Дарина

Знаешь, иногда ток времени пугает меня. По сравнению с остальными, я чувствую себя стариком. Мне кажется, что моя жизнь где-то здесь кончилась и теперь мне остаётся только ностальгировать по былым временам. Почему-то мне кажется, что всё – дальше ничего нет. Когда мы выходим покурить у пенька депрессии, завёрнутые в одеяла, сжимая в руках кружки с глинтвейном, знаешь о чём я думаю? Я думаю, что это никогда не повторится. Я представляю, что я из далёкого будущего возвращаюсь сюда. И стоя рядом с Катей и Соней, я представляю, что вернулся в этот вечер спустя десятилетие… Будто это всего лишь моё воспоминание. И мне кажется всё нереальным, сказочным, несуществующим…

– Но если будущего нет, откуда ты возвращаешься? – спрашивает Дарина.

– Хороший вопрос… Знаешь, не то что бы будущего нет совсем. Будущее для меня – это что-то вроде заключения в темнице. Ватная, сырая тьма, из которой я иногда вылезаю в лес воспоминаний. И вот я сейчас будто бы нахожусь в одном из своих воспоминаний, как будто бы всё понарошку, срежиссированно. Но мне тепло здесь.

Мы пьём чёрный чай с мятой и шиповником. Между нами сложились хорошие дружеские отношения и иногда мы позволяем себе поговорить по душам. Почему-то мне казалось, что только я понимал её и мог точно подобрать слова, чтобы приободрить в нужный момент. За окном идёт дождь. Я смотрю на копну рассыпанных ржаных волос, на синяки под глазами, из-за которых всё-таки просвечивает что-то жизнеутверждающее.

Меня преследовало стойкое чувство, что ей никогда не везло. Почему-то я часто слышал истории как некоторые люди, типа Вентера, выходили с ней на конфликты, а преподаватели относились к ней грубо и без уважения. Для меня это до сих пор большая загадка. И почему у неё за двадцать три года никогда не было парня…

– Мы не так часто общаемся, но здорово, что мы встретились, – сказал я. – Я был бы рад проводить больше времени с тобой.

– Это взаимно! Кстати, я была знакома с тобой ещё заочно. Когда ты встречался с Лилей, я была её соседкой… Я болела несколько месяцев и не появлялась в общежитии, а когда вернулась, то нашла твои сушёные яблоки. Лиля сказала: «Это Антона, он мудак, забирай».

– Да, у нас не сложилось. Мы встречались месяц.

– Я в курсе, – улыбнулась Настя. – Я наслышана о твоих качествах от неё.

– Но ведь ты понимаешь, что он сама-то припизднутая была?

– Я шучу. Такое бывает, что люди друг другу не подходят. Кстати, у меня есть задание по психологии, хочешь мне помочь?

– А что нужно делать?

– В общем у нас есть задание по психологии… И… Мог бы ты подробнее рассказать о своём опыте селфхарма? На диктофон. Мне нужно будет собрать анамнез, после чего я сделаю доклад…

– С радостью. Но учти, что у меня не было такого уж опыта.

– Как насчёт вечера? На мухне.

Я согласился. Мы всё ещё были хозяевами этажа, и кухня полностью принадлежала нам.

Я сел на подоконник, на то самое место, где я давал свои легендарные концерты. Дарина села напротив, на деревянный стул.

– Катя не придёт сегодня готовить? – спросил я. По кухне гуляло эхо, здесь было просторно.

– Она уже приготовила. Мы можем начинать. Я может буду иногда задавать уточняющие вопросы, но в целом постарайся быть как можно более честным и беспристрастным. Посмотри на всю свою жизнь со стороны. Какое твоё первое воспоминание?

Наверное, мне было три года. Я качался на прыгунках как перевернулся и сильно ударился головой об пол. Помню, как я заплаканный сижу на диване, а напротив меня молодая мать и отец. Они прикладывают мокрые газеты к лбу. Я вижу выражение на их лицах и мне становится ещё больше страшно, я начинаю плакать сильнее. «Может скорую?» – спрашивает мать. «Не надо скорую», – отвечаю я, хлюпая соплями.

Вообще в детстве я часто плакал. Я плакал в детском саду, я плакал дома. Отец мой очень добрый человек и я не могу поверить в то, что он мог поднять на меня руку. Но у меня чётко отпечаталось воспоминание, как однажды он бил меня ремнём. Ему не понравилось, что я плачу. Я помню, как он одной рукой валит меня на кровать, а я не в силах сопротивляться. Я помню ужасное чувство беззащитности, когда с тебя стягивают штаны. Я начинаю рыдать ещё сильнее, а потом следуют горячие удары.

Мне даже купили «Зайчика». Меня вроде водили куда-то. То ли к психологу, то ли к детскому врачу… Он посоветовал принимать мне странную настойку, которая называлась «Зайчик». От моей плаксивости, видимо.

Бабушка возила меня в детский сад на санках. Я помню, как поднял глаза на гнёзда ворон, висящие на голых деревьях и спросил, что это. «Не трогай их, они выклюют тебе глаза» – сказала бабушка.

Однажды в детском саду, когда мы гуляли мальчишки завели меня за сарай и сказали, что если я раздавлю жука, то у меня исполнится желание, которое я загадаю. Я раздавил жука, а они рассмеялись что это была шутка и теперь мои руки будут пахнуть клопом. Я сказал в ответ: «Зато у меня исполнится желание».

Воспитательница в садике была выпускницей моей бабушки. Я постоянно приходил в сад с цветами и конфетами. Я дарил ей их. Я говорил ей: «подождите, не взрослейте. Я повзрослею и войму вас в жёны». Это было до тех пор, пока воспитательница не сказала бабушке, что она крайне смущена и не хочет продолжения этого.

В садике мужской туалет состоял из двух элементов: взрослого унитаза и дырки рядом. Обычно все справляли нужду во взрослый унитаз (мы ведь не маленькие). Конечно, маленькая жопа не умещалась на большом холодном абажуре и бывало, что мы садились по трое на один унитаз. Или когда кто-нибудь срал, было нормой подойти и спросить: ты не против, если я пописаю, пока ты какаешь. Или вообще не спрашивали, а делали.

Еду нам приносила старого вида Тётя в двух огромных бидонах. Конечно, многие часто говнялись и не хотели есть. Или пить молоко с пенкой! А был паренёк, который эту пенку просто обожал и все отдавали свою пенку ему.

Иногда мы смотрели мультики, которые кто-то приносил. Каких-нибудь телепузиков или что-то вроде этого. Однажды я принёс свой любимый мультик скуби-ду (я обожал собак), но воспитательницы не стали его включать из-за обложки с монстром, гонящимся за главными героями. Я плакал.

Однажды мы проходили знаки «больше», «меньше» или «равно». Воспитательница говорила: представьте себе птичку, которая открывает ротик сторону большего числа (я представил ворону, которая выклёвывала глаза). Потом мы прошли простые операции вроде сложения и вычитания. А потом воспитательницы сказали придумать свои простые примеры и задать их другим ребятам. Кто-то сказал: «на цветочке было 3 бабочки. Из них одна улетела. Сколько бабочек осталось?». Кто-то сказал: «на столе лежал апельсин. К нему положили ещё один. Сколько стало апельсинов на столе?». Я, наблюдавший как отец вечерами играл в первую колду, сказал: «по полю ехало двадцать танков. Три танка подбили. Сколько танков осталось?». Воспитатели были в ахуе. Никто не смог ответить на мой пример. Даже когда меня спросили: «какой ответ?», я его забыл… Ответ, который я старательно высчитывал! Тогда я первый раз в жизни почувствовал, как лицо наливается краской.

Перед новым годом нам устраивали представление. Со снеговиками, дедом морозом и снегурочкой. Конечно же, была ведьма, которую играла моя мама – она работала в доме культуры. Когда она появилась в потрясающем наряде, я встал со стула и закричал: «это не ведьма, это моя мама!».

Интересно, что моё отношение к матери и отцу поменялись со временем. На старших курсах я обожал своего отца и терпеть не мог мать, мы с ней не общались. В детстве всё было иначе: я боялся отца, иногда даже боялся обратить его внимание на себя. Но цеплялся за мать, которая была для меня защитой.

Иногда по ночам, она будила меня и говорила: «Собирайся, папа сильно пьяный, мы идём с тобой ночевать к Бабе Лиде».

Отец любил меня. Он научил меня стрелять и ездить на мотоцикле. Научил блокировать удары и разбирать железо… Он был сборщиком железа, его девиз был «если вещь шатается – то мы её берём». Часто он оставлял мне какие-то странные штуки и набор отвёрток и гаечных ключей, чтобы я их самостоятельно разобрал.

Однажды, я поехал с мамой на море и в нашем плацкарте был сосед – Женя. Отец не смог поехать с нами. Оказалось, что Женя живёт рядом, он стал часто составлять нам компанию. А потом, через несколько дней, я увидел, как мать целуется с Женей на берегу моря. «Никому не говори. Ты же не хочешь, чтобы папа убил маму?».

Помню, как отец сел на корточки, рядом с остановкой и сказал: «нам нужно поговорить. Тебе нужно уехать в другой город, там будет для тебя лучше. В Москву, к Жене». Я первый и последний раз видел, как отец плачет. И я плакал.

«Ты понимаешь, что с ним было жить опасно?» – говорила мать. Когда он выпивал я боялась за нас, он мог сделать всё что угодно. Нам нужно было найти другой вариант, где бы мы были в безопасности.

Я проучился одну четверть в Москве. Они расстались с матерью. Женя её избил, я помню. Каким-то он оказался конченым мудаком. Помню, как он ходил по дому в красных от крови носках, оставляя следы по холодному, красивому полу.

Я вернулся в родной город. Меня часто били в школе. Я не мог постоять за себя и… снова плакал. Все шутки в классе были обо мне. После школы меня уже ждали, чтобы бросить в канаву. Или разбить губу. Или измазать землёй.

Почему-то я позволял людям издеваться надо мной. Или специально иногда выставлял себя дурачком на потеху публике, так как находил в этом какое-то удовлетворение: если другие смеются, значит я делаю всё правильно.

На месте я себя чувствовал только на моей улице: у меня там были хорошие друзья. Я был в своей компании. Нас было человек семь, очень дружных и энергичных. Мы постоянно что-то придумывали… Лазили по заброшкам, любили бегать по полям. Воровали противогазы со старого ЛесХоза… Разжигали огромные костры… Играли в пластилин: у нас было так много пластилина, что мы построили целый пластилиновый мир. У меня были правда хорошие друзья… Я, Лёха, Вольдемар, Полина, Максим…