Ded Moroz

Я не люблю Новый год. За его навязчивость. Не столько самого праздника, сколько искусственных попыток заставить всё и вся радоваться ему, дарить подарки и плясать под ёлками.

Нет, ничего не имею против тех, кому всё это в кайф и у кого праздничное настроение появляется просто от запаха мандаринов. Но, по-моему, глупо ожидать такого настроя ото всех и каждого. У всех ведь свои мысли и пожелания…

В этот раз я «праздную» одна. Нет, я не бука, которая сторонится людей. У меня был опыт отмечания и с парнем, и с друзьями, и с семьей в разных сочетаниях, с культурной программой и без. И каждый раз я радуюсь лишь тому, что всё это закончилось и можно приступить к своей обычной жизни. А ещё выходным. Выходные — это хорошо.

Вот и сегодня 31 декабря. И я как раз отработала вечернюю смену. Время близится к восьми и томится ожиданием. Не моим, но оно всё равно очень хорошо ощущается: в опустелых улицах, в свете на тёмном и снежном тротуаре из домашних окон, в быстром мигании гирлянд. И немного в петардах. Но их час ещё впереди — это так, осторожные приветственные залпы.

Я села на приступку в коридоре. Свет включать не стала — вполне себе хватает уличных фонарей и усиленной иллюминации для того, чтобы не перепутать вешалку со змеёй. Кстати, в темноте она напоминает ёлку. Не сказочную, а суровую, будто выжидающую меня в своём тёмном углу.

Настоящая ёлка у меня, кстати, тоже есть. В смысле, искусственная, но не прикидывающаяся в темноте вешалкой. Правда, не наряженная — если собрать я ее собрала, то навешивание шаров и мишуры всё время откладывала на завтра. Больше не откладываю — 1 января наряжать ее точно не будет никакого смысла.

На меня вдруг падает усталость. 31-го числа на работе, конечно, никто не работает, а всё больше хочет домой, но и чужое ожидание, поглядывание на часы и бесконечный чай изматывают. И неважно, что у меня-то ничего не планируется — наверное, даже телевизор включать не буду. И телефон отключу.

Потягиваясь, я встаю. Вешалка теряет своё сходство с ёлкой, принимая на себя мой пуховик. Сверху, как звезду, нахлобучиваю шапку — вместо звезды-наконечника. Скидываю «подтаявшие» ботинки и плетусь по коридору. Свет включать всё ещё не хочется.

Я не из тех, кто подводит итоги года и составляет списки целей на Новый. Просто потому, что итогов никаких и нет, а цели ещё ни разу не удавалось толком достигнуть. Так что для меня канун Нового года — просто обычный день. Может, только немного грустноватый.

В темноте жить всё же не получается — в ванной пришлось включить свет, чтоб не раскваситься о раковину или ещё обо что-нибудь. Глаза режет, и томность из вечера пропадает.

«К столу» я ничего не покупала, но у меня всё равно есть шампанское и понтовые конфеты — надарили на работе. Бутылка приветливо поблёскивает мне фольгированным горлышком. Давай, мол, по-быстренькому создадим атмосферу праздника! Но я нарочно убираю ее в шкаф — так обычно начинается каждый мой Новый год. И заканчивается… Не печально, конечно, но никакой атмосферы праздника нет и в помине, а есть только плохой сон и тяжелая голова наутро. Так что конфеты с жидкой начинкой и красивыми блестящими обёртками я ем с чаем.

Надо же… Впереди целая неделя выходных. Пролетит, как обычно, молниеносно, но сегодня об этом совершенно не хочется думать. А хочется только предвкушать грядущий отдых.

Живу я одна, родителям уже отзвонилась, а друзья и знакомые вполне проживут без моего поздравления. Поэтому с чистой совестью отрубаю телефон. И иду читать книжку. Не о Рождестве — какой-то триллер.

Время — одиннадцатый час. Если честно, я бы уже легла спать, не люблю засиживаться. Но опасаюсь подскочить ровно в полночь от ужаса взрывов и света — вот уж когда петарды разгуляются на полную катушку. Надо переждать их брутальный натиск. Ей-богу, я иногда что собака.

Я хлопаю книжкой, валюсь на диван и машинально тянусь к выключателю. Но свет не выключаю — он желтизной заливает мою тихую и пустую комнату. Минуты плывут медленно, и я стараюсь не задерживать взгляда на часах. Кажется, весь мир замирает — только лишь иногда шуршат за окном редкие машины, да соседи периодически наступают на слишком громкие половицы, которые расположились очень близко к моему жилищу. Я встаю и подхожу к окну. Как и ожидалось — ни души. Только навязчивые огоньки на окнах и преувеличенно-бодрые вывески магазинов. Всё в том же ожидании…

Вообще-то приятно не суетиться: не резать салаты под очередной старый фильм, который можешь озвучивать по ролям; не морочиться с макияжем и причёской, не гладить платье с его неудобнейшей подкладкой. Но и странно. Будто весь мир куда-то течёт, а ты нет.

Пять минут двенадцатого. Соседи включили телевизор — за стеной я слышу неразборчивый гул, грохот смеха и бодрую музыку. Отхожу от окна. И всё-таки гашу свет.

В полной квартирной темноте выхожу в коридор. Там, чтобы лучше ориентироваться и не налететь на угол, веду рукой по стенке. Она холодная и безразлично-гладкая.

Живу я в двушке, достаточно небольшой — компас, чтобы ориентироваться, не нужен. Добраться до второй комнаты без проблем можно и в темноте. Именно там и стоит моя не наряженная ёлка. Я чувствую её пластиковый запах. Совсем не противный — наоборот, наполняющий воздух дополнительными зелёными нотками. Хотя разве у запаха можно определить цвет?

Подхожу вплотную и касаюсь ладонью еловой ветки. Та скользит мне по коже обманчиво-твёрдой хвоей. Но если сжать её сильнее, имитируя рукопожатие, то вся твёрдость исчезнет, а пластик зашуршит и пригнётся до самого проволочного основания. Наверное, надо было её всё-таки нарядить, но я уже не буду…

Если обернуться, то из двери этой комнаты можно увидеть входную, тяжёлую и громоздкую. Слишком серьёзную для квартиры, где особо нечего брать — я не сказать, чтобы богатая. На меня глядит дверной глазок. Почти в прямом смысле — защитный экранчик, видимо, приподнялся после входного хлопка и так и не опустился на место. Бело-голубая звёздочка, впитавшая в себя свет лестничной площадки.

Я, сама не зная зачем, подмигиваю ей и ухожу на диван. Не стоять же посреди комнаты.

Если сильно извернуться и напрячь зрение, то можно различить циферблат настенных часов. Без четверти двенадцать. Я откидываюсь на мягкую спинку, вытягиваю ноги. Не знаю чего, но жду. Время зависло. Оно больше даже не тянется, а сыпется невидимыми песчинками. Тихо.

Потом, будто нехотя, откуда-то сбоку я слышу сумбурную торжественную мелодию, которая предваряет обращение президента. Соседский телевизор настиг меня и здесь.

Потом снова тихо — речи я не слышу. Пока, наконец, не начинается монотонный бой. Я не считаю, но проходит очень много времени до гимна. И одновременно с ним со всех сторон начинает взрываться и громыхать — самопальные салюты выходят на финишную прямую.

Ну вот и всё. Вроде встретили. Теперь пошуметь — вернее, послушать чужой шум — и баиньки. Вообще-то глаза уже закрываются, но придётся ждать — беруши при всеобщем ликовании ни за что не спасут.

Что-то стукнуло в подъезде. Такие звуки в панельке далеко не редкость, но я всё равно вздрогнула — от неожиданности. А от вибрации, видимо, защёлка глазка встала на место — моя звёздочка исчезла.

Непередаваемая канонада звука и световая феерия. Может, стоило выйти во двор? Чтобы уж совсем оглохнуть и ослепнуть. Я встала. Наверное, в другой комнате потише?

С лестницы раздался тяжелый хлопок, как если бы дверь из чистого железа хлопнула о вторую такую же. Сердце подскочило. Но что делать: житьё в человейнике — оно такое…

На меня фыркнули сзади. Шею обдало горячим, заставляя машинально съёжиться. Я рефлекторно дёрнулась назад.

Никого. Но тело и память подавали явственное ощущение — за мной только что была лошадь! Которой уже нет — свет от петард не даст соврать…

Показалось? Вообще-то я не склонна к фантазиям. Да и темноты не боюсь. Не боялась. До этого момента. А теперь хочу дёрнуться к выключателю. Но я будто приросла к месту, озираясь по сторонам и стараясь обшарить взглядом каждый угол. Из которого на меня теперь в собственной голове таращились лошади. Со светящимися глазами и языками пламени из пасти. Ужас…

Захотелось бежать, но опаска всё ещё не отпускала, заставляя сердце опускаться всё ниже и почти переставать биться.

Звук больше не повторялся. И мне потихоньку удавалось убедить себя, что мне просто показалось. Теперь бы убедить себя убежать в маленькую комнату — там мне определённо будет безопаснее.

И тут моё сердце зажило. Если секунду назад оно пыталось схорониться, притвориться неживым, то теперь, вместе со мной, подскочило чуть ли не до самого потолка. Потому что прицельный удар раскатился около входной двери. Кажется, она даже вздрогнула на петлях. Второй удар, ещё сильнее первого. На меня накатила паника.

Мне выбивали дверь.

Мысль о собственной беззащитности хлестнула по спине. Сердце заняло, кажется, всё тело, и теперь его отчаянно тянуло во все стороны.

Я окаменела, бессильно ожидая неминуемого конца.

Дверь распахнулась. Тихо, почти беззвучно. На фоне разом стихших ударов — ужасно неправильно. Отползла к дверному косяку и беззвучно остановилась около него. Дверная ручка предательски указала на меня.

Стало так тихо, будто на меня упал весь космос.

В ту секунду я молилась, чтобы ничего больше не произошло. Чтобы всё так и осталось — лестничный свет, заползший в коридор. И тишина. Безбрежная, безопасная тишина.

Мне интересно, хоть чьи-то молитвы в такие минуты были услышаны? Потому что мои — нет.

Он зашёл в квартиру одним махом. Огромный и тёмный. Его фигуру я видела в профиль, и она не вселяла в меня ни капли успокоения. Явно мужчина и явно огромный во всех смыслах. Легко и просто проникший в мой дом.

Он развернулся и направился, конечно же, ко мне. Грузные шаги заставляли трястись пол и меня вместе с ним. К каждой его ноге будто была подбита огромная подкова. И само тело двигалось так, словно передо мной робот.

Он дошёл до конца короткого коридора и встал в дверном проёме. Я задрала голову. И всё равно нихрена толком не увидела. Оказывается, я успела плюхнуться на задницу, но вряд ли это как-то повлияло на моё восприятие фигуры этого монстра. Да и какая разница? Будь это даже субтильный хлюпик, что дальше?

Я сейчас умру.

Какая простая мысль. Подумала её, и стало спокойно. Вплоть до того, что захотелось спать.

Он поднял руку и взмахнул ею. Я вся сжалась и даже удивилась, когда не почувствовала ни укола ножа, ни удара пули, ни ещё чего. Только стала хорошо видеть. Потому что комната осветилась сотней маленьких огоньков.

Я огляделась. На столике, полках и даже полу откуда ни возьмись стояли свечки. Маленькие шайбочки-кругляшки с иголочками подожжённых фитилей. Расставленные так, чтобы не подпалить ни стен, ни книг, ни еловых веток. Заполняющие комнату тусклым, но ровным светом.

Теперь я могла разглядеть незнакомца. Он оказался действительно высок — головой упирался в дверной проём. И под стать своему росту широк в плечах. Он красный. Вернее, одетый в длинный красный полушубок с белым мехом у самого лица. На вид — очень тяжёлый и тёплый. Как вообще в таком можно двигаться? Из-под полушубка в пол упираются мощные ноги в огромных чёрных сапогах. Сапоги покрыты инеем от подошвы почти до самых голенищ. Интересно, какой это размер? В обувных магазинах, даже в самых мужских отделах, ни разу такого не видела.

Незнакомец поднимает руки, и я снова сжимаюсь, мысленно прощаясь с жизнью. Но он лишь хлопает в ладоши. Хлопок приглушается пушистыми красными варежками с узорами в виде огромных снежинок.

К огненному свету в комнате добавляется мелькание всех цветов радуги — это на диване, окне, книжных полках и столике появляется гирлянда с лампочками в виде звёздочек. Под потолком, как балдахинами, серебряная мишура ловит свет гирлянд.

Третье движение незнакомца — самое грозное. Он нарочито медленно поднимает ногу и со всей силы бухает сапогом об пол. Раздаётся такой треск, что я опасаюсь свалиться к соседям снизу. Но вроде пронесло — осталась сидеть на прежнем месте. Только от света в комнате стало слепить глаза. Обернувшись, я поняла, что не зря оставила свою ёлку без украшений — так бы я её не нарядила.

Над ёлкой словно поработал именитый дизайнер — сочетание шаров, стеклянных шишек, бус и других игрушек, которых я в жизни не видела, но в которые уже успела влюбиться, явно говорили о вкусе и художественном таланте наряжающего. Да и сама ёлка больше не была из мятого пластика — сине-зелёные ветки явно намекали, что вполне себе могут всамделишно уколоть, если их неловко коснуться.

Ёлочного ствола видно не было — всё пространство под нижним веточным ярусом заняли разных размеров коробки, перевязанные курчавыми бантиками. Сами коробки переливались разноцветной фольгой, и вряд ли можно было с уверенностью сказать, какого она цвета — всё зависело от мелькнувшей гирлянды.

В воздухе запахло холодом, хвоей и цитрусом. Свежий и в то же время согревающий запах.

У меня в душе что-то подорвалось. Словно меня выцепили из привычного серого мира и бухнули головой в сказку из детства. Серьёзно, я даже в детстве о таком не мечтала.

Подскакиваю на ноги и верчусь по сторонам, будто опасаюсь, что всё это сон и сейчас он окончится. Но блеск, запах и всеобъемлющая красота никуда не деваются.

Мой гость всё так же стоит на пороге. Стоит ли говорить, что всё угрожающее из его облика исчезло. Да и можно ли в такую волшебную ночь хоть чего-нибудь бояться?

Я подскакиваю к нему вплотную. Меня обдаёт уличным холодом. Не сильным. Просто подчёркивающим домашнее тепло. И я могу его разглядеть.

Не знаю, какого он возраста — может, мой ровесник. Или моложе. Или старше. Тяжеловато определять по лицу, полностью лишённому мимических морщин и человеческих неровностей. Его кожа белая и выглядит будто покрытой тонким слоем воска. Огоньки очень ярко отражаются на ней. Я думаю, что она холодная и твёрдая, но, коснувшись щеки, понимаю, что бессовестно ошиблась. Мои пальцы сразу утопают в бархатистой мягкости. Кажется, она остаётся на пальцах, даже когда я их убираю.

У него очень светлые волосы. Платиновые. Я бы, может, сказала «седые» — но седины не бывает при таком бодром, подтянутом виде. И, опять же, лишённом всякого намёка на возраст лице. Волосы серебрятся, словно между ними спрятались миллионы искорок. Они достаточно длинные для мужчины, зачёсаны назад ровными прядями и совершенно не лезут на лоб. Словно скованные морозом.

Его глаза… Вот глаза могут напугать. Тёмные, с огромным зрачком. Горящие из-под тяжёлых толстых бровей. Сияющие серебром на краях радужной оболочки. И совершенно не отражающие разноцветные огоньки, вихрем охватившие всё вокруг.

Глядя в эти глаза, становится холодно. Правда, ровно до тех пор, пока недвижные губы не расплываются в улыбке.

Я улыбаюсь в ответ и смущаюсь — присутствие незнакомца становится волнительным. И совершенно не знаю, что надо сказать или сделать. Хотя кто бы на моём месте знал.

Незнакомец делает движение вперёд, и я машинально пячусь. До тех пор, пока таким макаром мы не доходим до середины комнаты. Тогда он снова хлопает своими тёплыми варежками. В этот раз в комнате ничего не меняется. По крайней мере, я ничего не замечаю. Может быть, потому что отвлеклась на собственную одежду.

Она — футболка и домашние брюки — вдруг начала покидать моё тело. В смысле, если раньше я её не чувствовала, то теперь весьма однозначно ощутила её скользящее движение по телу. Футболка — вверх. Штаны — вниз. Будто чьи-то невидимые руки это всё это с меня стягивают.

Я перехватываю предательскую одежду — край майки и свободный пояс штанов — пока она совсем с меня не уползла. Гляжу на своего незнакомца.

Кажется, его моё движение не обрадовало. Низкие светлые брови сошлись на переносице, тенью закрывая от меня глаза. Губы перестали улыбаться и сошлись в длинную ровную линию. Кажется, даже его плечи напряглись, приподнимаясь.

Не сказать, чтобы я ханжа. Но всё это очень и очень странно. Хотя, может, просто в тех конфетах, которые я недавно ела, было что-нибудь кроме сахара и шоколада? Может, у меня просто галлюцинации?

Как ни странно, эта не слишком реалистичная мысль меня успокоила. Хотя говорить сейчас о реалистичности… Но пусть это будет глюком, сном или чем-то ещё. В конце концов, какая уже разница? Если даже я сошла с ума, то ничего не изменишь. А он красивый. И, судя по всему, какой-то колдун. Так что лучше его не злить. Я расправила плечи, выпустила ткань и шагнула навстречу своему незнакомцу.

Он сменил гнев на милость. Нависающая было надо мной грозовая туча исчезла. Надо же, а я её и не заметила.

Его новый хлопок заставил убраться с тела не только футболку со штанами, но и бельё — слишком уж непривычная свежесть заскользила по абсолютно всей коже.

По телу прошёлся озноб. То ли с непривычки, то ли от мягких волн, отходящих от незнакомца. Я едва подавила внутреннее смущение. Не оттого, что стою голая — эка невидаль? — просто понравится ли моё тело ему?

По его лицу ударила широкая улыбка. Совсем человеческая — довольная и с небольшим прищуром. Кажется, он даже стал пониже ростом.

Скрестил руки перед грудью. Потом широким движением подцепил широкий конец варежки и стащил её с ладони. То же проделал со второй. И выпустил их, позволяя свободно упасть на пол. Неторопливо высвободился из полушубка, долго стряхивая его с левого плеча. Передо мной предстал его обнажённый торс.

Подтянутый и крепкий. С вертикальной мышечной линией через весь живот. Теряющейся под красной резинкой штанов. Из-под штанов виднеется белёсая волосяная полоса. Сглотнуть у меня получилось как-то шумно и неловко.

В этот раз он уже не хлопал, а просто упёр ладони друг об друга, как если бы делал физкультурное упражнение. И вся его оставшаяся одежда растворилась в воздухе.

Если бы у меня ещё был воротник, я бы его глупо оттянула в сторону. Возможно, подхихикивая.

Я не девочка и представление о мужских органах имею. Но это… Нет, в порно его бы оторвали с руками и ногами. Можно было бы просто ничего не делать — просто стоять, а женщины сами собой кончали бы от красоты и струящейся вокруг мощи.

Я, повинуясь спонтанному порыву, опускаюсь перед ним на колени. Моё лицо оказывается совсем близко. Я не касаюсь его ни миллиметром кожи. И всё равно чувствую щекой давление. Как если бы в неё фонило сильным, невидимым излучением. Немного щекочет, и вниз, по шее и ключицам, проходит приятная, волнующая волна.

Я двигаюсь ближе. Касаюсь губами малиново-красной головки. И сразу отныриваю назад — мало ли какие спецэффекты это может за собою повлечь.

Но никаких спецэффектов нет. Разве что блестящий отпечаток слюны около самого вздувшегося отверстия.

Я касаюсь губами ближе, смелее, уже ощущая во рту плоть. Кожа на ней мягкая и живая. Язык сам тянется вперёд, чтобы трогать её. И я сама не замечаю, как опускаюсь на эрегированный член чуть ли не до середины. Потом выныриваю — на всякий случай, не хватало ещё сейчас определённого рефлекса. И через секунду снова опускаюсь вперёд. Член скользит легко и уверенно. В ноздри прибивается свежий, с оттенком мяты, запах — неужели от лобковых волос? Я погружаюсь всё сильнее и сильнее.

Меня хватают за плечо. Останавливают. Я поднимаю глаза. Сделала что-то не так?

Судя по его лицу — нет. Он снова улыбается. Хитро. Правда, глаза по-прежнему светятся не слишком добрым огнём. Но у меня колотится сердце и подводит внизу, так что главное для меня сейчас — это огонь.

Он кивает подбородком, указывая назад. И параллельно дублирует это движение холодной, чуть прохладной рукой. Я, опираясь на руки сзади, чтобы не долбануться затылком. Не слишком грациозно переползаю через бедро. Встаю, опираясь на ладони и колени. Бесстыдно расставив бёдра. Чувствую, как промежности касается непонятный воздушный поток.

На окне мелькают разноцветные огоньки. Свет выключен, но и без него хватает сказочной иллюминации. Моё сердце подхватывает её ритм.

Ковёр неприятно колет своими мельчайшими ворсинками, особенно коленки. Я ёрзаю ими, пытаюсь нормально устроиться. И вздрагиваю — ягодицами я задеваю что-то опасливо нежное, покрытое жёсткими волосинками. А полупопиями ощущаю стоячий член. Вздрагиваю — больше от неожиданности — и стараюсь отодвинуть жопу. Но он не даёт. Как тисками мои бёдра сжимают с обеих сторон. Крепко, не вырваться. Даже если бы мне хотелось.

В его движениях ощущается сила. Не столько физическая — мне не больно — сколько сила уверенная и мистическая. Мои мысли начинают плавиться.

Я вздрагиваю — меня настигает короткое, но верное прикосновение. Там. Горячее и скользкое. Его член прошелся по моим половым губам, заставляя сильнее раздвинуть бёдра. Касание такое торопливое, что мне даже обидно. Но я терпеливо жду, и следующее же ощущается куда глубже и медленнее. Как раз раздвигается капюшон и задевает чувствительную точку. Так остро, что мне сразу хочется стонать от удовольствия. Попа инстинктивно дёрнулась вверх, проходясь по чужим бёдрам.

Толчок заставил меня поджаться — не останавливая движения, скорее стараясь пропустить член поглубже. Он растягивает и наполняет меня изнутри. Полностью. Выскальзывает наружу и снова стремится обратно, обдавая вязкой влагой пространство между ягодицами. Каждый толчок отзывается у меня в сердце. Сначала оно бьётся о рёбра, потом затихает. Наверное, ему нужно время, чтобы переместиться вниз живота. И даже ниже — в саму промежность. Потому что дальше оно надрывается прямо там.

Я подгадываю момент и вместе с его толчком упираюсь назад. В вагине всё сокращается — получается глубже обычного. Но не настолько, чтобы я не попробовала ещё.

Раздаётся звонкий шлепок. И я чувствую, как горит ягодица. И как чужая ладонь властно прогибает меня в пояснице.

У меня тянет соски. А ещё сиськи кругами стукаются друг о друга. Отвлекает. Поэтому я вытягиваю руки и ложусь ими на пол. Спину сначала тянет, но потом привыкаешь. Его ритм становится глубже. Нелегко перенять его, но я очень стараюсь.

Движения становятся тяжёлыми и одновременно протяжными. А у меня внутри уже всё горит нетерпением. Он напирает на меня. Всем телом. Членом. Погружается так, что всё кипит. Мне нравится. Такой давящий и совершенно естественный, почти животный процесс. В ягодицы впиваются острые пальцы. По всему телу скользит что-то дикое и необузданное… Как же приятно! Как будто всё естество наполняется жизнью, смыслом.

Мне становится хорошо. И не просто хорошо, а ОЧЕНЬ хорошо. Тело поёт изнутри. Я сжимаюсь. Приподнимаюсь. Потом, повинуясь ему, снова опускаюсь. Лишь бы…

Его движения меняются. Становятся резче и глубже. Сильнее. Я от неожиданности издаю стон — если до этого по мне ползли приятные волны, то теперь они стали превращаться в нестерпимые электрические разряды. Тяжесть, и повышенная чувствительности в вагине сменилась стуком мелкого молоточка. Разрастающегося, отдающего в голове.

Мне хочется, чтобы он никогда не останавливался. Чтобы всё это длилось вечно. Чтобы меня так и накрывало горяче-холодными волнами.

Дышать мне приходится ртом. Губы сохнут. Я цепляюсь за них зубами и не чувствую боли — настолько ощущения в промежности всё перекрывают.

Это что-то странное. Как если тебя затягивают в бесконечный омут. В который ты только счастлива затянуться. Если бы он от меня сейчас что-то потребовал — даже самую мерзкую и противоестественную вещь, которую можно вообразить — я бы её сделала. Потому что моё сознание, кажется, подчинено ему. Только ему. В его силах сделать со мной всё…

Меня дёргает. Снова. Молоточек-пульс замирает и падает куда-то. Чтобы шумным эхом и опустошающей волной накатить на всё тело…

Меня трясёт и выгибает. Я не помню себя. Я кончаю… С тела постепенно сбрасывает напряжение, эхо удовольствия ещё колышется в крови. Я бездумно сжимаю дрожащие ноги, желаю покрепче обхватить твёрдый член. Между ног ещё приятно потрёпывает, когда мой пульс переминается чужим, сильным и грубым. Я замираю. И чувствую плотную струю.

Меня захватывает ощущение полного и безоговорочного счастья. Я не могу сдержать улыбку. Чувствую вокруг себя тепло, как если бы меня замотали в ватное одеяло. И сама растворяюсь в нём — довольное сознание гаснет, радугой растекаясь по телу. Опускаюсь на пол, как если бы он был самой удобной кроватью.

Мне снился бесконечный сон, полный каких-то безгранично прекрасных ощущений. Из него не хотелось возвращаться. Но приходится. Потому что мне что-то долго и навязчиво свербело под лопатками.

Я продрала глаза. Белый потолок поплыл розовыми пятнами. Пришлось промаргиваться. Комната залита ярким, чистым солнцем. Оно плыло по стенам, высвечивая ряды выключенных гирлянд. Весело путалось в мишуре, подмигивая мне длинными искорками. Под лопаткой продолжало свербить.

Я приподнялась, села. Огляделась по сторонам. Потухшие толстенькие свечи. Шикарно разряженная ёлка. Огромные коробки под ней. При свете дня комната ни малейшим образом не потеряла праздничной атмосферы.

Моя рука машинально дёрнулась назад, к лопатке. Нырнув под пояс лифчика, я выудила из-под него металлическую подвеску, неловко занырнувшую, куда не надо. Я офигела. Потому что вспомнила, что никакого лифчика с подвесками у меня не было. Вообще такого комплекта у меня нет — дороговат. И слишком красив — фарфорово-розового цвета, из нежнейшей ткани. С подвесочками, имитирующими снежинки. Идеально сидящий на теле.

А вообще вчера я была без лифчика. И без трусов. И даже припомнила, почему именно.

Я вскочила на ноги. Прислушалась. В доме тишина. Никого нет. Рысцой я бросилась в коридор. Дёрнула на себя дверную ручку. Заперто. И никаких следов чужого присутствия.

Я посмотрела на часы. Обе стрелки уверенно указывали на цифру «12». А секундная не двигалась. Часы стояли. Мне вдруг стало нестерпимо нужно узнать, который сейчас час. Будто это имело хоть какое-то значение…

Я понеслась за телефоном. Чёрный экран неприветливо и долго мигал — кажется, я его вчера отключила. Система еле-еле загружалась, вдыхая в него новую жизнь.

Время я так разглядеть и не успела. Потому что на телефон стали шквалом сыпаться уведомления. Без номера, но с зашифрованным отправителем. «D*d M***z». И сообщения о перечислении весьма приличных денежных сумм.

Какая глупая шутка… И всё же, замирая и начиная верить в чудеса, я открыла приложение мобильного банка. Потом закрыла. Несколько раз обновила страницу. Потом выключила и снова включила телефон. Ничего не помогло.

Баланс на моей карте всё так же сообщал, что если я прямо сейчас позвоню начальнику и сообщу всё, что он нём думаю, то смогу безбедно существовать пару-тройку лет…

Можно, конечно, ещё позвонить в банк. Но, во-первых, вряд ли первого января я смогу нарваться на трезвого сотрудника. А во-вторых, что-то мне подсказывает, что это не ошибка. Надо же…

Я хмыкнула и подошла к окну. Бойкая малышня на улице весело лепила снеговика. Хлопушечное конфетти разноцветным ковром устилало ледяные дорожки. Которые, как леденцы, искрились на солнце.

Мир, оказывается странный. Непривычный. Непредсказуемый. И это не обязательно плохо. Потому что случаются разные интересные непредвиденности. Как вчера. Как сегодня.

Кажется, я теперь буду любить Новый Год.