Das blaue Licht

Сентябрь 2002-го года.
Хельсинки. Финляндия.

Ресторанчик «Сампо» на окраине старого Хельсинки пользовался дурной репутацией, добропорядочные обыватели обходили его стороной. Здесь собиралась шумная бритоголовая молодёжь, гремела сомнительная музыка и реками текло спиртное.

Юрген был уже не в том возрасте, чтобы ночами напролёт отплясывать под «Ландзер» и «Мистрит», но ему нравилось приходить сюда — пропустить стаканчик-другой и насладиться бурлением чужой юности.

Давно отринув прежние взгляды, он так и не смог прижиться в новой реальности — его тяготила дремотная праздность мещанского быта.

Опалённая войною Европа словно бы испугалась собственного величия — потеряла волю к Истории и превратилась в огромное кладбище. Метафизика Гёте заботила европейцев куда меньше, нежели чистота клозетов. Двадцатый век истлел, подобно августу за окном, оставив после себя лишь неряшливо разбросанную по тротуарам листву.

Здесь же, среди беснующихся подростков, ему даже дышалось легче. С ними он как будто забывал о местечковой пошлости окружающего мира.

Несмотря на солидный возраст, Юрген вполне прижился в их среде. Его считали своим и относились с отстранённым почтением, принимая, вероятно, за состарившегося мальчика из Гитлерюгенда, чудом пережившего рубеж веков, что, впрочем, было не слишком далеко от истины.

Нет, он не сжигал евреев в печах, не воевал на фронте и даже не носил эсэсовского мундира. Он занимался наукой, как Гейзенберг, или Мирча Элиаде, потому и отделался всего-то двумя годами в британской оккупационной тюрьме.

Гейзенбергу не удалось обогнать американцев, и ему простили всё. Юргену не простили и той малости, что в Берлине он слыл любимчиком Гимлера. Не найдя к чему придраться, в итоге его отпустили на свободу, но навсегда вычеркнули из науки.

Больше полувека он скитался по миру в поисках нового смысла — страдал и каялся в чужих грехах, пока наконец не понял, что время уходит, а умирать лучше на родине предков.

И вот он здесь — коротает остатки дней под грохот тяжёлого рока и выпивкой заливает тоску.

Однако сегодня особый день. Он пришёл не один, а с дамой — таким же осколком ревущей эпохи, как и он сам. Знали бы здешние завсегдатаи, кто эта бойкая старушка, вмиг разорвали бы на сувениры.

Но едва ли кто-то смотрел в их сторону — копошится старичьё и пускай себе копошится. Недостаток внимания даму ничуть не смущал. Увлечённая беседой, она тоже не замечала окружающих и на чём свет стоит костерила Спилберга.

— Этот засранец думает, что талант режиссёра измеряется литрами слёз, выдавленных из зрителя…

Всё тот же блеск в глазах, те же неуёмная энергия и воля к жизни — всё та же Лени, только постаревшая на семьдесят лет.

Впервые они встретились в тридцать пятом, на приёме у Гимлера, — скромный провинциал и богиня, на которую молилась вся Германия.

— Знакомьтесь, фрау Рифеншталь, — рейхсфюрер протянул им бокалы с шампанским, — это Юрген фон Грёнхаген, специалист по «Калевале». Настоятельно рекомендую! Весьма толковый юноша, вы ещё услышите о нём!

От смущения Юрген был готов провалиться сквозь землю, но стоило их взглядам встретиться, как воздух наполнился альпийской свежестью и где-то совсем рядом ангелы запели хорал.

Больше года продлился их бурный роман. Потом Лени с головой ушла в работу — на берлинских играх она отсняла тысячи метров плёнки и теперь сутками не вылезала из монтажной. Юрген, между тем, отправился в свою злополучную экспедицию. Он до сих пор хорошо помнил, как, прощаясь на вокзале, Лени подарила ему губную гармошку с модным в ту пору названием «OLYMPIA».

— Это тебе оберег, от всех твоих ведьм и колдунов, — пошутила она. — А я назову так свой будущий фильм.

Из экспедиции Юрген вернулся другим человеком — замкнулся, впал в депрессию и некоторое время помышлял свести счёты с жизнью.

А затем началась война.

Их судьбы разошлись на десятилетия, чтобы ближе к финалу вновь пересечься здесь.

— Эти его троекратные повторы рассчитаны на тупых, безмозглых кретинов! — Лени продолжала бушевать. — Как же нужно относиться к своему зрителю, чтобы позволять себе подобное!

Ничуть не изменилась, и годы ей нипочём! Приятно встретиться после долгой разлуки, тем более, если точно знаешь, что эта встреча последняя.

— А правда ли, — внезапно поинтересовался Юрген, — что летом ты сама ныряла с аквалангом?

— Ты меня слушаешь?! — вспылила Лени. — Я ему про Спилберга, а он про акваланг!

— Я тебя слушаю, потому и спросил… В твоём новом фильме…

— Пустое, — она небрежно отмахнулась. — Даже ты бы смог.

Лени надолго замолчала. Спилберга она оставила в покое, а новой темы не возникло. Когда пройдены все рубежи и по тысяче раз всё осмыслено, слова оказываются лишними — можно ведь и без них наслаждаться друг другом.

Стены пестрели плакатами: суровый воин в стальной каске, белокурая девочка с двумя куцыми косичками, горделиво сжимающая древко знамени, — заведение шло на поводу у публики и во всём соответствовало её чаяниям.

— Как тебе здесь? — Юрген прервал молчание. — Нравится?

— Ты меня хотел этим удивить? — её взгляд лениво скользнул из угла в угол. — В андеграунде подобная эстетика выглядит нелепо и беспомощно. Как какой-нибудь лев, который ради пропитания вынужден ловить мышей.

Лени отвернулась к окну и с грустью продолжила:

— Знаешь, в последнее время я всё чаще вспоминаю свой первый фильм. Только он был настоящим. Всё прочее… Откровенные агитки… Поначалу мы шли верным путём, но доверились не тем поводырям, они-то и потащили нас в трясину…

— А «Олимпия»?

— Да брось ты, — Лени скривилась. — Такая же агитка, разве что потоньше остальных.

Спорить не хотелось, да и без толку — у каждого из них было достаточно времени, чтобы осудить себя и покарать. Они молча смотрели в окно, где в предзакатном холодном солнце золотились осенние клёны.

— Хранишь мой подарок? — Лени оживилась и повеселела. — Гармошку… Помнишь?

— Помню…

— Или потерял?

— Нет, не потерял, — Юрген тяжело вздохнул. — Продал. Какому-то русскому матросу. Уже очень давно… Ещё когда жил в Греции…

Он мог бы и соврать, но отчего-то язык не повернулся.

— Продал?! — Лени скорее удивилась, чем обиделась. — Почему?!

— Потому что такие вещи нельзя отдавать даром, а держать её у себя я больше не мог.

Мир потерял равновесие. У Юргена резко потемнело в глазах, а дрожащие руки потянулись в карман за таблетками.

— Ты ничего не знаешь, — продолжил он, немного оклемавшись, — Тогда, в тридцать седьмом, в экспедиции, я встретил женщину… Ведьму… Она всё во мне перевернула вверх дном, а твой подарок превратила в нечто ужасное — наполнила какой-то древней инфернальной магией. За долгие годы я так и не смог с этим разобраться.

— Признавайся, мерзавец, — видя, что творится с Юргеном, Лени пыталась шутить, — ты спал с нею?

— Она была так похожа на тебя, — он улыбнулся, — что я не смог удержаться.

— Правда?! И как же её звали?

Он знал, какой будет реакция, поэтому медлил с ответом — надеялся, что пронесёт и отвечать не придётся вовсе.

— Уже забыл?

— Юнта.

— Как?! — верить Лени отказывалась. — Ты издеваешься?! Это ведь моя героиня!

— Она так представилась, но не думаю, что имя настоящее.

— Невероятно! Неужели уже тогда в финской глуши смотрели мои фильмы?!

— Твои фильмы смотрел я, а она смотрела в меня и видела насквозь. Но дело даже не в этом… Ты ныряешь с аквалангом, я тоже едва ли выгляжу на свои девяносто… Ты думаешь, всё это просто так? Гармошка защищает нас, даже сейчас, когда она уже не при мне. Она стала чем-то вроде кольца Андвари — оберегая нас, она сеет зло вокруг. Я даже предположить боюсь, какую цену мы платим за наше долголетие…

— Ты не преувеличиваешь?

— Ничуть. Однажды я показал гармошку Зиверсу, но тот даже не стал к ней прикасаться. Вернее, попробовал, но одёрнул руку, как от укуса змеи.

— Волли был одержимым. Ещё похлеще старика Адольфа.

— Был, — Юрген кивнул. — Именно поэтому его чувствам можно доверять. Он воспринимал реальность намного острее всех прочих.

— Погоди-ка, — Лени задумалась, — я же видела плёнку, которую вы привезли из экспедиции, Вальтер консультировался у меня… Там какая-то старуха очень неубедительно трясла… этим вашим финским бубном…

— На плёнке другая ведьма. Заурядная сельская знахарка, — Юрген пожал плечами. — Нужно же было что-то предъявить начальству.

— А ты что-нибудь чувствовал рядом с ней?

— С Юнтой?

— Нет, с гармошкой.

— Да, конечно, — от нахлынувших воспоминаний Юргена передёрнуло. — Холод и сырость, запах болотной тины… Как будто бы тебя тянет на дно… Уже затянуло, но тянет всё дальше и дальше… Потом, когда я продал её, почти сразу же отпустило. Хотя, нет… Было однажды, но как-то по-особому… Кажется, в середине восьмидесятых… Целую неделю мне снились кошмары. Парень, вроде меня тогдашнего, в тех же местах и с моей гармошкой… Я понимаю, что он гибнет, пытаюсь докричаться до него, но он не видит меня и не слышит… И самое ужасное в том, что я уверен, — всё это было на самом деле.

— Но ты ведь тогда не погиб… Что же произошло с тобой, расскажешь?

— Это долгая история…

— А мы куда-то торопимся? — с горькой иронией бросила Лени. — По-моему, нам уже очень давно некуда торопиться…