Даренка возвращается

С той самой поры еще пол лета пролетело и стала Даренка все чаще задумываться, да замысливать - станет бывало полы натирать, да так и замрет, а то и с ведром полным воды затаится, да так и стоит. Старая ведьма только головой покачает, из рук тряпку, либо ведро вынет да и доделывает сама.

- Сама не своя ты, Даренушка, - завела как то разговор старая в один из вечеров, - что за думу думаешь? А может я подсоблю?

- Да, вот, стали мне сны приходить, да мысли одолевают: а как там мои матушка с тятюшкой, да сестрицы с братиками. Все ли у них хорошо, все ли в порядке. Да все боюсь, помнят ли они меня?

Покачала головой старая ведьма, да тихо вздохнула.

С утра у Даренки пыталось все вывалиться из рук, но она проворно подхватила ковш, которым поливала себе при умывании. Еще чуть-чуть и он выскользнул бы из мокрых рук. И кота вовремя сумела ногой отодвинуть, доставая тяжелый горшок каши из печи. Да, поскрипывающую полку умудрилась подхватить, когда она намеревалась рухнуть на пол. И только было собралась ее приладить обратно к стене, как в дом вошел Ванятка.

- Здравы будьте хозяюшки!

- Ой! И ты, Ванятка, здрав будь!

Обрадованно воскликнула Даренка, да прислонив полку к стене, кинулась обнимать гостя.

Завершив утреннюю трапезу, отправились они на свое любимое место - под окном на завалинку.

Ванятка почистил трубку, постучал ею об колено, да вытащив из кармана кисет, набил ее терпким табаком.

Затянулся, да вдруг спросил:

- Ты поди уже собралась?

Даренка немного помолчала, а потом тихо сказала:

- Да, уже почти собралась, - и вдруг смущаясь выпалила, - понимаешь, тянет меня. Сердце говорит: “иди, Даренка, ты нужна там!”

- Так и иди Даренка, - улыбаясь сказал Ванятка, - мы всегда будем рядом в сердце то твоем, будем оберегать, да поможем еже ли что.

- Благодарствую, - только и смогла вымолвить девица.

- Ну и когда пойдешь?

- До рассвета, покуда прохладно, выдвинусь.

- Вот и хорошо.

Ванятка кивнул и увлекся своими мыслями. Даренка еще чуток посидела, да и пошла, собирать свой нехитрый скарб.

Поутру, только-только небо стало светлеть, старуха с Ваняткой вышли провожать младую ведьму.

Ванятка на дорожку сыпанул крупы, чтоб дорога была легкая, поклонился да и ушел в лес - восвояси. Только ветви захрустели от большой туши лося.

Старуха, повязала плат ей на голову, чтоб в дороге солнце не напекло, да обняла крепко. Постояли они так, да разошлись. Старая ведьма вернулась в свою избу, а молодая пошла по своей дороге.

Вот тропка, почти заросшая, вот ельник, выросший из младых елочек. Шла ведомая своей путевой нитью, да воспоминаниями.

Первое, что бросилось в глаза - это поросшая тонкими березками земля, в том месте, где должна была стоять мельница. Даренка проходя по новому мосту, даже забыла оглядеть его - кинулась почти бегом к юной рощице. И только пройдясь по ней, она увидала, что скрывают тонкие деревца. Искалеченные черным пожаром остатки самой мельницы. А подойдя близко к воде, она и завалившееся колесо увидала, наполовину заросшее илом, да покореженное черными метками огня.

Выйдя из березняка, она поспешила в горку. С вершины была видна крыша избы утопающей в зелени. Сердечко Даренки стало успокаиваться.

Толкнула калитку в покосившемся заборе, да услыхала, как в доме, кто-то тоненьким голосочком выводил песню. Прошла по знакомой дорожке, тихонечко потянула дверь в сени. Родной с детства запах. Слезы навернулись на глаза. Скрипнула дверью в горницу. Молодая девушка сидела перед окошком вышивала, да пела тоненьким голоском грустную песню. Услышав, что кто-то вошел, она подняла голову и посмотрела на Даренку.

- Аленка? - промолвила Даренка, увидав, знакомые с детства голубые глаза. Да и, не смотря на то, что малышка была пухленька, да маленька черты лица очень походили на малютку Аленку.

- Доброго дня, да я Аленка, а вы кто! - поднялась девушка со своего места.

И вдруг остановилась, вглядываясь в незваную гостью.

- Дарена? - еще внимательней посмотрела и вдруг обрадованно кинулась и сжала в объятьях крича ей почти в самое ухо, - Дареночка! Сестренка! Как хорошо, что ты жива и нашлась! Наконец-то!

Они еще долго стояли, обнявшись, обе всплакнули.

Чуть позже, за горячим чаем Аленка поведала, что в утро, когда Даренка пропала, случилось много всего неприятного.

Искали ее всей деревней. Весь лес исходили, всю реку граблями прошлись. Решили, что утонула, да легкое тело течением унесло. Только к зиме матушка с тятюшкой смирились.

Мельник затаил обиду - решил, что это Маланья, Даренкина названная матушка, от него спрятала девчушку. Да и поначалу наказал женушке своей - Любаве, хлеб не подавать: пущай говорит, сами пекут, коли пожадничали работницу. А потом и вовсе, расторгли помолвку Парашкину с сыном. А когда вдруг, ночью мельница загорелась, так вообще обвинили в поджоге. Да, только вся деревня вступилась за их семью. Рассвирепел мельник, да и, плюнув, подхватил жену, да сына, да и ушел из деревни вовсе. В соседний город подались, говорят, что открыли с женой харчевню. Но кто-то из местных попытались там столоваться, так отказал и выгнал.

Парашка недолго в девках просидела, хотя первое время плакала. Прошло лето, и по осени к ней, из деревни за рекой, посватался кузнец. Огромный, сильный, да только старый. Поначалу было, тятенька отказать хотел, да вдруг Парашка влюбилась. Кузнец ей такой чудный подарок подарил, прямо диво дивное: цветок, красоты невиданной: лепестков, что в луке чешуек, да только не внутри, а наружу все. А самое главное – кованный - из железа! Весь вечер Парашка любовалась, да пальчиками гладила. А кузнец ей сказывал о странах, где видал такой цвет. Почти до самой ночи у нас под оконцем они сидели, пока тятенька их не разогнал. А поутру Парашка, красная, что твоя свекла, тятечке сказала, что согласна идти замуж за кузнеца.

- Свадьбу справили знатную! Со стороны жениха все огромные, ладные, а рукодельные! Матушке с тятюшкой, такие тулупы справили из овчины - загляденье! Легкие, теплые. Рукой по шкуре проводишь - нежный бархат. А мех прям ласковый, словно кошку гладишь. И мне полушубочек справили, я теперича самая нарядная по зиме!

Аленушка вскочила, метнулась к большому сундуку, скинула с него покрывало домотканое, порылась и достала нечто пушистое. Подбежала к сестрице названной, накинула на плечи и весело смеясь, давай крутиться, да плечиками водить. Ну, точно барыня!

Даренка развеселись, рассмеялась да и подошла ближе, поглядеть, что за чудо такое – полушубок.

На Аленке и вправду чудо – словно большой зверь обнимал плечи сестренки – легкий, нежный, ласковый мех, а изнутри мягонькая шкурка. И подбита снизу парчой, что раньше Даренка у младой княжны видала. Ткань крепкая, но мягкая и красы удивительной – ниточка к ниточке и блестит, аж светится, что лучи солнышка на небесах.

- Хороша, правда? – Аленка перестав кружиться скинула полушубок и протянула сестренке.

Дарена приняла, постояла чуток, как-будто взвешивая.

- Правда, легкая? – кивая головой и счастливо улыбаясь прощебетала Аленка.

И вправду, шкурка оказалась легкая, да такая приятная, что прям, гладила и гладила руками пушистый мех.

Немного помешкав, Дарена расправила полушубок, тряхнула, оглядела. Вещь была знатная, добротная, а главное – красивая.

- Очень красиво, - похвалила она.

- А теплая какая! – аж, взвизгнув обрадованно, воскликнула сестренка, - я в ней самые морозы, хоть бы чуток озябла.

Даренка улыбнулась, похвалила одежу и вернула счастливице. Та еще немного покружилась с ней и пошла, укладывать ее на место – в сундук.

А сама вспоминала, как колом стояли плохо обработанные шкурки зайцев, да других зверей, что ей удалось в лесу добыть. Как тяжело она их кроила, да сшивала. Хоть и корявая одежа получилась, да все одно зимой спасала ее грея. А когда Ванятка, зимой принес медвежью, так они со старой ведьмой еле-еле с ней справились. Все руки искололи – тяжело толстая шкура протыкалась, пальцы все себе изрезали – тяжело толстая шкура резалась. Да и сама она была тяжелая. Вот спят они, накрывшись ею в самый лютый мороз, а чувство такое, словно тебя камнем придавило. Зато тепло. Не одну зиму они пережили под той тяжелой, но теплой шкурой.

Уложила Аленка свое сокровище, да и вернулась к рассказу.

Ладно живут Парашка с мужем Иваном. Вот матушка поехала их проведать. Одно только - деток у них нет. Старая сватья зло шепчет, что это наказание Маланье, за мельника. Да только матушка шикает на нее и не велит мне ее слушать. Обиду затаила сватья на нас из-за того, что ее сватовство с мельником расстроилось. Да матушка ее перестала в дом пускать.

Слушала Даренка, дивилась. И ведь, как странно все вышло. Даже помыслить она не могла, что ее уход, так обернется. Знала бы, да просто сказала, что уходит. Но поняла, что тяжело было б ей уйти, мала она была. Да, чего уж судить-рядить, как могло все случиться. Уж что случилось, того не миновать.

- А матушкой и тятенька к Парашке поехали? - спросила Даренка.

Сразу погрустнело личико у Аленки, вздохнула она, да еле сдерживая слезы сказала:

- Сначала тятенька обгорел сильно, спасая от пожара мельницу, а потом, когда мельник помолвку разорвал, так вообще слег. И больше встать не мог. Тут у окна и лежал на полатях. Никто его поднять его не мог. Так и жил дальше лежачи. А когда Парашку замуж справил, так тихо, во сне и ушел. У нас сразу свадьба, а следом похороны.

Вздохнула Даренка, да чтоб самой отвлечься, да Аленку отвлечь стала про братцев спрашивать.

Сразу повеселела сестренка:

- Да, эти сорванцы, как были веселыми, да смелыми, так и остались. Степка в городе оженился. Нашел себе девицу, рукодельница, красавица. Вот меня вышивать учить потихонечку. А сама такой красоты невиданной кружева плетет, да самой княгине сарафаны, да душегрейки вышивает. Детишек у них мал мала меньше. Уже пятого народили. И все пацаны одни. Матушка смеется, что Степка целое войско родить собрался. А Петечка дружинник у князя. Служит. Ему еще с десяток лет служить. Большой, важный, да все никак не остепенится. Все басит, что за него брательник старается.

И покраснела Аленка, да столько ласковости в ее глазах стало. Сразу Даренка поняла, что любит она братьев.

Даренка поведала Аленке свой путь. И про лесную хижину, и про ведьму, и про знакомство с семьей князя (немного опуская самые страшные детали), и про помощь людям.

Аленка слушала и с каждым разом ее и так большие глаза распахивались все шире и шире, казалось, что она забыла, как моргать. Ее густые и длинные ресницы почти касались бровей.

Затем наступило полное молчание.

“Вот и все”, - подумала Даренка, и сердце ее сжалось, - “испугается ведьмы и сейчас же выгонит из дома”.

- Так ты все-всем можешь помочь? - тихим шепотом спросила Аленка.

- Конечно всем.

- Даже Парашке?

Даренка сразу поняла, о чем вопрос. И только кивнула.

Аленка подскочила, обняла и, целуя сестренку в щеки и горячо шепча ей:

- Дареночка, миленькая, помоги Парашке! Она совсем извелась!

- Обязательно помогу! - Даренка прижала сестричку к себе и погладила по спине.

- Так поехали! - тут же поспешила она, - Матвеич сегодня в вечор собирался на погост ехать, по жене своей, да меня звал с собой, обещался к Парашке доставить, да я раздумывала. Сейчас, посиди, подожди меня.

И тут же подскочила и стала носиться по избе, словно пытаясь, что то найти. Схватила платок, повязала на голову и уже в дверях обернулась:

- Я до Матвеича сбегаю, предупрежу его, только ты не пропадай больше! Ладно?

- Не пропаду, Аленушка, не пропаду!

Пообещала она сестрице, и та счастливо улыбаясь, выбежала на улицу.

Даренка огляделась, все здесь по старому, как она помнила: вот лавки под окном, туточки она и спала. Подошла ближе, села, погладила ладошкой. Вот тот самый сучок темный. В детстве, засыпая она на него смотрела и он все ей казался то лошадиной мордой, то собачьей, а то и вовсе лосем лесным.

И печь беленая родным пахнет, на ней старый дедулечка лежал, а они с Парашкой, да братцами – сорванцами, еще малыми, вечерами к нему на печь лазали, да слушали сказы небывалые, да байки невыдуманные.

Даренка подошла к печке, погладила ее бок, постояла немного и прижалась щекой к холодной кладке. Закрыла глаза. И тут же замелькали детские воспоминания, и тут же по щекам легко и споро заструились щекоча. Вытерла мокрые щеки. Сколько зим она проспала, переживая самые стужи, на ней обнявшись с сестричками. Она прижалась лбом к прохладной печке. Прикрыла глаза. И тут же в голове возникли образы: вот тятюшка разводит прикупленную на ярманке беленку, чтоб обновить бока печки. Становит тяжелое ведро рядом с лавкой и вручает всем по мягкой связке лыка…

За спиной, в сенцах раздались тяжелые шаркающие шаги. Враз замерло сердце в груди. И тут же развернулась встретить гостью глаза в глаза.

- Что, вернулась, проклятая! Как только не стыдно! Бесстыжая! Как в глаза смотреть будешь сестре, да матери названной? Бесстыжие твои глаза!

И полились на Даренку бранные слова.

Да не слушала их она, а смотрела в злые глаза, налитые яростью, да ядом. И только она видела спрятанный в самой глубине страх. Отчаянный страх.

- Зачем вы мельницу подожгли? - тихо, почти шепотом спросила она.

В громком звучании обвинений и злых слов, это прозвучало едва слышно. Но брань тут же смолкла. Тишина в горнице наступила звенящая.

В глазах теперь плескался испуг.

- Ведь они ни чего плохого не сделали. Ну разошлись наши семьи, ну не сбылось стать сыну мельника мужем Парашки. Бывает. Твоя то какая выгода в том? И жечь мельницу зачем было?

Испуг в глазах бывшей свахи сменился отчаяньем.

- Ишь какая! - зло выпалила старуха и замолчала.

Даренка не торопила ее.

И вдруг та заговорила зло, но тихо:

- А думаешь легко было, договориться с мельником, что б мое в грехе рожденное, да умерщвленное дитя не выдал? Думаешь легко было, видеть и знать, что твое дитя, хоть и мертвое в нежить обернули? Думаешь легко было, знать, что его каждый день принуждают тяжелую работу выполнять! И ладно бы использовали его, принуждали, да и еще мне каждый день припоминали.

Она вздохнула и замолчала.

- Чем вы ему платили?

Та прищурила свои злые глаза и, помявшись выплюнула:

- Золотом.

Помолчала, как будто решая продолжать говорить, или с этой наглой пигалицы хватит, но слова сами срывались с языка неудержимым потоком:

- Я потому и сватала одних за других, уж очень семьи девок, боялись без женихов остаться. А где страх, там и звон монет, поживиться есть чем. Это только у Маланьи одна девка на выданьи была, друга слишком мала. Да и мельник очень хотел породниться с именно этой семьей. Я почти и ничего с них не имела. Должна была просто следить, чтоб окромя сына мельникового вокруг нее ни кто не крутился. А с других то я по полной брала. Они у меня вот где все были!

И она потрясла кулаком, показывая, где они все были.

- Чуть расслабятся, так я им: «ох, чтой-то семья жениха раздумывать начала, уж соседи то им говорят, что девка то у вас неумеха, да грязнуля, вон, поди, чугунки у них стоят немытые». И тут же меня обхаживают, уговаривают, мол, наша то лучше всех, похлопочи матушка-сватьюшка, поуговаривай, чтоб нашу то, взяли, да не раздумывали. Тьфу, ты!

Она зло сплюнула, да себе же на кофтан попала. Ладонью растерла, и вдруг заулыбалась, зло и страшно.

- А я им, конечно-конечно, ваша то самая лучшая, самая умелая, эт злые языки. Только надобно доплатить. Как миленькие платили, в девках то дочери стыдно сидеть! А я копеичка к копеечке, рупь к рублю. Да не себе, а ироду этому проклятому! Только месяц нарастать, как тут как тут: «Фекла, время то тянуть долго будешь? Али ждешь, когда народ узнает, как ты дитятко свое, родную кровиночку, токма-токма народив, не обмыв, сразу головой в реку? Мне ведь даже особливо и рассказывать ничего не придется, он сам, едва я его с цепи спущу, от колеса отвяжу, сам, при людях, к тебе явится, маманькой клича». А я что, я платила. Понимала, что он сможет людям его показать, а они тотчас поверят! А тот тоже, нежить нежитью, а рос. Да и сметливый стал. Сначала упираться начал, то колесо медленно крутит, то илу нагнетет, так, что мельница встанет, а то повадился сам отвязываться. Да раз даже ко мне пришел. Перепугал меня, до жути, хорошо ночь на дворе была, люди не увидали. А ирод топерепужался, когда я сыночку то обратно ему привела. Не усек, проглядел, не справился. Я видала, как трясся он от ярости, да от бессилия своего. Понимала, что он уже не совладает с нежитью. А тут ты подвернулась. Ох, как он обрадовался, когда увидал тебя. Враз, почуял, что силы твоей хватит и десяток таких держать. А ты вон. Сбежала. Ирод тут же понял, что след твой простыл, да и чуть было меня не выдал, да я тоже не лаптем щи хлебаю. «Я видала, как Маланья, рыжую в лес уводила, от тебя прятать!» нашептала ему, поклялась. Он и поверил, уж больно не хотел терять мельницу. И так наседал на Маланью, и эдак, а когда понял, что я его обманула, так осерчал. Да я его опередила!

Она счастливо засмеялась, да тут же закашлялась. А потом продолжила:

- На мое счастье сыночек сам пришел ко мне, только цепь перетертая свисала. Уж как он ее одолел я не знаю, да только я сразу поняла, что это тот самый момент, когда я смогу расквитаться с иродом. Я сынка то другой цепью привязала покрепче, чтоб не показался ни кому. А сама в это время бурым маслицем, что вспыхивает мгновенно, да горит жарко, с четырех сторон мельницу облила, да запалила. Повезло мне, что ветер был сильный, враз раздул кострище. Быстро мельница сгорела! А тут еще счастье – ирод Маланью с мужем в поджоге обвинил. А я и рада! Про меня и не вспомнил! А когда народ вступился за твоих, да мельник когда ушел, так я вообще была не в деревне. Мне с сыном надо было проблему решать. Я к старому колдуну подалась, еле довела нежить. Как мучилась пока шли, как сбегал он, как я тащила его чуть не волоком, уж прости, рассказывать не буду. Но шли мы долго. И путь не близкий, да обратно я в сто раз быстрей дошла. Колдун мужик не старый был, только зря старым колдуном кликают, зло встретил нас, да чуть было не отказал. Да я умаслила, сказалась несчастной, да пожаловалась, что злой человек околдовал, да и последние запасы злата отдала. Тот тоже жадным дядькой оказался, но честным колдуном, враз упокоил нежить. А когда я вернулась, мельника с женой и сыном не видать. Даже особливо и рассказывать, как он уходил ни кто и не хотел, а я и рада была лишний раз не спрашивать. Да, только я было к Маланье, пришла, да совестить ее стала, она мне враз от ворот поворот дала. Я то хотела ее дочь сватать за другого, да и чего греха таить – поживиться хотела за ее счет – должна она мне! Но она выгнала меня и в дом не пускала. Но я все равно, ее муженька травкой бессилья опаивала. Пока Маланья со двора, я тут как тут: «ой, горемышный, я вот тебе попить принесла». А он как телок безотказный – пил. Так и лежал поленом бесполезным.

И тут вдруг пошатнулась злыдня, попыталась ухватиться за дверной косяк, да не удержалась и, спотыкаясь, и чуть не падая влетела в горницу. А сзади толкая ее в спину влетела, словно вихрь Аленка. За ней следом вошел Матвеич, а за ним еще пару мужиков деревенских, да староста.

Даренка понимая, что дальше должно случиться кинулась к Аленке и, обняв ее крепко, потянула к окну, да на полати усадила. Примостилась рядом и приобняв держала.

Сваха, все еще спотыкаясь, оперлась о стол и развернулась. А увидав старосту, попыталась сбежать. Да в дверях стояли люди. Матвеич, покачивая головой, придвинул к столу лавку для старосты. Тот сел почти напротив свахи. Та тихо завыла. Звук был протяжный и мерзкий.

Староста, хлопнув по столу ладонью, прикрикнул:

- А ну, прекрати выть!

Враз наступила тишина.

Матвеич снова покачал головой, вздохнул и заговорил:

- Фекла, мы почти все слышали, можешь даже не искать себе оправдания. Люди сейчас посоветуются и решат, как с тобой быть.

В горницу стали заходить люди. У окна раздались шорохи, Даренка привстала и от удивления распахнула рот. Во дворе яблоку негде было упасть. Вся деревня собралась.

- А что тут решать, - пробасил староста, - за то, что постоянно вредила людям, за все годы, что жила у нас и творила зло, пускай княжеская дружина разбирается! Пускай сам князь суд чинит!

Люди одобрительно зашептались.

- Наше дело маленькое, - продолжил староста, - связать и в погреб посадить до приезда дружины. Вот Матвеича и пошлем. Завтра. Вяжи ее ребята.

Кивнул он своим сыновьям. Снова хлопнул по столу и встал.

Сватья запричитала и завыла вновь.

Пока сыновья вязали сопротивляющуюся бабу, он подошел к Аленке:

- Завтра, по пути в город Матвеич вас довезет, а вы с Маланьей вертайтесь, надобно ей ответ перед дружиной держать. Мы подсобим.

Пожевал он ус, потеребил бороду и вдруг сказал:

- Вы уж там осторожней Маланье-то рассказывайте, все, что тут Фекла наговорила. А то не ровен час, повыдергает все старые космы ей за мужа.

Пристально посмотрел на Даренку, хмыкнул, развернулся и вышел из дома. За ним следом, волокли связанную сватью.

Народ еще потоптался, растерянно попрощался, и постепенно все разошлись.

И только когда стихли все голоса, да возле дома наступила тишина, Даренка расслабила объятья.

И вдруг Аленка разразилась громким плачем, развернулась и уткнулась сестре в плечо. А та стала поглаживать по спине, приговаривая:

- Поплачь, поплачь, слезы они все зло и несчастья из души вымоют.

Так и сидели они, обнявшись, пока у Аленки слезы не закончились.

Потом потихоньку приготовили ужин сели за стол и только тогда Аленка смогла рассказать, как она сбегала за Матвеичем. Рассказала ему, что сестра нашлась и тот решил своими глазами глянуть на воскресшую Даренку. Так они и оказались в сенцах позади свахи. А когда услыхали, о чем она рассказывает, то Матвеич шепотом послал Аленку за старостой. Та и побежала.

- Мы со старостой только вошли, как от услышанного у меня волосы на голове от страха зашевелились. Староста послушал, как она рассказывает, как мельницу палила, так и обомлел. Велел тише воды стоять и слушать. Меня от каждого ее слова трясло от ужаса. Когда она рассказывала, как шла к колдуну, у меня спина похолодела. А вот когда она стала про тятечку говорить, я не удержалась. У меня такая злоба поднялась, что я подбежала и в спину толкнула. И испугалась, что, она упадет и умрет, а я не смогу ее еще стукнуть. Так плохо, наверное, говорить, но я такая была злая.

- Ничего, солнышко, она заслужила. Столько зла натворила. Теперь она получит по заслугам.

Даренка очень на это надеялась. И что бы отвлечь от грустных мыслей предложила начать собираться на завтра.

Они с сестричкой стали убирать со стола, мыть посуду. Даренка стала раскладывать посуду по полкам, как наткнулась на старый таз. Простой обычный, да только густо покрытый черной краской изнутри. Она непроизвольно коснулась краски кончиками пальцев. И застыла, чувствуя, как по щекам горячо потекли дорожки слез.

Очнулась она, когда почувствовала, как ласковой рукой ее обнимают. Она обернулась. Аленка тут же встрепенулась и, пряча красные от слез глаза, сказала:

- Нам очень тебя не хватало! Все, пойдем собираться, - тут же деловито пошла в сенцы, - надо матушке ее шаль прихватить, она стала мерзнуть вечерами, а с собой взять, видать забыла. Еще Иван просил в следующий раз, как к ним поедем с собой треснувший ухват прихватить. Обещался его починить. А то без ухвата останемся. А без него никак.

Даренка смотрела, как сестрица деловито собирает все в плетеную широкую корзинку и понимала, как сильно, оказывается, она соскучилась. Слезы сами брызнули из глаз. И спохватившись, наскоро растерев мокрые дорожки по щекам, она ринулась помогать.

Утром, когда за окном раздался звук поскрипывающего колеса и легкий глухой стук копыт утопающих в густой пыли деревенской дороги, у них с сестренкой уже было все собрано. Замок на дверь навесили, калитку закрыли. Закинули нехитрый скарб в телегу, сами уселись рядышком и покатились по большаку.

От автора

Куда только не заведет дорога ...