Давно прошедший день

Высокий, немолодой уже мужчина, чьи глаза были скрыты за тёмными очками, а белая трость в руках выдавала в нём слепого, остановился под деревом неподалёку от открытой эстрады. Ряды скамеек, имевших полукруглую форму, разделённую надвое проходом, поднимались один чуть выше другого, образуя амфитеатр. С боков, под деревьями, стояли отдельные стулья, кое-какие занятые, иные же сдававшиеся за плату. Над скамьями основных зрительских мест, равно как и над несколько затерявшимися под сенью деревьев стульями были протянуты долгие нитевидные провода, с которых свисали светящиеся лампочки, так что вся эта конструкция напоминала покрытую росой паутину.

Почти все места амфитеатра были заняты, в основном — отдыхающей публикой, благо день был субботний, а впереди маячило ещё целое не заполненное работой и службой воскресенье. Дамы в светлых платьях, шляпках и ажурных перчатках, с ридикюлями, господа в летних костюмах легкомысленных расцветок (преобладали тона кофе с молоком, фисташкового мороженого, сухой розы), бонны в белых фартуках, присматривающие за детьми, потому как иные семьи вышли на прогулку всем своим составом, от мала до велика. Временами можно было углядеть почтенных матушек — старушек в светло-сером, с чуть пожелтевшими оборками, либо папаш — старичков с подкрученными седыми усами, не изменяющих вот уже который год тёмно-шоколадному цвету своих выходных пар.

Время было ещё не позднее, хотя небо успело уже окраситься тем особенным глубоким оттенком синевы, который возможен только в конце лета и только на этой широте — когда кажется, что, если подбросить монетку, она так и провалится в опрокинутый океан над головою.

Высокий мужчина, замерший под деревом, конечно, ничего из вышеописанного не видел, да и не мог — глаза его были сожжены «тяжёлым металлом»; впрочем, цена, которую он заплатил за столь пагубное пристрастие, была не столь высока, ибо ум его оставался по-прежнему острым, а реакции скорыми. Последнее он предпочитал скрывать и, услышав раздавшийся рядом голос какого-то сердобольного горожанина, предлагающего опуститься «вот на этот стульчик» (его руки несколько робко дотронулась чужая рука и переместила её на спинку упомянутого предмета мебели), с чувством, хотя и тихо, вымолвил «Спасибо!», после чего несколько грузно, ощупав предварительно сиденье, опустился. Голос его, надо сказать, мог быть весьма звучным и раскатистым, но сейчас больше напоминал трение двух камней друг о друга.

Расположившись на стуле и покрепче уперев конец своей белой трости в землю, слепой чуть склонил голову, внимательно прислушиваясь к звукам музыки и пения, доносившимся с эстрады. Песни чередовались так, что на каждые несколько старых приходилась одна новая, таким образом удовлетворяя потребностям публики слышать и хорошо знакомое, и не скучать.

Пока наш герой сидит и слушает музыку, можно рассмотреть его повнимательней. 
Уже упоминалось, что он высок и носит тёмные очки; упоминалось также, что он слеп, и что причина слепоты — злоупотребление «тяжёлым металлом». По сложению своему он крепок, но той силой, которая больше уходит в твёрдость сухожилий и мускулов, нежели в их размер. Лицо его малоподвижно, трапециевидной формы, с жёстким подбородком — лицо суровое, как у человека, которому в жизни многое довелось перенести, но невзгод было явно больше, чем счастья. Короткая бородка под нижней губой придаёт этому лицу ещё больше выразительности. Волосы не слишком коротки, но и не длинны, оканчиваются чуть ниже ушей и напоминают старую медную проволоку в золе. На нем скромный, сильно ношеный, однако вполне чистый чёрный костюм; черны и ботинки, и рубашка, и круглая шляпа с полями средней ширины, наводящая на мысли о служителе церкви. Половина мизинца на левой руке прикрыта чёрным напёрстком, кожа, чуть выглядывающая из рукавов рубашки, бледная; кожа, открытая обыкновенно солнцу, — более загорелая. Жаль, что не видно его глаз, поскольку кажется, что они непременно бы должны пылать огнём — столько чувствуется иной раз в нём скрытой силы, силы, которую слепец, как и говорилось ранее, умело прячет.

Песня доиграла, публика поаплодировала, начался следующий номер.

Вычислив, что рядом с ним стоят и другие люди, слепой поинтересовался, кто поёт.

— О, это первое выступление Микеланджело! — тут же ответствовал ему восторженный молодой голос.

— Неужели его так и зовут — Микеланджело? — удивился слепой. — Имеется ли у него фамилия? Или это она и есть?

— На афишах только это имя, — несколько смущённо отозвался тот же голос, впрочем, тут же воспрянув: — Но посмотрите, какую толпу он собрал!

Кто-то тихо шикнул, и восторженный конфузливо пробормотал извинения.

— Увы, о размерах толпы я могу судить только по звуку аплодисментов, — чуть улыбнулся слепой. — Но, похоже, она и правда немалая…

— Все скамьи заняты! — подключился к своему товарищу другой голос, тоже молодой, но более сдержанный, и тут же сзади недовольно зашипели, сетуя на то, что не дают слушать пение. Разговаривавшие на время умолкли.

«Микеланджело! — думал слепой. — А тебе и правда подходит это имя — поёшь ты как ангел с огненным мечом!»

И вдруг навострил уши, поскольку известный шлягер, пусть и в прекрасном исполнении, сменился незнакомой большинству присутствующих мелодией.

— Здесь должны быть другие слова, — пробормотал слепой, поморщившись. — Это он не то поёт…

Прежде уже слышанный товарищ молодого голоса тихо осведомился, наклонившись к уху недовольного, что же не так?

— Текст там другой, вот что! — продолжая кривить рот, ответствовал слепой. — Но, принимая во внимание почтенную публику, — тут интонации его стали несколько саркастическими, — я понимаю, отчего такие изменения.

— В чём же изменения? — так же тихо поинтересовался спрашивавший.

— Ну вот… спел он о дожде, а по-настоящему речь там идёт о крови…

«Микеланджело!» — пробормотал, распрямляясь, собеседник слепого и покачал головой.

Певец исполнил ещё несколько песен, спел и на бис, и наконец объявил, что, к великому его сожалению, концерт окончен, поблагодарил за внимание любезную публику, представил поимённо аккомпанирующих музыкантов и «вашего скромного слугу, Микеланджело».

Когда закончились последние хлопки, смешанные уже с шорохом платьев, невнятной многоголосой речью и звуками шагов, а под деревьями начали постепенно убирать стулья, поднялся и слепой.

Он подождал, прислонившись к дереву, пока уборщик, немного нетерпеливо поинтересовавшийся, нужен ли ему стул, хлопнет складным сиденьем, медленно пошарил по карманам и, вытащив наконец чёрную, с тонким белым узором и надписью «Дивизия радости» коробочку, осторожно выудил оттуда чёрную же сигарету, но, прежде чем вложить её в рот, спросил, ни к кому особенно не обращаясь, не будет ли огонька для слепого. Последнее слово было как бы окрашено жёлчью, но вместе с тем человеку не особенно наблюдательному могло показаться и произнесённым жалостливо.

Чиркнула спичка, кончики пальцев слепого ощутили пламя, и тут же потянуло крепким, бессветным, словно глухая ночь, духом табака.

— Благодарю! — произнёс слепой и, поднеся сигарету к губам, затянулся, ощущая внутренне, что поделившийся огоньком так и стоит рядом, хотя и старается не шуметь и быть незаметным, более того, что и спутник этого молчаливого тоже тут как тут.

Так стояли все трое довольно долгое время. Уже успели отдалиться перекрикивания уборщиков и щёлканье складных стульев, уже давно замерли за деревьями детские голоса и нежный смех девушек, добродушное ворчание родителей и озабоченные замечания нянек — семьи расходились; уже фонарики горели не целыми гирляндами, а через одну, давая понять, что эстрада опустела до следующих, быть может, выходных; уже покатили к воротам парка тележки торговцев мороженым, орешками в сахаре или солёными, лёгкими напитками и леденцами; уже начали потихоньку шаркать мётлами по дорожкам тут и там, а трое мужчин — один уже знакомый нам слепой в чёрном, двое других — молодые, один в костюме цвета лаванды, другой — оттенка крема, каким обычно украшают торт «Метрополь», — всё так же молчали, слепой медленно курил свою чёрную сигарету, выдыхая мрак из лёгких. Он, без сомнения, слышал дыхание своих осторожных соседей и тот звук, когда человек пытается незаметно переминаться с ноги на ногу, но не придавал этому видимого значения.

Наконец со стороны эстрады раздались шаги, и к троим присоединился четвёртый.

Он уже успел переодеться, и теперь на нём был великоватый костюм светло-коричневого цвета; галстук с геометрическим узором, имитирующим внутренность вычислительных машин, прижимался к сероватой сорочке латунным зажимом с костяной вставкой. Светлые волнистые волосы так и оставались аккуратно зачёсанными назад — свою шляпу пришедший по каким-то причинам не надевал, предпочитая мять её в руке — огромные, какой-то особенно прозрачной небесной голубизны глаза смотрели несколько удивлённо, чувственные губы были тронуты улыбкой. Во всём его образе как будто боролись два начала — ангельское и дьявольское. Порой казалось, что за его спиной вот-вот распахнутся огромные белые крылья, порой — что ему не хватает только маленьких рожек на лбу по линии волос.

— Клем! — оторвавшись от дерева, слепой ловко затушил оставшийся окурок о подошву своего ботинка, но не выкинул, а сложил в карман пиджака, после чего протянул правую руку для пожатия и улыбнулся, ощутив прикосновение знакомой, прохладной по случаю вечернего времени ладони с длинными красивыми пальцами. На мизинце пришедшего тускло блеснуло кольцо с печаткой. — Я как раз объяснял этим молодым людям, — слепой сделал жест тростью, — что слова в «Давно прошедшем дне» должны быть другими и выразил своё сожаление о том, что настоящий текст невозможно исполнить в присутствии столь почтенной публики, как собралась нынче… хм, хм… — как будто смутившись, он оборвал себя. Надо сказать, что теперь, когда он мог говорить, не стесняясь, голос его звучал, словно гружёная камнями повозка, катящая по бугристой мостовой.

Тихий вздох стал знаком того, что молодые люди более не намерены скрываться.

— Да, действительно, разговор такой был, — заметил более серьёзный из них, в кремовом костюме.

— Значит, Микеланджело — это всё-таки фамилия? — спросил второй, в лавандовой паре, чуть помладше и более восторженный.

— О нет! — рассмеялся Клем. — Это всего лишь сценическое имя. Клем Исидор, — представился он и по очереди пожал протянутые руки.

— Роберт Крис, — ответил ему старший.

— Ричард Крис, — не отстал младший.

Изумление во взгляде Клема Исидора как будто ещё возросло.

— Братья Крис? — переспросил он, словно не мог поверить своим глазам. — Знаменитые братья Крис? — его губы, помимо воли, растянулись в улыбке.

Братья, которые могли показаться близнецами, а могли — совершенно непохожими людьми, чуть поклонились синхронно. Оба в элегантных костюмах и шляпах, одного роста, сухощавые и гибкие, с уложенными на пробор тёмными волосами, острыми скулами, гордой осанкой, улыбкой, как нож.

Слепой усмехнулся.

— Я чувствую, что вечер уже клонится к ночи, от травы тянет холодом. Быть может, благоразумнее будет найти какое-нибудь тихое местечко, где можно было бы спокойно потолковать… о музыке.

— На той стороне, у моста, есть бар, — помолчав, сказал Роберт.

— Не так близко, конечно, но место уютное, — добавил Ричард.

— Бар, что зовётся «Полунож», — прошептал, всё ещё улыбаясь, Клем, и братья одновременно кивнули.

— Что же, юноши, помогите слепому выбраться из этого рукотворного леса! — громко провозгласил слепой, прокашлявшись.

Четвёрка наконец тронулась с места и медленно пошла по аллее парка, направляясь к выходу, причём слепой, не забывая ощупывать на два шага вперёд пространство при помощи своей белой трости, наподобие того, как ощупывает своим длинным усиком путь насекомое, другой рукой опирался о предложенную руку Ричарда Криса. Со стороны Ричарда шагал его брат Роберт, со стороны руки с белой тростью — Клем Исидор.

На выходе Роберт кликнул такси, и один из вечно дожидающихся непонятно каких заказчиков экипажей, сняв с ветрового стекла табличку «занят», тут же подкатил к джентльменам. Коротышка-шофёр в жёлтом форменном кепи, с чуть выпученными круглыми карими глазами, чем-то напоминающий мопса, выскочил со своего сиденья и самолично распахнул дверцы пассажирам. Слепой поместился впереди, а Клем Исидор занял несколько тесную позицию между братьями Крис сзади.

И вот уже замелькали огни вечернего города — фонари на тонких изящных ножках, манящие витрины, тёплым светом зовущие к отдыху окна жилых квартир, горящие глаза встречных экипажей… Вся россыпь светил, созданных руками человека, словно звёздное небо решило отсыпать своих щедрот тёмной земле.

Пролетела громада моста, выросли вокруг другие стены — вроде бы и те же, да не те: сама кирпичная кладка, казалось, говорила: я отвечаю только за себя! Вот и светящаяся заключённым в трубки неоном вывеска, растянутая вертикально: «ПОЛУНОЖ», и, чуть ниже — «БАР».

Такси остановилось, шофёр повторил свой прежний ритуал, открыв поочерёдно все дверцы, пока Роберт доставал деньги. Услышав шорох купюр, слепой сделал знак рукой и сказал, что сам сочтётся с водителем. Он и правда несколько задержался в салоне автомобиля, затем осторожно вылез, перво-наперво выставив свой белый щуп, чтобы не споткнуться. Повременив, чтобы дать слепому сойти на тротуар, экипаж отъехал чуть подальше и замер, а на ветровом стекле таинственным образом снова материализовалась табличка «занят».

Известная же нам четвёрка направилась прежним порядком к дверям бара.

Шкафоподобный охранник в трильби и со шрамом на круглом выбритом лице привстал со своего высокого стула, на котором обычно находился, подобно некой горгулье, и молча кивнул, пропуская вошедших, которые, однако, и не подумали продолжить свой путь в основной зал заведения, а по одному, ведомые Робертом и замыкаемые Ричардом Крисом, скользнули за бархатную портьеру, скрывающую за собой особую дверь. Старший из братьев отпер эту дверь собственным ключом, младший аналогичным же образом запер за собой. Они очутились в узком коридоре, одна стена которого была кирпичной, вторая же являла собой сочетание кирпичной кладки и деревянных панелей, посаженных на петли, которые в любой момент можно было распахнуть, как двери, и выйти в общее помещение бара. В конце коридора была ещё одна дверь, а за ней находилась круглая комната с круглым же столом посередине и со сводчатым потолком, напоминающая увеличенное жилище эскимоса.

Клем Исидор обвёл комнату любопытным взглядом.

— Так вот она, святая святых! — тихо проговорил он и чуть усмехнулся.

— Прошу! — Роберт пригласил мужчин садиться.

Зазвучали отодвигаемые стулья. Слепой вёл себя так, как будто уже неоднократно бывал в этом месте, движения его были уверенными и чёткими. Поместились так, что напротив слепого оказался Клем Исидор, а братья Крис заняли места друг напротив друга и, соответственно, по бокам от двух других мужчин.

— А теперь, Клем, я жду объяснений, — спокойно произнёс слепой.

На лице блондина появилась улыбка.

— Объяснений? Разве не ты должен сперва объяснить…

Слепой не дал ему договорить.

— Ситуация предельно ясна, — проговорил он, кивая сам себе как будто в подтверждение собственных слов. — Этот разговор должен состояться сегодня, не так ли? Или ты из простого любопытства позволил этим молодым людям, — он повёл рукой, указывая на братьев, — привезти себя сюда? Клем-Клем! — Слепой покачал головой. — Что бы сказал твой отец, если бы узнал, с кем связался его сын и единственный наследник!

Клем хихикнул. Происходящее его явно забавляло.

— Значит, ты уже успел поговорить с моим отцом, не так ли, Гомер?

— Ты выбрал неверное имя для меня, — строго отозвался слепой, — но пусть будет так. Кое-что у нас с Гомером есть общее.

— Я слышал, как отец говорил о каком-то Гомере и сложил два и два, — откликнулся Исидор, безмятежно откидываясь на спинку кресла.

— Но песня, Клем! — Слепой погрозил молодому человеку пальцем. — Не слишком ли ты был откровенен при всей этой публике?

Светлые брови взлетели в притворном удивлении.

— Откровенен? Гомер, да ведь никто не понял ни черта! Я мог бы спеть ещё сотню подобных песен… и те, кому необходимо услышать, услышали бы одно, а все остальные — совершенно другое!

Слепой всплеснул руками.

— И это говорит сын Исидора!

— Конечно, это говорит сын Исидора! — теперь в голосе певца послышалась запальчивость. — Что дозволено Юпитеру, то не дозволено…

— Роберт! Ричард! — колоколом перекрыл его голос слепого. — Вы ведь поняли, о чём идёт речь?

Братья переглянулись. Роберт заговорил первым по праву старшего.

— Микеланджело оглашал даты и места возможных сходок «Ангелов мести».

Слепой развёл руками, показывая, что вопрос исчерпан. На некоторое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь яростным дыханием Клема Исидора.

— Это было глупо, мой мальчик, — уже мягче произнёс слепой. — Кодекс чести обязан знать и высший, и низший в иерархии.

Слово «низший» упало словно бы камнем, щека Клема дёрнулась, но он не проронил ни звука в ответ.

После этого повисло довольно долгое молчание. Все присутствующие сохраняли непринуждённый вид, однако у каждого под этой маской скрывались совсем другие чувства: любопытство у Ричарда Криса, нетерпение вкупе со всё возрастающим напряжением и досадой у Роберта Криса, заинтересованность наблюдателя (если можно так выразиться применительно к этому человеку) у слепого и, наконец, у Клема Исидора — стремительно развёртывающийся стыд, напоминающее чувства ребёнка, которому посулили встречу с Рождественским Дедом, и вот он выбегает в одних коротеньких штанишках в комнату, которой оказывается ярко освещённая гостиная, полная незнакомых людей в вечерних нарядах.

— Согласитесь, — произнёс своим грубовато-шершавым звучным голосом слепой так, как будто и не почувствовал витающих в воздухе пересекающихся волн взаимоисключающих или дополняющих чувств, — что правильную версию «Давно прошедшего дня» если где и можно было бы исполнить, то только здесь… Я имею в виду ваш зал со сценой, — склонил он голову в сторону Роберта. — Очень, очень хорошо бы она тут звучала.

— О да, — протянул Роберт и тут же снова сжал губы в полоску. Ричард лишь кивнул.

— За мной следили. Телохранители моего отца… — Клем всё ещё пытался звучать непринуждённо, и каких усилий это ему стоило, можно было догадаться лишь по чуть подрагивающим пальцам рук, сложенных на столешнице.

— О телохранителях забудь, — отмахнулся слепой. — Номера моего такси слишком хорошо знакомы людям твоего папаши.

Произнеся последнее слово, слепой осклабился, тут же привнеся в атмосферу тайного кабинета шорох тропических растений и тяжёлый трупный дух далёких болот.

— Скажу больше — Сайлес Исидор попросил меня проследить за тобой, молодой человек.

— Проследить? — былое веселье чуть трепыхнулось в уголках губ Клема.

Слепой кивнул.

— Сайлес, отличие от тебя, Клем, многое повидал. И он знает, насколько чуткими могут быть слепые. — Он дотронулся руками до своих ушей. — Дело даже не столько в словах, сколько в твоих интонациях, да-да, интонациях, мой мальчик! Старые шлягеры никогда не поют так, как пел их ты…

— Настолько плохо? — выдавил Клем.

— Настолько хорошо, — отрезал слепой. — И ты до сих пор не объяснился.

— Что тут объяснять… вы ведь и так всё поняли…

— Мы — да, но понял ли ты? — слепой чуть наклонился над столом, словно пытаясь разглядеть выражение лица Клема.

— Понял, — прошептал тот.

— А? Не слышу.

— Понял! — громче и яростней повторил Клем.

— Отлично. Ну что, уважаемые присяжные, есть ли у вас комментарии относительно этого дела? — слепой повернул голову поочерёдно к Роберту и Ричарду.

— Публичное оглашение времени и мест недопустимо, — жёстко произнёс Роберт, — и требует, в случае нарушения этого правила, отдалённой смерти.

— Приговор выносится в присутствии судьи и присяжных, — подхватил Ричард. — Эти условия выполнены.

— Но… но… но что такое «отдалённая смерть»? — Глаза Клема стали совсем круглыми, костяшки пальцев побелели. Он облизнул пересохшие губы.

— Это означает, что ты не будешь знать, когда и где это произойдёт, — сказал слепой. — Как и все мы, — добавил он, складывая руки и начиная бормотать молитву.

Некоторое время в комнате слышались лишь эти приглушённые слова. Братья хранили мнимое спокойствие, готовые при малейшем признаке неповиновения Клема Исидора вырваться, словно кинжалы из ножен. Клем сидел, понурившись, однако его лицо медленно прояснялось. Была ли в этом повинна молитва слепого священника? Или дело было в самой обстановке тайного кабинета? Или, быть может, каким-то образом он сумел нащупать путь к своему спасению?

Когда слепой перекрестился в последний раз и произнёс «аминь», Клем прочистил горло.

— Вы сказали «отдалённой смерти» и… что я не буду знать, когда и где это произойдёт… Но разве не всем нам уготована такая судьба?

Если бы глаза слепого не были скрыты тёмными очками, в них бы можно было бы прочесть жалость, ибо отголоски этой жалости звучали в его раскатистом голосе, когда он дал ответ:

— Ты не столь умён, как Сайлес, но, возможно, у тебя ещё будет время поучиться.

Братья поднялись, как по команде. Поднялся и слепой.

— Ричард, мальчик мой, вызови экипаж для Исидора.

Ричард кивнул и вышел из комнаты.

Он вернулся почти сразу же в сопровождении пары высоких молодцев в полосатых костюмах и шляпах, и сообщил, что экипаж уже ждёт. Клему оставалось только подчиниться и отбыть под наблюдением полосатых.

— Может быть, какое-нибудь желание? — проговорил слепой ему в спину.

Клем остановился.

— Сигарету, если можно.

— Можно. — Слепой вытащил чёрно-белую пачку «Дивизии радости». — Прости, сынок, других нет. Роберт, будь добр, передай Клему сигарету.

Роберт вытащил тонкий цилиндрик и, сделав несколько шагов, вложил его в изящные пальцы Клема. Небесно-голубые глаза Клема встретились с голубой сталью глаз Роберта. Ни слова не было произнесено. Эскорт и подсудимый удалились.

— Ну, дети мои, пора и мне вызывать свой экипаж. — Слепой наконец поднялся. — Нет-нет, не уговаривайте меня остаться! — словно угадав выражение братьев, махнул он рукой. — Что тут обсуждать? Блеф… но не без зерна истины. Клем умный парень, сам поймёт. Как любит говорит Сайлес, «не претерпев хоть малейшего унижения, не сможешь подняться»… А Сайлес хитёр. Это дело решено, теперь мне свои надо решать, а мои дела намного более скучные…

И он уверенно, хотя и медленно, направился к двери из комнаты, а затем по коридору к другой двери. Возле неё слепой замер, давая Роберту отпереть замок, и в задумчивости потёр подбородок.

— Жаль, конечно, что Микаланджело не споёт здесь. Был бы аншлаг. А с другой стороны, как он тексты коверкает, так может и хорошо, что не споёт! — Слепой, выставив вперёд свою трость, вышел из коридора, отодвинул бархатную завесу и, чуть кивнув охраннику в трильби, прошествовал наружу.

Экипаж, забравший блудного сына Сайлеса Исидора уже давно катил обратно на Манхэттен, в то время как слепой, стоя возле уже знакомого нам такси, где табличка «занят» вновь исчезла, как её и не было, неспешно выпускал из лёгких тьму — уже второй раз за день. Осознав это весьма опасное своими последствиями действие, он, склонив голову, «посмотрел» на сигарету в своей руке и пробормотал:

— Бросать бы надо.

Потом запрокинул голову и так долго подставлял лицо ночному небу, что коротышка-шофёр, обеспокоившись, даже рискнул поинтересоваться из-за приспущенного стекла, всё ли хорошо.

— Всё хорошо, Пагсли, — отозвался слепой. — И этот день пройдёт тоже, и сложится с другими прошедшими, и никто не вспомнит деталей. Только небо свидетель нам.

Кивнув напоследок пролетавшему в вышине спутнику, слепой наконец забрался в такси.

Экипаж тронулся с места и вскоре растворился среди других полуночных странников.