Дары земли

Дверь отворилась с протяжным скрипом. Таким отвратительным, словно в нем слились все звучания старости: как старости всего одушевленного, так и неодушевленного. Сырой осенний воздух лихо ворвался в помещение вместе с первым шагом рослого визитера в темном, слегка потертом сюртуке с заштопанными карманами. Мужчина почти слышал, как жадно вдыхают уличную свежесть запревшие стены. Если бы усадьба была человеком, она была бы измученной жаждой старухой, позабытой и давно оставленной всем миром. Она бы пила беззубым ртом из чужих ладоней и давилась, искушенная, неспособная остановиться, даже когда вода в ладонях иссякнет.

Так же, как старуха соскучилась по воде, соскучились по новому воздуху и комнаты этого двухэтажного дома с мутными окнами. Слишком долго здесь хранился запах ветхого влажного дерева, пыли, книг и… чего-то еще.

Алкоголя?

Мужчина снял холеный черный цилиндр и неспешно прошел в гостиную. Ночные тени размывал тусклый лунный свет, отчаянно пробивающийся сквозь грязное стекло. Здесь запах спирта становился насыщенней.

Повсюду царил ужасный беспорядок. Разбитая посуда, винные бутылки, огрызки яблок валялись и на полу, и на столе, покрытом скатертью. Когда-то, лет десять назад, она сияла белизной, но теперь ткань была то тут, то там изуродована бурыми пятнами.

— Ну и ну! — хрипло нарушил тишину гость. Он бодро присвистнул, с удивлением осматривая помещение. Ведь усадьба не была заброшена, она была вполне обитаема и обитаема часто.

Наступившую полночь гулко поприветствовал медный звон часов, стоявших в дальнем углу гостиной. Их массивный дубовый корпус, украшенный резными акантовыми листьями и бронзовыми накладками в стиле ампир, изрядно покрыла пыль.

Тонкая, как волосок, трещина с хрустом проступила сквозь оконное стекло, едва мужчина отбросил на него тень, и разошлась асимметричной паутиной к углу рамы. Посетитель тут же замер и скривился, ощутив на себе неприятный осуждающий взгляд со всех сторон. Но кто именно на него смотрел? Казалось, все щели — в стенах, между досками пола, в потолочных балках — пульсировали, превратившись в зрачки обезумевших от неудовлетворения глаз.

Из самых недр отнюдь не прекрасного сердца начала вздыматься тревога. Она росла и густела, как дым, заполоняющий тесное закрытое пространство. Гость почувствовал себя так, словно не оправдал надежд отца или матери… Горечь, разбавляющая панику, сдавила его глотку крепкой хваткой моряка. Однако, мужчина через силу натянул улыбку и сделал еще пару шагов, стремясь отвлечь усомнившийся в себе разум чем-нибудь другим. Например, поваленными стульями. О, как же безобразно с ними поступили! А ведь это ручная работа мастера! Стулья с изящно украшенными спинками делались на заказ в Италии и стоили баснословно дорого.

Подойдя ближе к столу, ночной посетитель заметил упавшую керосиновую лампу. Благо, фитиль был неисправен (сгорел, и никто не удосужился его заменить), иначе был бы пожар. Удивительная удача.

Внезапно носок забрызганного грязью полуботинка уткнулся во что-то твердое. Мужчина присел на корточки, заправив длинные черные волосы за уши, заглянул под стол, и губы его хищно расступились от уха до уха, явив чуть пожелтевшие, но все еще здоровые зубы.

— Петре! Вот бедняга, — вымолвил он без толики сочувствия и не переставая жутко улыбаться. — Mortuus ut mus. Мертвый, как мышь.

Пришедший похлопал лежащий навзничь окоченевший труп по багрово-синюшным щекам, будто подбадривая. Выглядел тот прескверно: раздутое пузо, изрядно затасканный халат с пятнами и густой полузасохшей коркой рвоты на груди. Глаза его напоминали глаза подлежавшей рыбины, смотреть в них было равно тому, чтобы смотреть в пропасть с сухим зыбучим песком.

Рядом с мертвецом валялась недопитая бутылка благородного французского вина, которую тип в сюртуке незамедлительно поднял и поднес к орлиному носу. Он глубоко вдохнул аромат, черты его вмиг озарились блаженством.

— Дрянь в рот не брал никогда. Верно, дружище? — Мужчина встал и легко пнул пухлый живот бедного Петре, но тут же застыл с бутылкой вина перед лицом: жидкость гипнотически колыхалась за темным стеклом, необъяснимо притягивая взгляд. Насыщенные волны влекли, томно сулили непревзойденный вкус… В ушах посетителя зазвучал пронзительный писк, будто нахальный комар пробрался через ушную раковину к самим перепонкам и принялся демонстрировать омерзительнейшую из своих песен. Но именно звон и увлекал мысли, кружил их, направлял к единственному чарующему — это единственное находилось внутри стекольной тары.

Хотелось попробовать насыщенный терпкий нектар. Сделать хотя бы один крохотный глоток. Лишь коснуться кончиком языка.

— Разве ж от капли винной душа сгинет? — неуверенно прошептали тонкие губы. Они так и сохли, пока высокий человек сверлил немигающим взором содержимое бутылки. В голове убедительно шептал глас искушения. Нескрываемо подлый, но такой бархатный и располагающий к себе…

Кадык качнулся в горле — мужчина сглотнул и, стиснув зубы, резко отшвырнул от себя вино. От удара о стену, стекло со звоном разлетелось осколками в разные стороны. В этот миг ему показалось, будто рука незримой сущности отпустила его загривок, при помощи которого прежде пыталась приблизить рот к горлышку.

— Нет. — Сказал это себе посетитель как можно тверже, со злостью.

И усадьба вдруг ответила ему: окно, растрескавшееся невесть почему, распахнулось порывом холодного ветра, и протестующе застучало ставнями. Бледное усталое лицо мужчины поблекло еще страшнее — он принял это за некий знак.

Что-то внезапно обожгло кожу на его шее. Под негодующее шипение пальцы рефлекторно потерли болезненный участок, но, как обычно, не нашли никаких следов.

Как обычно… Как всегда бывало, когда Оно жалило, выражая негодование. На этот раз выбор жильца оказался неудачным: Петре был слишком скучным, слишком замкнутым. Ах, глупый-глупый Джек! Он не угадал… Он не угодил!

Гость старинного дома водрузил цилиндр обратно на голову, став абсолютно серьезным. Он понимал: неуместно расслабляться. Жгучая боль тому напоминание. Впереди ждало много работы, далекая дорога требовала его в неродные края. Туда, где шпили храма Святого Иоанна прорезают низкое северное небо, словно пишущие концы перьев, обмакнутые в чернила времени. Туда, где под вращающимся куполом порядком устаревшей Королевской обсерватории, что стоит на городском валу, до сих пор слышно дыхание ее мертвого гения. Дорога требовала его в город открытий и невысказанных гипотез, где забытые профессора оборачиваются пылью архивов, а громкие песни в трактирах — шрамами на теле и душе.

Но сперва предстояло разобраться с трупом старого Петре… Да так, чтобы не испачкаться его обильной рвотой, застывшей на груди. В конце концов, кто еще наведет здесь порядок?