловушке. Шаги приближались. Вот показалась тень человека. Потом ещё одна. В следующее мгновение движение стало резким, в воздухе мелькнули два острия. Кто‑то закричал — коротко, зло, в голосе ни капли страха.

Мира смотрела, не в силах закрыть глаза. Всё случилось за секунду: один из стражников вскрикнул, упал, второй попытался выхватить меч — поздно. Со стороны костра послышался крик: — Засада! Но нападающие действовали точно, будто знали, куда бить. В блеклом свете огня мелькнула маска: чёрная, лаковая, на пол-лица, узкие вырезы для глаз. — Быстро, вставай! — кто-то схватил её за плащ. Без раздумий Мира вскочила, заметила мельком: рыжая Даня встала следом, а старика вдруг будто и не было вовсе. Её потащили в чащу. В руке нападающего был кинжал, но движения аккуратные, не грубые — он не убийца, а спаситель, поняла Мира на уровне инстинкта.

— Ты — Мира, дочь Элины? — спросил он коротко, затащив её за широкий дуб.

Она удивлённо кивнула.

— Тогда запомни: я друг. Мы пришли за тобой.

В этот момент лес наполнился шумом погони. С другой стороны, в трёх метрах, Даня сражалась с собственными страхами — кто-то помогал ей, но та явно паниковала. Мира сжала кулак: «Если это конец — будь достойной, не плачь!»

Вскоре битва стихла. Несколько нападавших — теперь уже понятно, что своих, не стражи — окружили её, странно слаженно, как стая ночных зверей. — Быстрее, — шепнула высокая женщина с серебряной прядью. — Город далеко, туда вы не доберётесь. Прикрывайтесь за мной.

— Кто вы такие? — выдохнула Мира.

— Мы те, кто спасает тех, кого вы не способны понять, — коротко ответила женщина. — Ты нужна нам живой. Вопросы будешь задавать потом.

Когда они наконец выбежали из леса и укрылись под низкими скалами, Мира впервые за ночь ощутила — не страх, нет, — а лёгкую, почти запретную надежду: быть может, судьба ей всё ещё улыбается?

В полном изнеможении и почти забвении Мира прислонилась к холодному камню. Глаза сами собой закрывались — за веками усталости, пережитого ужаса, чем-то ниже сердца теплилась лихорадочная искра:

Это только начало. Дальше — новый мир, о котором она не могла и мечтать. Перед тем, как провалиться в сон, Мира услышала над собой шёпот чужака:

— Дар у неё сильнее, чем у всех за десятилетие. Она — ключ. Теперь всё изменится. Где‑то внутри Мира согласилась: да, всё обязательно изменится.

Во сне Миру окутала тьма, девочка не помнила ни значения сна ни то что там происходило: "Почему все происходит во тьме? Почему вечная тьма окутывает все вокруг меня? Что есть такое магия? Почему ОНИ носят маски?"

На утро когда Мира проснулась в ее голове всплыл неразборчивый текст:"*** ** ****** *** ****** **л**я".