Давай убьём Достоевского!

— Давай убьём Достоевского!

— Давай! — обрадовался я.

Фраза эта звучала претенциозно, интересно и с блеском в глазах. Я тогда ещё не понял, что задумал мой друг.

— О, я так и знал, что ты согласишься! Пойдём, ты его держать будешь, а я убью! Пошли!

— Что? Кого держать?

— Да Обкакия! Бомжа! Помнишь? Вот его. Пошли!

Друг мой направился куда-то уверенным шагом. Я, как привязанный, пошёл за ним. Всегда мы ходили вместе.

Пока шли пытался я заглянуть в лицо Ваньки. Взгляд он сделал орлиный.

— Нет, погоди, я не понял! — остановился я. — Чего ты хочешь?

Ванька тоже остановился и посмотрел на меня, как на идиота.

— Я ж говорю, убьём Достоевского! — повторил он.

— А при чём тут Обкакий?

Не нравилось мне это прозвище, но так уж повелось у нас во дворе. Ванька на мой вопрос скривил губы. Вздохнул.

— Ну помнишь, читали мы «Преступление и Наказание»?

— Было, — кивнул я.

Эту книжку недавно проходили мы на литературе. Нудная — ужас!

— Ну вот, — продолжал Ванька. — Я её, короче, полностью прочитал! Такая… такая… просто — вау!

Я восторг друга не разделял.

— Ничего себе. Я только краткое.

— Ну, вот! Вот поэтому и не понимаешь! Щас я объясню!

Сели мы на лавочку и стал он мне разжёвывать свою идею.

— Тварь ты дрожащая или право имеешь? — спросил он, заглядывая мне в глаза.

Я принялся судорожно вспоминать урок литературы. Вопрос был знакомый, а вот ответа на него нам не дали.

— Короче, ты великим хочешь быть или лохом? — упростил он, видимо разочаровавшись во мне.

Ответ на этот вопрос я давно уже себе дал.

— Ну… Великим.

— Ну вот! — улыбнулся приятель. — То есть «право имеющим»! И я тоже. А чтобы нам стать с тобою право имеющими, нужно убить человека. И для этой цели идеально походит бомж Обкакий — никому не нужный и не важный. Понятно? Я, вот, уже нож на Алике заказал, — он показал мне складной ножик. Красивый такой, как кровь алый. — Осталось только дело сделать. Ты держишь, что б не убежал, а я бью. Потом меняемся.

Наконец я понял, что это всё не метафора. Он реально хочет убить человека. И тут, как молния, пронзило меня воспоминание.

— Но погоди, ведь нам училка говорила, что Раскольников ошибался! — воскликнул я. — Нельзя так делить людей!

— Да в чём он ошибался-то, Господи? — усмехнулся друг. — Все люди делятся на две части.

На мгновение улыбка до ушей порхнула на его лице от собственной шутки. И тут же он посерьёзнел.

— Я вот этого не понял, — продолжал он. — В чём он не прав? Ведь такое сплошь и рядом! Вот, вспомним историю. Сталин убивал? Гитлер? Оба убивали, и что — они же великие люди? Гитлер, между прочим, разбитую, ослабленную Германию после Первой Мировой сделал невероятной державой! Военной машиной, что захватила всю Европу и почти победила СССР! А Сталин? Он вообще совершил «русское экономическое чудо»! Разбитую, разорванную Гражданской войной страну он превратил в мощную индустриальную державу! Всего за десять лет! Даже Ленин там ничего сделать не смог. Пук-пук, новая экономическая политика… А толку-то? А Сталин пришёл, и всё! Сразу поставил страну на рельсы индустриализации! Да, они оба убивали людей, но ведь не просто так! Результат-то был! Причём ого-го какой результат! Ладно, ты можешь сказать, мол, и где этот результат, и на сколько его хватило? Тогда другой пример: Пётр Первый! Убивал людей? Ещё как! Сколько на строительстве Петербурга полегло? А между тем, это прекраснейший город, и он до сих пор стоит! Прикинь, Петра уже триста лет как нет, а город стоит! И ведь это не просто город! Это целый пласт культуры, целая эпоха! Не будь Петра не было бы ни Достоевского, ни Пушкина, ни Гоголя! Они же все с Петербургом связаны! Сколько он убил: тысячу? пять тысяч? десять? Да пусть даже сто! Прикинь, всего сто тысяч нужно убить, чтобы создать целый пласт культуры! Да пусть миллион даже! Пусть два, пусть три миллиона — я готов!

— Ну хорошо, — согласился я. В его словах была логика. — Но бомжа-то зачем убивать? На нём одном Петербург не построишь.

— Так суть-то не в этом! Мы проверку делаем: великие мы люди или грязь под ногтями! Если сможем убить, значит, великие! Не сможем — туда и дорога!

— Но ведь Раскольников смог убить, — возразил я. — Убийство — это не самое главное. У него же потом все проблемы начались.

— Раскольников проиграл, потому что сдался! — воскликнул Ванька убеждённо. — Он подпустил к себе женщину, и она его во всём разубедила! Он ради женщины раскаялся! А я не раскаюсь! Чёрта с два я раскаюсь! Никакой женщины рядом не будет! Я выбрал служение истории! Мне никакая женщина не нужна!

Он соскочил с лавки и начал ходить. Напряжённая работа мозга не давала ему сидеть на месте!

— А ещё, у него плана не было! — добавил друг. — Просто: убью и всё. А дальше-то он не продумал! Да и время было не то! А у нас сейчас такие возможности!

Он всё ходил и не останавливался. Я пытался заглянуть ему в лицо, но он убегал от моего взгляда.

— Такие возможности! — продолжал он. — Даже если поймают нас, ну допустим, мы можем прямо в тюрьме сказать: ребята, я хочу искупить свою вину, пустите на СВО! И пустят! И ведь пустят! Там такие как мы нужны! И все обвинения снимут! Так что ноль рисков!

Полёт его мысли меня поразил. Даже как-то и изъянов не виделось сразу в его плане. Я тоже задумался. Что-то не давало мне покоя.

— Ну так что? Пойдём? — вдруг остановился Ванька.

Он посмотрел куда-то в сторону. Потом на небо.

— Нет, погоди, — пробормотал я и почесал затылок. — Мы же умрём на СВО. В чём смысл?

— Да нет, не умрём, — ответил Ванька, стоя ко мне спиной и глядя на дерево. — Если мы станем историческими личностями, история не даст нам умереть. А мы ими станем, убив человека.

— Но ведь, там все убивали. Значит, все там — исторические личности. Значит, мы равны будем.

— Нет, — покачал головой приятель. — Во-первых, там убивали не все: есть тыловые крысы, новички и просто… счастливчики, а во-вторых, они-то не знают, что их оберегает история. Они-то боятся смерти. А мы бояться не будем. Ты вот, будешь бояться?

— Нет! — воскликнул я.

Ванька, мне показалось, вздрогнул. Он, наконец, взглянул мне в лицо. В его чисто-голубых глазах увидел я нечто странное. Орла больше не было.

Он так же резко отвернулся и, кажется, улыбнулся победно.

— Вот и я не буду! — воскликнул он громко. — Ха-ха, ты думаешь я буду бояться? Да чёрта с два! А-ха-ха! Я видел смерть, она сказала: распишись на сиськах!

Я улыбнулся от знакомой строчки. Когда-нибудь и я буду писать так же. Глядя на Ваньку мне казалось, скоро. Он ходил и глядел то на небо, то на дерево, то в асфальт.

— Глупо бояться смерти! — продолжал он. — Пока ты жив, её нет, когда она придёт, тебя не будет! Глупо умирать из страха перед смертью! И я не умру, нет! Я не буду бояться! Я сам — смерть! Пусть слабые боятся! А я не буду! Я стану великим, чего бы мне это ни стоило! Ни за что не прощу себе обычной жизни!

Последнюю фразу выкрикнул он особенно громко, так что даже люди высунулись из окон поглядеть. Ванька опустил голову. Выдохнул. Сел на лавку рядом со мной.

— А ещё Раскольников был один, — добавил он и положил руку мне на плечо. — Его никто не понимал. А у меня друг есть!

Он обнял меня за плечи и придвинулся ближе. Да так и сидел, откинув голову на спину лавки. Ветер трепал его светлые волосы. Дерево коснулось его, качнув кроною. Где-то засмеялся ребёнок. Одинокий листик, влекомый ветром устремился в небеса.

— Ну так что, пойдём? — спросил я.

А Ванька помолчал секунды две и ответил:

— Не. Потом как-нибудь.

Мы сидели там до самого вечера. Вдруг мимо пробежала соседская девочка — Аня. Бог знает, зачем бежала, но такая красивая, запыхавшаяся! Она улыбнулась нам, и я помахал ей рукой. А Ваня отвёл взгляд и слегка покраснел.