Дар Песков

Шум, гам, радостные крики, игра свирелей и обрывки томных, но торжественных песен звучно разливались быстрыми потокам на улицах Сакхтны, Богом забытого городка на границе Внутренней Пустыни, где большую часть года единственным прохожим является пустынный ветер. Впрочем, нам покамест стоит всё же сместить фокус внимания с города на его мрачные окрестности, где уже отчётливо вырисовывалась длинная караванная вереница, без сомнения, идущая малоизвестным путём из Фьеръехона в Нъхтур, только благодаря этому пути по улицам Сакхтна ещё не бегают феньки и шакалы. Караван медленной змеёй приближался к городу, охваченному буйным весельем, понятным всякому, кто был знакомым с азами сарихадунхъорской культуры, ведь сегодня был Рубик — праздник нового года, когда благословенная земля Пятиречья была дана во вечное владение Вифрину и его последователям.

Солнце уже скатывалось огромным диском пожара за скалистые безжизненные просторы, а в безоблачном небе готовились возжечься первые звёзды, когда караван вошёл в предместье. Всюду виднелись бесчисленные шалаши с кострами, подле которых в праздничной суете сновали люди в тёплых походных одеждах, — всё это также происходило в полном соответствии с требованиями праздниками, ведь весьма неплохо напоминать новым поколениям о том, что пережили их предки за то, чтобы они смогли жить в этой стране. Наконец, караван остановился на одной из улиц, менее запруженной по сравнении с другими, ведь здесь не было жилых домов.

Среди скопления людей, животных и груза отчётливо вырисовывался мужчина, лет тридцати, с густой, тщательно ухоженной и высеченной бородой, хозяйственно отдавал приказания прочим караванщикам, лишь кланявшихся ему в ответ и убегавших исполнять данные им поручения. Молодым человеком и начальником каравана был Иосий — единственный сын влиятельного фьеръехонского купца, Серпигунта, сделавшего состояние на торговле самоцветами. Иосий не обладал такой же сильной хваткой, как у отца, однако же тоже не был лишён деловой жилки. Поскольку Луарсаб уже чувствовал себя в летах преклонных, то он начал готовить Иосию себе в замену, а с тем и назначил его водить караваны по Сарихадунъору, ибо тот, кто не водил на своём веку караван, не достоин стать сопричастным чести купца.

Отдав приказание найти прибежище и корм для верблюдов, Иосий вместе с тем взял одного крепкого самца с собой.

—Ахав! — он окрикнул караванщика, почтенные седины которого блестели на фоне грубой мешковатой дорожной одежды. — Ахав, возьми верблюда за поводья и иди за мной.

—Куда прикажите идти, мой господин? - вопросил Ахав, переняв управление над верблюдом, выказывавшем полное равнодушие к своей судьбе.

—В местный храм. Нужно принести жертву Хершуну для удачного путешествия и большого барыша. К тому же, сегодня как-никак Рубик, нужно вознести благодарение за прошедший год.

—Что же, веди господин, да будет слово твоё.

И Иосий повёл. К великому облегчению, Сакхтна был столь невелик, что для того, чтобы в нём заблудиться, нужно было высказать необыкновенное мастерство, коим Иосий с Ахавом не отличались. Найдя фахркууа, сарихадунхъорец повелел своим спутникам стать перед пилонами храма, а сам вошёл внутрь. Но он вошёл во двор храма лишь для того, чтобы улицезреть полнейшую пустоту. Неужели никто не пришёл приносить жертвы? Быть того не может. Степенно проведя правой рукой по бороде, Иосий пошёл дальше и зашёл в высокий проём, ведущий в зал посвящённых.

Конечно, для уроженца Фьеръехона, диаманта юга и крупнейшего города страны, основанного ещё самим пророком Вифрином, убранство захолустного фахркууа показалось поистине убогим и жалким. Стены из кирпича-сырца, положенного мокрой связью, стояли без какой-либо облицовки, без привычной поливной глазури и резной керамики, а единственным их украшением были нацарапанные клинописью религиозные письмена, образующие некое подобие восьмиклинного узора. Многочисленные колонны, заполонившие зал непосвящённых, несли сугубо практическую функцию, ибо о эстетизме и думать не приходилось.

Тем не менее, Иосий, обнаружил фахркууа в величайшем оживлении: всюду теснился народ, оживлённо переговаривающий друг с другом и поминутно отвлекающийся на то, чтобы усмирить свою жертву, будь то дикий голубь, курица, петух, свинья или телёнок. В глубине зала, за могучими спинами колонн, терялся в таинственном полумраке, рассевивавым лишь немногочисленными ламповыми светильниками, таился вход в Святилища, где возвышался Святой Трон.

В немом удивлении водя головой, Иосий самым некультурным образом таращил от удивление глаза. Сыну ветхозаветного Фьеръехона было не то что странно, а даже дико наблюдать простой люд, с руками, потрескавшимися от солнца и тяжкой работы, среди стен зала посвящённых, а тем паче с домашней скотиной, оглашавшей священные чертоги хрюканьем, визгом, мычаньем, кудахтаньем и тому подобными звуками природы. Поистине, такой бедлам в храме был настоящим кощунством.

Иосий открыл было уже рот, дабы встать на защиту благочестия, как завеса Святилища отодвинулась и из потьмы торжественно исшёл мужчина, облачённый в длинные белоснежные льняные одежды и окружённый облаком головокружительного благовония. Неровные блики от лампад играли отсветами на его лысом черепе, а босые ноги бесшумно ступали по хладному полу. Это и был жрец.

Весь народ, собравшийся для принесения жертвы, разом издал нечленораздельный вопль радости и волной хлынул к служителю Хершуна. Жрец же, однако, негромко, но властно попросил народ успокоиться и устремил проницательный взор на незнакомое лицо.

— Я вижу, братья, — он говорил ровным, чётким голосом, мёдом вливающимся в уши слушателей, — что среди нас появился странник, и посему я, ничтожный слуга и раб Хершуна, верный сын Вифрина, обязан, согласно священным законам гостеприимства, оказать ему предпочтение. Итак, кто ты, странник и зачем явился в эти священные стены днесь, в сей великий праздник?

—Я Иосий Кашшиль, сын Серпигунта, из Фьеръехона. По завету моего отца веду я караван в пределы Нъхтурские. Пришёл же я в сей фехкруаа для принесения жертвы нашему Небесному Господину Хершуну и его Святому Пророку Вифрину.

Непроницаемое лицо жреца растянулось в благосклонной улыбке, тут же исчезнувшей, как снег а пустыне. Вместо неё слуга Хершуна строго сдвинул брови, немигающие глаза подёрнулись металлическим блеском, обжигая присутствующих, и с укором произнёс:

—Братия, недобро поступили вы, принеся сюда, в этот зал свои жертвы, ибо ввели тем самым в соблазн нашего гостя, а лучше трижды изойти Внутреннюю пустыню вдоль и поперёк, чем стать причиной искушения единоверца. Посему изыдите вон, во двор храма, и ожидайте меня там, покамест я не переговорю с нашим гостем и не изыду к вам.

Без малейшего ропота или признака возмущения вся людская масса мигом отхлынула из зала посвящённых, оставив Иосию и жреца с глаза на глаз.

—Прошу прощение за мою паству, мы, люди глубинки, более просты в обхождении, чем жители славного Фьеръехона, и более неискушенны в тонкостях приличия. Не держите на них зла и отпустите им их грех.

От произнесённых слов Иосии стало немного не по себе, скорее всего потому, что у него возникло смутное ощущение того, что жрец как будто услышал его внутреннее недовольство и возмущение, а когда кто-то вторгается в твою внутреннюю жизнь, то это всегда неприятно.

—Теперь же, странник, — вновь заговорил жрец, оценив наступившее молчание, как знак согласия, — мне бы хотелось узнать, какую жертву ты пожелал принести нашему Небесному Владыке Хершуну и его Возлюбленному Пророку Вифрину, ибо многие люди желают также принести подношение и негоже бысть сверх меры их задерживать в отправлении святого намерения.

—Я приношу жертву за себя и за весь мой караван для вспомоществования в пути и торговле товаром, пусть верблюд, крепкий и сильный, самец в расцвете сил, послужит во славу Небесного Владыки Хершуна и приведёт ко мне его благоволение. — Иосий говорил нарочито медленно и размеренно, растягивая каждое слово, как того требовал этикет священнодействия. Медленно приложив правую руку к сердцу и отвесив полупоклон, что означало полное подтверждение озвученного решения. Он взглянул на жреца, дрогнувшего от свалившегося счастья.

—Да благословит тебя Небесный Владыко, Великий Прядильщик Хершун за принесённый дар, Иосия, сын Луарсаба, и да дарует тебе дар великий, ибо вот, говорю я, снизойдёт на тебя дар свыше, дар, которого ты не ожидал в сердце своём, свершится этой ночью, и получишь ты величайшую милость, кою ты только способен принять. Так будет и так свершится! — Жрец говорил вдохновенным, почти даже иступленным голосом, раскачиваясь ногами взад-вперёд. Завершив благословение сакральной формулой, он быстро поклонился Иосии и поспешно вышел в двор храма, где его с нетерпением ждала преданная паства. Иосий лишь удивлённо глядел ему вослед. Что за странное благословение? Ведь он просил помощи в путешествии и торговле, а не таинственное невесть что, которого он даже не ожидает. Впрочем, в любом случае это лучше, чем ничего, не стоит себе портить себе праздничное настроение из-за этого недоразумения.

Вскоре Иосий со спутниками уже влились буйной ватагой на главные улицы города, где, сообразно традициям Рубика, были выставлены столы, прогибающиеся под тяжестью приготовленных яств. Жители Сахтна радостно встретили пришельцев из пустыни и, наливая песет, - местное пиво из пшеницы, - радушно протягивали чаши с живоносным напитком. К вящему удивлению, кайрос лунных морфитов, остановившийся подле городской черты, также принял участие в торжестве, подчиняясь скорее законам динамики толпы, чем логики, по этой же причине и сарихадунхъорцы не смиряли пришельцев из песков обыкновенными высокомерными взглядами, а принимали их как своих. С сгущением ночи, с каждой новой звездой, возгоравшейся на небосводе, всё шумнее и безудержнее становилось веселье, охватившее затерянный на краю Внутренней Пустыни город. Громче и громче пели свирели, танцы сливались в единый безумный вихрь, в котором терялись расплывчатые руки, ноги головы и иные части тела, быстрее и быстрее лилось из глиняных бочек в рты празднующих песет, обильно орошающий и потрескавшуюся землю.

Голова Иосии шла ходуном от выпитого песета, значительно более крепкого, чем он привык употреблять. Казалось, насмешливая сила окунула его в невидимый водоворот: вокруг кружились яственные столы, летели стаями кувшины с песетом, свирели лихо пританцовывали в воздухе, земля плыла сплошной тарелкой по зыбким пескам.

Неровный блеск масляных светильников и трепепущие языки факелов заметно возросли в размерах и, раскачиваясь, как могучее дерево в ветреную погоду, вдруг расплылись в очертаниях. В следующую секунду, сбежавшие с мест ожившие комки пламени заиграли в догонялки. Когда один комок догонял другой, то он сливался с собратом в единый, более больший комок, с ещё большей скоростью гнавшемся за оставшимися собратьями. С нарастающей скоростью возрастала огненная лавина, кольцами ходившая вокруг Иосии, вырисовывая из себя собой некое живое существо. И вот, перед ним расплылось огромное огненное чудовище с хвостом, могущим сбить звёзды, с головой, способной проглотить весь фахркууа и не подавиться. Два немигающих глаза гневно уставились на опешившего Иосию. Узкие щёлки чудовища сузились и она высунуло пылающий длинный раздвоенный язык, издав громкий, как крик трубы, шипящий звук.

Огненное чудовище разверзло громадную пасть и, грозно шипя, начало приближаться к Иосии, но враз его подхватил лютый северный ветер, кричащий тысячами криков, и понёс в звёздную даль. Ход путешествия был прерван ударом огненного хвоста, сбившего ветер с пути, а вместе с ним и Иосию, камнем полетевшего вниз, но, к великому счастью, между ним и землёй оказалось облако.

Мягко упав в облачную материю, Иосия поднялся и осмотрелся по сторонам. С севера и юга, с востока и запада открывался необыкновенный вид на чёрное, как бездна, ночное небо, усеянное мириадами драгоценных и неповторимых алмазов, таких великолепных, что даже их легендарные фьеръехонские собратья меркли пред ними. Под ним расстилалась вязкая воздушная масса, на которой он стоял, провалившись по колено, до края облака было совсем недалеко. Подойдя ближе к обрыву, он увидел далеко внизу озарённый праздничными огнями городок, отсюда казавшийся совсем игрушечным, а дальше за ним бесплодную и угрюмую пустыню, тянувшуюся бугристыми холмами во все стороны, куда только могло достигнуть око.

Подняв голову вверх, Иосия узрел Мангус и Сектур, прекрасные луны Кеменлада, казавшиеся теперь ещё в тысячу раз прелестнее, чем прежде. Но что это? Сектур дрогнула и, издав томный вздох, медленно сошла с положенного ей места, отделяясь от старшей сестры и приближаясь к опешившему Иосии. Всмотревшись, он увидел уже не луну, а гигантскую деву, красота которой была поистине божественной. Прекрасная дева шествовала по водопаду из жидкого серебра, обрывающегося миллионом брызг подле его облака, и, когда она уже вплотную подступила к тёмному обрыву, то как ни в чём не бывало направилась к Иосии по воздуху.

Сарихадунъорец молчал, сражённый наповал красотой девы: никогда до этого он и не подозревал, что в Кеменладе может существовать подобная красота, слепящая очи и разум. Каковы же были его чувства, когда прекрасная маленькая ножка, словно источенная из мрамора гениальным скульптором, ступила на его облако. Чувства и рассудок Иосии помутились, но он уже не мог этого заметить, заворожённый ликом девы, лицо которой враз осветилось улыбкой. Ручка, нежнее ночного восточного ветра, играющего пальмовыми ветвями, протянулась к нему в доверчивом, и в тоже время и требовательном жесте. В ту минуту ни единая мысль не пустила свои корни в голову сарихадунхъорца, даже мысль о любимой жене не возвысила голоса, всё в нём было пусто и он хотел лишь одного: заполнить эту пустоту неземной красотой незнакомки. Он протянул руку в ответ и его обветренная загрубевшая кожа коснулась её, мягкой, как перина, и белой, как чистейшее молоко. То, что было дальше Иосия уже не понимал, захваченный поглощённый могучим напором экстаза, он был словно в тумане дурманящего благовония, отдающегося жаром по всему телу.

С трудом отворив глаза, Иосия осторожно взялся за голову, будто бы пережившую этой ночью падение с отвесного обрыва. Каждый малейший звук отдавался в ней тысячекратным эхом, а глухая стонущая боль отсекала всякие попытки попытаться снова заснуть. Предавшись всецело мыслям о собственном недомогании Иосия не сразу заметил неладные изменения, произошедшие в его шатре. Он был готов поклясться, что вчера ему приходилось пробиваться сквозь дебри песчаной бури, иначе нельзя было и объяснить нестерпимое жжение глаз, когда он хоть чуть пытался присмотреться к окружению. Наконец, когда зрение с боями было возвращено в более-менее сносное состояние сарихадунхъорец принялся осматривать шатёр. Связка из когтей песчаного крикуна мерно покачивалась в углу шатра, а рядом с ней возвышалась полукругом замысловатая мебель обтекающей формы из пальмовой древесины. Иосия с трудом приподнялся на одной руке. Материя шатра была ярко выраженного бурякового оттенка, а не охрового, вокруг валялись различные безделушки, которых в караване Иосии не было и в помине. Воротив голову на другую сторону, караванщик чуть не вскрикнул от ужаса.

Рядом с ним, укрытая тёплым покрывалом, лежала лунная морфитка, пребывающая в глубоком блаженном сне, по крайней мере, так можно было заключить из её улыбки, растянувшийся на пол-лица. Она в точности воспроизводила облик лунной девы, виденной им во сне.

Наскоро одевшись, Иосий тенью улизнул из проклятого шатра, с фанатичной рьяностью тараторя под нос имя Хершуна и прося у него прощения за содеянное. Золотой диск солнца уже взошёл над понурой пустыней, но не успел ещё раскалить свои топки докрасна, так что свет ещё не нёс с собой того невыносимого жара, которым так прославлены южные страны. Выйдя из шатра, сарихадунхъорец оказался прямо посреди стоянки кайроса лунных морфитов, — куда только стоило ему взглянуть, везде высились разноцветные островерхие шатры вечных странников песков. От неожиданности незадачливый купец согнулся в три погибели, словно от удара: какой страшный позор, переспать, будучи женатым, с лунной морфиткой да ещё и где, посреди кайроса! Только бы никто об этом не узнал, иначе годами добываемая репутация обратится в черенки, жречество подвергнет его суровому наказанию, а отец или откажется от него или просто зарубит саблей, как нечестивца, выкинув тело на съедение шакалам.

Устрашённый собственным видением недалёкого будущего, Иосий твёрдо решил сокрыть случившиеся от всякой живой души, втайне замолив грехи перед Хершуном. С этой целью он накинул капюшон на голову и, зарывшись как можно глубже в одежды, трусцой направился прочь от стоянки. Время суток благоприятствовало побегу Иосии, так как большинство лунных морфитов уже или спало, или отходило ко сну, так что до самой окраины города ему не встретилось ни единой живой души, если не считать стражов кайроса, проплывших мимо него где-то подалёку.

Улицы Сакхтны мало чем отличались от глухой пустыни, окружавшей город. После бурной ночи Рубика, когда неукротимое веселье подчинило горожан своей власти, мало у кого нашлись силы отняться от кровати, а что уж тогда говорить о том, чтобы выйти на улицу. Продвигаясь вдоль утопленных в тиши домов к своей лагерной стоянке, Иосий мимоходом кинул взгляд на скромный фахркууа, возвышающийся на соседнем холме, и события дня прошедшего вырезались в его памяти. «Да благословит тебя Небесный Владыко, Великий Прядильщик Хершун за принесённый дар, Иосия, сын Серпигунта, и да дарует тебе дар великий, ибо вот, говорю я, снизойдёт на тебя дар свыше, дар, которого ты не ожидал в сердце своём, свершится этой ночью, и получишь ты величайшую милость, кою ты только способен принять. Так будет и так свершится!» — таковы были слова местного жреца, вчера они вполне закономерно показались Иосии странными и непонятными, но теперь, после того, что он обнаружил утром, часть смысла стала доходить до сарихадунхъорца. Необходимо было точно выяснить, что именно имел в виду жрец и где же этот обещанный дар, о котором ему столь многоголосно напророчили?

Стремительно пройдя между пилонами, Иосия стремительно забежал в храмовый двор, тщательно проворачивая в мыслях предстоящий разговор, но столь достойное занятие было прервано появлением черноволосого юноши в белом одеянии, верно, служившим при сём святом месте. На вопрос о том, где можно найти жреца, молодой человек лишь покачал головой:

—Наш слуга Хершуна сейчас странствует по близлежащим деревням и селениям, отправляя свои священные обязанности пред лицем Пророка.

Зубы Иосии невольно заскрежетали, но он вовремя это услышал и вооружился следующим вопросом:

—Когда же сей святой муж вернётся к нам?

—Дня через три, а возможно и через неделю, учитывая праздничные события. Все желают принести жертву и поучаствовать в священнодействии, так что это может затянуться достаточно надолго. Простите господин, но вам придётся обождать.

Однако времени обождать решительно не было, так как Иосии необходимо было выдвигаться с караваном в Нъхтур, а не терять драгоценное время в этой несусветной дыре в ожидании возвращения жреца. В конечном счёте, какая разница, что он там говорил о даре? Да и вообще, наверняка он просто пролепетал нечто таинственное не особо задумываясь о содержании, как все жрецы, а затем часть сказанного просто совпала с жизнью. Вполне возможно. Вполне возможно.

Погружённый в судьбоносные рассуждения, Иосия совсем оторвался от бренной реальности, которая дала напомнить о себе лишь тогда, когда он на полном ходу влетел в Ахава, вышедшего из палатки.

—Признаться, не ожидал, что столь скоро тебя найду, — в своей обычной добродушной манере заметил Ахав, поднимаясь с земли и отряхивая походные одежды от пыли. — Я так вижу, утро располагает к религиозным порывам, ведь ты идёшь из храма. Так?

—Верно, — Иосий облизнул губу, стремясь не пересекаться с Ахавом взглядом. — Этой ночью я дурно спал и решил, что, раз сон отвернулся от меня, не будет ничего дурного, если прийти в храм и помолиться о помощи против происков Сакши.

—Да, мы всегда должны быть настороже против происков злых духов, — заключил Ахав и, оставив торчащего столбом Иосию, зашагал прочь. Неожиданно, пройдя шагов двадцать, он остановился и сказал: — К слову, она очень красива.

Ахав говорил не громко, однако беспросветная утренняя тишина и внутренний голос уязвлённой совести Иосии усилил отзвук произнесённых слов до громового раската, от силы которого могла треснуть небесная твердь.

—Кто? — с трудом прохрипел он.

—Она. Ведь ты чуть не зарезал меня, когда я попытался отговорить тебя от уединения с ней.

Сжигаемый чувством раскаяния, Иосий приложил все силы, к великому недовольству своих людей, чтобы этим же вечером караван покинул пределы Сакхтны и отправился в дальнейший путь. Ропот погонщиков, стоны животных, увещевания местных жителей — ничего не могло поколебать его решимость. Ахав поклялся, что ни одна живая душа, непричастная к злополучной истории, про неё не узнает из его уст, и Иосий несколько успокоился, что залатал самую большую брешь в оболочке тайны. К большому огорчению, как будто и так было мало, незадолго до отправления в путь, сарихадунхъорец обнаружил пропажу личного кинжала, изготовленного гротдорскими мастерами, — по всей видимости, он потерял драгоценное оружие где-то посреди стана морфитов. С пропажей пришлось смириться, ибо поход на стоянку кайроса был весьма опасен, подумайте: что может забыть благоверный сарихадунхъорец с хрустальной репутацией посреди шатров подобных созданий?

Когда вереница из загруженных тюками товаров верблюдов, песчаных снесбрунов и прочих пустынных тварей взвалилась на холмистую гряду, окружавшую город с востока, Иосий последний роз окинул взором улицы Секхтура, клеймо его позора, и направился прочь в пустыню, полагая, что оставляет таким образом и свой грех навсегда. Переход каравана к Нъхтуру выдался удачным, — за исключением нескольких мелких стычек с разбойники никаких происшествий не произошло. Прибыв в главное торговое горнило восточного побережья Сарихадунхъора, Иосий с головой погрузился в сбыт товара, обращая его в звонкий металл. Барыш был столь солидным и увесистым, что он подумал о том, что Хершун, верно, не держит на него сильного гнева, ибо в противном случае не стал так милостиво покровительствовать в торговом деле.

Вернувшись назад в родной Фьеръехон, Иосий вспомнил о данных обетах раскаяния и принёс многочисленные жертвы Хершуну за умилостивление греха, возложив вместе с тем на себя жестокий пост, отказавшись от пищи и пития. Каждую свободную от дел минуту купец тратил на слёзные и горячие молитвы, столь преисполненные подлинного раскаяния и горечи, что мало-помалу голос совести был успешно в них утоплен. Позорный инцидент в Секхтуре был изъят, тщательно промыт в солевом растворе, заспиртован и помещён в банку, поставленную подальше от глаз в самый дальний и тёмный угол, где она должна была пылиться до кончины хозяина, а затем вместе с ним успокоиться в чреве земли. Так должно было быть, но так не случилось, ведь не нашлось ещё такого человека, который с полный уверенностью мог заявить о том, что зверь по имени жизнь полностью им приручен.

Одной прохладной октавэльской ночью, когда небо горело неземным светом от множества небесных лампад, подле городского поместья Кашшилей летучей мышью проскользнуло фигура, плотно завёрнутая в льняной плащ. Настойчивый стук дверного молотка заставил привратника отойти от полудрёмы и подойди к дверному окошку. На улице никого не было.

Отворив массивные дубовые двери, сыздавна служившие причиной зависти для соседей, он чуть не споткнулся об массивную плетёную корзину, стоявшую у порога. Нагнувшись, привратник заметил, что в ней кто-то есть: два младенца, мирно лежащие под властью сновидений, а рядом с ними лежал кинжал с затейливой рукоятью и большая глиняная таблица, сплошь испещрённая с обеих сторон клинописными знаками. Мигом сообразив, что происшествие превышает его служебные полномочия, привратник через других слуг вызвал управляющего, Хадриля, который, выслушав рассказ и начав изучение таблицы, прервал чтение на полуслове и заявил, что это дело касается только хозяина.

Когда управляющий зашёл в рабочий кабинет Иосии, последний сидел за длинным столом, заваленным свитками и глиняными табличками, уткнувшись в торговые исчисления. К вящему удивлению купца, Хадриль зашёл к нему не за вопросом по хозяйственной части, а с тем, чтобы поставить прямо перед ним глубокую корзину с двумя спящими младенцами.

—Что всё это значит, Хадриль, к чему ты отвлекаешь меня от дел, да ещё суёшь под нос корзины с детьми?

Вместо ответа управляющий лишь положил на стол глиняную табличку и передал хозяину кинжал, обнаруженный привратником. Один лишь вид оружия заставил Иосия так измениться в лице, будто пред ним предстал Сакши из разверзнутой огненной бездны. Несомненно, это был его кинжал. Тот самый, который он потерял в прошлом году в ночь Рубика, когда шёл с караваном в Нъхтур. Но... быть того не может!

Отослав управляющего, Иосий дрожащими руками взял табличку и спешно принялся за чтение. В таблице говорилось о том, как он познал одну лунную морфитку в ночь Рубика, как она после сего зачала и понесла плод, благополучно разрешившись от бремени через девять месяцев. На свет появилась прекрасная двойня, мальчик и девочка, но, как не любила их мать и как не желала оставить подле себя, по законам её кайроса она должна была отослать их к отцу, как полукровок, зачиненных в союзе с сарихадунхъорцем. Сколь е велика была скорбь, но она подчинилась, передав детей под полную власть отца.

Иосий сидел перед столом, вперив тупой взгляд в потолок, рядом с ним лежала табличка.

Неизвестно, сколько часов он так сидел и сколько ещё мог просидеть, но вдруг один из младенцев открыл глаза и без соблюдения всяких норм приличия заорал во всё горло. Купец, встрепенувшись, взглянул на корзину с детьми и решил, что пора действовать.

Аккуратно взял корзину, Иосий вышел из кабинета и прямиком направился в женскую половину дома, где, как и ожидал, нашёл свою жену, занятую вышиванием. Без лишних предисловий он выложил всё. Всё, что произошло тогда в ночь Рубика, в городе на границе Внутренней Пустыни. Он говорил быстро, но внятно, бегая нервными глазами по стенам комнаты и старательно избегая взгляда жены. Наконец, когда он кончил свой рассказ, то поклялся бородой Вифрина, что сделает в точности то, что она решит, ибо он виновен пред ней и нет никакого оправдания для его грешной головы. Если она решит оставить детей, то так и будет, если она решит избавиться от них, то он отдаст их жрецам на воспитание, а если она пожелает стереть эту страницу его жизни начисто, то он тотчас пойдёт и утопит их в тёмных водах Менфы. Сказав это, Иосий поставил пред ней корзину и, склонив голову, отошёл к двери.

Авира, так звали законную жену Иосии, молча, без единого упрёка выслушала повесть супруга, а затем подошла к корзине и ласково взглянула на малышей.

—Верно, Хершун наслал на тебя проклятие безумия, — сказала она, подходя к мужу, — ибо нет иного объяснения для твоих слов.

Иосия вздрогнул от слов жены, ожидая наихудшего. Но, к удивлению, он почувствовал, как Авира мягко взяла его за руки. Подняв голову, он встретился с ней взглядом.

—Верно, безумие овладело тобой, — повторила она, — ведь кто может в трезвом уме предложит утопление собственных детей, неповинных ни в чём дурном? Слушай меня муж мой, и да будет по словам твоим, как ты клялся: дети эти да будут детьми моими сегодня, завтра и всегда, и да буду я матерью их сегодня, завтра и всегда, говорю это я, муж мой, пред лицом твоим и пред лицом Хершуна, он наложил на меня бесплодие и он снял его с меня.

Как не велика была радость Иосии после разговора с женой, но вместе с тем ему пришлось собраться с силами для решения новой проблемы. Несмотря на то, что Авира произнесла слова ритуального признания детей, необходимо было теперь обезопасить семью от позора, ведь кто мог поверить в то, что от союза двух чистокровных людей могли возникнуть дети с длинными ушами и белой кожей? А что вообще сделает с ними обоими его отец, Серпигунт, когда прознает об этой истории? Слава Хершуну, что он сейчас на другом конце Кеменладе, в Хобсбурге, договаривается о прямых поставках древесины в обход грабительского посредничества Алаоты. Но вот, полгода или год и он всё равно вернётся, а здесь его ожидают длинноухие дети, цвет тела объяснить ещё можно, а вот уши... Проклятые уши. Нужно что-то придумать, иначе он в ярости убьёт всех без разбора.

Семейство Кашшилей было широко известно среди жреческих кругов города благодаря своей щедрой благотворительной деятельности и истовому благочестию, — во многих фахркууа служили их друзья, делавшие многочисленные знаки внимания богатым покровителям. Теперь же, когда Иосия лихорадочно бился в поисках решения щекотливого вопроса, один из его знакомых жрецов, отличный полным отсутствием болтливости, предложил воспользоваться услугами Скульпторов — так назывались слуги Хершуна, служащие в шевруиесе Нашциль, вдали от людского гомона и треволнений мира. Скульпторы получили свой громкий титул благодаря дару изменения человеческого тела, в чём многие видели несомненный знак их святости; жрец знал Скульпторов лично и мог упросить их помочь Иосии, хоть они и не любили покидать уединения на вершине шевруиеса.

Три человека, сплошь закутанные в непроницаемые длинные шерстяные плащи, стремительно текли по извилистым улочкам и закоулкам Фьеръехона, пробираясь сквозь кромешную тьму без единого фонаря словно при дневном свете. Минув очередной поворот они вышли на широкую улицу и перед ними на фоне неба вырезались зубцы поместья Кашшилей.

Одна из фигур отделилась от своих спутников и, приблизившись к входной двери, постучала заранее условленным образом. Дверь отворилась и все трое скрылись в недрах поместья. Иосий повёл Скульпторов в комнату, где лежали младенцы, засыпав по ходу дела жрецов ворохом вопросов, на которые те ответили лишь глухим молчанием — ни единая жилка на их измождённых морщинистых лицах не дрогнула и нельзя было понять, услышали ли они его вообще или нет. Жрецы, так и не издав ни единого звука, зашли в команту с младенцами, оставив Иосию с Авирой в тягостном ожидании. Только бы жрец их не обманул и эти люди не оказались шарлатанми, иначе Авира не выдержит нового удара.

Беспокойно бродил купец по коридору, ежеминутно кидая взгляды на закрытую дверь, из-за которой слышалось приглушённое утробное пение и веяло тонким духом фимиама. Наконец дело было свершено, Скульпторы костей вышли к хозяевам поместья, неся на руках младенцев. Иосий первый кинулся к детям и не смог заглушить радостный вопль, ворвавшийся из его груди: уши детей были в точности такими же, как и у него! В эту секунду он был готов упасть на колени и облобызать подол одеяний своих спасителей, но те остудили его пыл, холодно протянув открытую ладонь вперёд. Купец, несколько смущённый, вложил в открытую ладонь ближайшего к нему жреца увесистый мешочек, после чего все трое в молчаливом согласии навсегда покинули его дом.

С тех пор ни у кого не возникали сомнения в истинного родословной Ахендри Иеровоама, так назвали мальчика, и Урамиды Кашшилей. Сердце Иосии со временем окончательно успокоилось и он уже во второй раз похоронил памятную интрижку в Секхтуре, осознав, наблюдая за детьми, что же именно имел жрец под великими дарами. На сей раз банка была больше прежней и запрятана уже не в тёмный угол, а в чулан под замок, и казалось, что тайна теперь похоронена на веки вечные. Но...