Давай убежим

— Давай убежим.

Геля подошла ко мне, утнулась лбом в мое плечо. Никаких всхлипов, дрожи в голосе, даже глаза совсем сухие, хотя на покрасневших щеках видны дорожки от слез.

А у меня в ушах всё ещё стояли ее вопли и завывания — просто вопли и завывания, без слов. Слова были слышны только мамины.

"Проси прощения! Слышишь!!! Ты вымаливать у меня это прощение должна, ты что, не понимаешь?! Проси немедленно!!! Проси, проси!" — и хлесткие звуки пощёчин. "Ты видишь, до чего ты меня довела!!! Не хотела, видит бог, я этого не хотела!!!! Но с тобой по другом никак!!! Проси прощения!!! Слышишь! Немедленно!”

И дальше всё по второму кругу... И по третьему... Звуки пощёчин... Слезы... Гелькины вопли. Без единого слова.

Я закрывал голову руками, прижимая ладони к ушам, и пытался сосредоточится на угле в тридцать градусов, лежащем напротив гипотенузы. Дано... Требуется узнать... Всё вот это...

Но вместо формул я видел другое.

Дано: орущая мать — одна штука.

Вопящая сестра — одна штука.

Требуется узнать: кто сдастся первым?

— Прости! — Гелькин голос смешивается с маминым криками .

Секунда тишины. “И это всё, да?! За то что ты мать так довела?! Это все?!!!”

— Прости...

Ещё минута тишины.

Ну да, раньше это было "Прости меня, мамочка, прости пожалуйста, я больше не буду, мамочка, милая, прости, прости..."

Но эти времена прошли.

И мама понимает, что продолжения не будет. Поэтому довольствуется хотя бы этой формальной победой. Закрепляя ее фразой:

— Сегодня останешься без ужина. И до конца недели из дома выйдешь только в школу! И только попробуй хоть на минуту опоздать! Будешь делать, как я говорю, поняла?! Все, иди уроки учи!

Хлопает дверь.

Тишина.

Через ещё минуту Геля входит в комнату. Стоит некоторое время, прислонившись спиной к двери.

А потом вот это вот:

— Давай убежим, Витька!

Я выдыхаю:

— Как ты это себе представляешь?

Геля пожимает плечами:

— Как-нибудь. Уедем к тетке в Москву.

— Нужны мы ей больно...

— Мы и тут никому не нужны!

Я опять вздыхаю и смотрю на углы треугольника в тетради.

— Если бы ты не была ей нужна, она бы так не волновалась... Ты же реально сама виновата — уроки два часа назад закончились. А ты где? И трубку не брала...

— Если бы я взяла трубку, то она орать начала, чтоб я домой шла...

— Так ты и так знала, что должна домой идти.

— Так я и шла... Просто... Там новый магазин открылся... И мы с Дашей зашли... На минутку...

— И пропали на два часа... Что в магазине можно два час делать?

— Ну, мы блокнотики смотрели... Разговаривали... Выбирали подарок Катюхе... И не два часа! Мы ещё в раздевалке задержались и шли медленно! Да и что такого?! Даже если и два часа! Я же успеваю уроки учить! И по дому все успеваю! Какой смысл мне тут сидеть? Почему я просто не могу с подругами погулять?!

Как ответить на такой вопрос?

Я снова посмотрел на треугольник. Угол в тридцать градусов, лежащий напротив гипотенузы, назывался "Угол А", но я мысленно дорисовал с обеих сторон от А по букве М, превращая его в угол МАМ.

Фигура расползалась — угол МАМ все увеличивался, превращаясь из острого в тупой, а два других угла, которые я назвал "угол Г" и "угол В", становились все меньше и меньше, острее и острее... И треугольник все больше устремлялся к прямой.

Я быстро провел по глазам, вытирая слезы и возвращая изображению четкость.

— Гель, она просто хочет, чтобы у нас все было хорошо в жизни... Наверное...

— Наверное?! Ты уверен? Если мы все время будем делать только так, как она говорит — все хорошо будет?! А у нее самой что хорошего?! Отец от нее сбежал к тете Вале, бабушка сбежала в могилу!!! Давай тоже сбежим!!!

— В могилу? — горько усмехаюсь я.

— Да и хотя бы!!! Лучше в могилу, чем стать такой, как она!

Я отворачиваясь, инстинктивно прикрывая левой рукой запястье правой, хотя шрамчики там почти уже были не видны.

— Ты просто лучше не спорь с ней. Ну хочет она, чтобы ты что-то сделала или сказала: ну скажи. И все закончится. А ты же нарочно ее злишь... Вот сегодня сказала бы это "прости" сразу — и все. Она бы успокоилась.

Глаза Гельки по-злому сузились.

— Какая же тряпка, Витька! Просто тряпка! Двуличный гад! Ну и живи так!!! Пресмыкайся перед ней! А я не буду! Я все равно сбегу, слышишь? Ненавижу!!! Как , вас всех ненавижу!!! Сбегу!

— Ты сегодня успокоишься, нет?! — мать рванула дверь так, что ручка ударилась о стенку. — Мало того, что довела меня до истерики, сейчас минуты спокойно полежать на даёшь! У меня из-тебя давление зашкаливает! Что за паразитка, а?! Проси прощения, немедленно!!

Я смотрел на треугольник на тетрадной странице. "Провести биссектрису из угла А..." — советовал мне учебник.

И острый грифель карандаша ломался и рвал бумагу, под аккомпанемент криков и воплей.

***

— Витя, мне надо с тобой поговорить, — Алла Леонидовна, Гелькина классная, остановила меня в коридоре. — Ты знаешь, что у твоей сестры может быть двойка в четверти? И что она регулярно прогуливает английский?

Я неопределенно пожал плечами. Я знал, что у Гельки "все плохо", но насколько плохо — мог только догадываться.

— Я хотела с вашей мамой поговорить... Но... Решила, что лучше с тобой сначала.

Это я мог понять. С мамой разговаривать тяжело.

— Я... Посмотрю, что можно сделать...

— Посмотри, пожалуйста. Она ведь в седьмом классе только, а уже совсем неуправляемая становиться... Объясни ей, что если это все будет дальше продолжаться, то придется собирать педсовет... Мать вашу приглашать...

Алла Леонидовна поежилась, словно от холода.

Я тоже поежился...

Гелю я нашёл в школьном дворе, на железных перекладинах "лабиринта", она сидела там в компании трех одноклассников и хохотала над чем-то как безумная. При виде меня замолкла, посмотрела колючим взглядом:

— Чё припёрся?

— Поговорить надо.

— Дома поговорим!

— Дома мать.

От последнего слова Геля изменилась в лице. А потом резко повернулась к друзьям:

— Валите от сюда все!

— Гель, ты чё... — начал было один из парней, но Гелька не дала ему договорить, обрушиваясь со всей яростью:

— Я что, непонятно сказала?! Делайте все, как я говорю! Что, не ясно?!

Кто-то из ребят фыркнул, кто-то хмыкнул... Одна из девочек неуверенный сделала шаг к Гельке, но под ее взглядом отступила и побежала догонять ребят.

— Ну и что ты хотел сказать?

— Гель, мне твоя классная жалуется...

— Да пошла она!

— Она-то пойдёт... До матери. Тебе это надо?

Геля молчала, ковыряя носком кроссовка пыльную землю с вытоптанной травой. А потом резко вскинула голову, посмотрела на меня в упор:

— А тебе то что?! Если она меня совсем убьет — ты же даже со стула не встанешь! Лишь бы тебя не трогали, на остальное плевать!

— А что я должен делать?! — тут же взвинтился я. — Постоянно, как ты, с ней сраться? И чего это даст?

— Дай подумаю... Может, свободу? А?

— Какую свободу, Гелька?! О чем ты?! Ты свободна что ли? Они раз уроки погуляла — три раза по морде получила. Один раз домой ночевать не пришла — все выходные в кладовке запертая просидела! У меня этой свободы и то больше! Делаешь вид, что слушаешься — и она сразу отваливает. А дальше делай что хочешь! Так проще!

— Угу... И молча смотреть, как сестру лупят — проще? И терпеть, когда тебе на голову суп вылили, потому что ты на минуту опоздал и он типа остыл — тоже проще?

— Да, прикинь! Ну вылила — и чё? Вода есть, отмылся... Зато она меня весь вечер больше не доставала!

— Отмылся? А гордость свою где отмывать будешь?! Помнишь, годика два назад я пообещала, что сбегу? А ты такой: чё, куда, зачем, кому мы нужны, глупо... Да, глупо.... Просто менты за руку домой притащат и все... Но только... Знаешь, я каждый день сбегаю! Хоть с ней и живу — сбегаю! Хоть что-то по-своему делаю! Да, по морде получу, да, чулан... Насрать! Это мой побег! От нее! Чтобы собой быть! А не такой, как она хочет! А ты.... А ты...

— А я тоже сбегаю, Гелька... Только внутрь... В себя. Ты говоришь "гордость кто отмоет"? А мне плевать уже, понимаешь? Там, внутри, мне в любом случае хорошо. А что тут снаружи — да гори оно все синем пламенем!

— Тупой побег, — буркнула Гелька. — На меня она уже не смотрела, отковыривала облезлую краску с железной трубы.

— А твой — ну прям острый...

— Тоже тупой, — вдруг покладисто сказала она. Соскочила с железяки, подошла ко мне, боднула лбом в плечо. — Вить, может всё-таки действительно уедем куда-нибудь? Сбежим по-нормальному?

Я ничего не мог сказать — ком застрял в горле. Поднял руку, чтобы провести по Гелькиным растрёпанные кудряшкам... Но рука тут же снова безвольно опустилась вдоль тела.

***

Учебник, разодрав уголком корешка мою щеку, ударился в стенку.

— Предатель!!!!

Я едва успел увернуться от летящего в меня степлера.

— Гель, успокойся...

— Пошел к черту!!! Пошел к черту! Ненавижу тебя! Сбегаешь! Один, без меня!

— Да я бы рад с тобой! Но как?! Мне общежитие дают... А ты...

— Предатель!!!! Ты это все давно задумал! "Нам некуда бежать, ничего не выйдет" — мне втирал постоянно! А сам с самого начала все продумал! Сидел, учил уроки с утра до вечера... Весь такой пай-мальчик! А сам свой побег готовил! И сейчас сваливаешь! И хрен она чего возразит: ах сыночек в такой престижный вуз поступил, люди не поймут, если она начнет истерики закатывать, чтобы ты остался! А что ВУЗ на другом конце страны — ну так и это же цель была, да? А что меня бросаешь — вообще плевать, да?!

— А я тебе говорил — учись нормально! И тогда уже в этом году могла бы тоже свалить — поступила бы в колледж после девятого! В любой другой город! И она так же бы не пикнула! А с твоими двойками тебя кто куда возьмёт?! Только в соседнее ПТУ, рядом с мамочкой!

— Предатель!!!!

— Гель, послушай, я как только устроюсь там, так тут же тебя заберу! Гелька...

— Пошел к черту! Вали в свой ВУЗ — и больше тут не отсвечивай! У меня больше нет брата, ты понял?!

И в меня полетел стакан с карандашами. Я не стал уворачиваться. Он стукнулся о мое плечо, рассыпая карандаши по полу... Я смотрел, как один из них катится по полу, закатываясь под кровать... Он тоже пытался сбежать...

***

Снег падал, закрывая холмик свежевырытой земли. Мама смотрела на нас с фотографии на граните и ее взгляд говорил: "Вы все сделали, как я сказала?"

Гелька стояла недалеко от меня, ее ярко-красное пальто выделялось на фоне всеобщего траурного. Наверное, это тоже было частью ее "побега", длящегося уже несколько десятилетий.

Немногие присутствующие подходили по очереди к могиле, кто-то крестился, кто-то произносил слова прощания вполголоса. Подходили — и отходили прочь, к микроавтобусу, который должен был отвезти нас всех до небольшого кафетерия за городом, где был арендован зал под поминки.

Вскоре только мы с Гелькой остались у припорошенного снегом холмика.

— Ты как? — первым нарушил я молчание.

Она неопределенно повела плечами.

— Живу, работаю... Как и ты.

Мы замолчали, посмотрели друг на друга. Я сделал шаг в ее сторону, но остановился, словно утыкаясь в стену.

От автобуса в нашу сторону метнулась маленькая фигурка:

— Мам, ты скоро?

Гелька резко повернулась к дочери:

— Ещё ты торопить будешь! Иди в автобус! Немедленно!

Девочка заморгала глазами, ее губы задрожали...

— Мам...

— Ты что, не слышала?! Делай, как я сказала!

И она толкнула дочь в плечо, так, что так едва удержалась на ногах.

Я смотрел на это и чувствовал, как мои руки сами поднимаются к голове, чтобы прижать ладони к ушам, и только силой воли мне удалось подавить это желание и остановиться. Но даже всей мой силы воли не хватило, чтоб схватить снова замахнувшуюся на ребенка Гельку за руку. Я стоял и смотрел, как моя пятилетняя племянница повторяет, глотая слезы:

— Прости, мамочка! Прости... Прости меня... Мамочка, миленькая...

Все что мне удалось, это сказать в никуда:

— Не удалось нам с тобой сбежать, Гелька. Ни тебе, ни мне. Где были — там и остались... Тупой получился у нас с тобой побег...

Сестра вздрогнула, как от удара и замера.

А мать смотрела на нас с гранита.