Дед против богов: 6 рук лучше!

Граница была как граница.

Ни знаков, ни заборов, ни полосатых столбиков с надписями «Аннунак-зона — не влезай, убьёт». Просто трава, камень и редкий кустарник, как везде. И воздух такой же пыльный, пропитанный потом двух десятков человек, которые топают уже третьи сутки.

И всё же — Жуков почувствовал.

Что-то в голове щёлкнуло. Тихо. Как будто выдернули вилку из розетки.

Он остановился. Поднял руку — группа встала, как один человек, хотя сигнала не было. Просто привыкли. Научились читать его по спине. По тому, как он держит плечи. По тому, как ставит ногу.

Жуков стоял и слушал собственную голову.

Тишина.

Настоящая, чистая, как в деревне в три ночи — когда и петухи угомонились, и собаки устали брехать. Ни гудения, ни давления, ни этого тихого «хрр» в затылке, которое он и замечать-то перестал, потому что оно было всегда. С самого первого дня в теле LU-7-042.

Нейросеть Энлиля молчала.

— Стоп, — сказал он вслух, хотя никто и не двигался. — Стоп. Все стоим.

Он повернулся. Позади — хмурые, серые от усталости лица. Хава держалась ровно, но он видел, как она жмёт пальцы — привычка, когда ноги уже не несут, а надо. Угур нашёл взглядом его взгляд, кивнул. Аран что-то тихо сказал своим.

Все ждали.

— Чувствуете? — Жуков постучал себя по виску. — В башке. Тишина.

Зу, старый игиг с запылёнными косами, прикрыл глаза и медленно кивнул. Остальные переглянулись.

— Арали, — произнёс Аран. Тихо, как произносят имя после долгой дороги к дому.

— Арали, — повторил Жуков. — Значит, дошли.

Он не сказал «наконец-то». Он не умел говорить «наконец-то» — это было что-то такое, расслабленное, а расслабляться Иван Петрович Жуков не умел со времён, когда ещё был Иваном Петровичем Жуковым в возрасте дожития и сидел у телевизора в час ночи, дожидаясь рекламы, чтобы сходить на кухню.

Вместо этого он сказал:

— Слишком легко.

Угур хмыкнул.

— Трое суток пешком. Куда ещё не-легче?

— Я не про ноги. — Жуков медленно повёл взглядом по горизонту. — Я про то, что сигнал просто взял и отпал. Вот так. Аккурат на границе. Очень удобно. Слишком удобно.

Внутри у него что-то зудело. Старая, привычная чесотка — та самая, что не давала спать ещё в прошлой жизни, когда по всем каналам хором говорили, что всё хорошо. Если всё слишком хорошо — жди подвоха. Это не паранойя. Это опыт.

«Тихое какое место. Тихих мест без причин не бывает.»

Земля впереди шла холмами — невысокими, лысоватыми, с редкими деревьями, похожими на те, что растут в Крыму у обочин. Дальше темнел лес. Справа торчали скалы, похожие на сломанные зубы великана. Слева — ничего, степь до горизонта.

Место было живое. Это чувствовалось. Птички, ящерки.

Живое и при этом совершенно безлюдное. Ни следов, ни дымков, ни дорог. Как будто земля была, а людей — никогда и не было.

«Отлично. Именно такое нам и надо.»

— Привал, — сказал он. — Здесь. Недолго. Осмотреться, попить, собраться. И не расслабляться.

Последнее — это он всем, но в первую очередь себе.

- - - - - - - - - - - -

Пока люди пили и разминали усталые ноги, Жуков отошёл чуть в сторону.

Сел на камень. Закрыл глаза.

Прислушался.

Тишина была настоящая. Не та, которую он уговаривал себя не замечать последние месяцы, — а именно настоящая. Как вата. Как раннее утро в деревне у тестя, когда коровы ещё не замычали, а петухи уже откричали.

В затылке — ничего. Никакого «хрр». Никакого мягкого зуда, от которого иногда хотелось почесать череп изнутри.

Золотой поводок Энлиля оборвался.

«Ну и ладно, — подумал Жуков. — Ну и пёс с тобой, Энлиль. Пусть твоя нейросеть сама с собой поскучает.»

Он выждал ещё секунду — и открыл внутренний канал.

— Система. Живая?

Зелёная табличка мигнула тут же, как хорошо обученная собака:

[Система активна. Дизайн-код: 32%. Квест «Аудиенция» — в ожидании. Навык «Антисеть» Ур. 2 — стабильно. Внешний контроль: отсутствует.]

— Вижу-вижу, — пробурчал он. — «Внешний контроль отсутствует». Написала, как будто медаль выдала.

Система не ответила. Она вообще не отвечала на ворчание — это Жуков давно принял как факт. Система была как молодой инженер на объекте: делает своё дело, данные выдаёт, а на душевные разговоры — ноль реакции.

Он покрутил в голове это «внешний контроль отсутствует».

Всю жизнь — всю прошлую жизнь — он орал, что нейросети это зло. Что чипирование — это цифровой концлагерь. Что Гугл читает мысли, Яндекс продаёт историю поиска, а 5G — это вообще отдельный разговор на три часа с матерным после- и предисловием. Он был убеждён. Он писал об этом в комментариях. Он скачивал статьи. Он верил.

А теперь сидит в теле молодого раба, в голове — своя нейросеть, и радуется, что чужая отвалилась.

Ирония была горькая, как валерьянка. Без запивки не идёт.

Он встал, разминая колени — тело молодое, но старая привычка жала, как неразношенный сапог. Пошёл к Нин.

Нин стояла на краю поляны. Спиной к людям, лицом к дороге, откуда они пришли. Она не пила, не отдыхала — просто стояла и смотрела. Как сторожевой пёс, который всё слышит, даже когда молчит.

— Ну? — сказал Жуков, вставая рядом.

Нин не повернулась.

— Они не остановились, — сказала она тихо. — Замедлились — да. Но идут.

— Сколько?

— Чувствую пятерых. Может, больше. Они осторожны. Они знают, куда мы вошли.

— Арали их пугает?

— Арали их останавливает. — Она помолчала. — Но не всегда. Страх — это одно. Приказ Энлиля — другое.

Жуков кивнул. Логика ясная, как смета на объект.

— Значит, привала нет, — сказал он.

— Значит, привала нет.

Он посмотрел на горизонт. Воздух здесь был другой — плотнее, что ли. Или это просто казалось после трёх суток ходьбы. Он не мог понять, хорошее это или плохое.

— И ещё, — добавила Нин.

— Ну.

— Здесь есть что-то ещё. Не они. Другое. — Она повернулась к нему. — Я не знаю, что это. Но оно здесь давно. Оно наблюдает.

Жуков почесал затылок.

«Слишком тихо, — снова подумал он. — Я же говорил. Когда в омуте тихо — жди особо откормленных чертей.»

— Хорошо, — сказал он вслух. — Спасибо.

Нин чуть приподняла бровь — «спасибо» от него звучало непривычно.

— Поднимаем людей, — сказал он уже в сторону лагеря. — Идём дальше. Здесь не ночуем.

- - - - - - - - - - - - - - - -

Люди сели — кто на камни, кто прямо на землю. Кто-то сразу потянулся за бурдюком, кто-то просто упал спиной в траву и уставился в небо.

Жуков не садился.

Он ходил. Медленно, по краю поляны — туда, обратно. Со стороны, наверное, выглядел как прораб на объекте, который ждёт акт сдачи-приёмки и не верит, что всё сделано правильно.

Он и не верил.

Смотрел на людей и считал. Привычка с завода — всегда считай, всегда знай, сколько у тебя народу и в каком состоянии. Двадцать три человека. Из них четверо с перевязанными ногами. Двое — с кашлем, который начался ещё на третий день пути. Один — Гурам, молодой, широкоплечий — тащил чужой вьюк с позавчера, потому что Старый Зу совсем скис.

Люди держались. Это Жуков признавал, хотя вслух не говорил. Незачем хвалить раньше времени — сглазишь, расслабятся.

Хава сидела чуть в стороне. Ела что-то из котомки — методично, без аппетита, просто потому что надо. Она всегда ела так: как будто это работа, а не удовольствие. Жуков иногда думал, что это у неё от прошлого — когда еды давали ровно столько, чтобы не упасть.

Она почувствовала взгляд. Подняла голову. Ничего не сказала — просто посмотрела.

Он кивнул. Она кивнула в ответ. Всё.

«Золотая баба, — подумал он. — В смысле — надёжная. Не в смысле всяких там золотых чертей.»

Угур пристроился на плоском камне рядом с тропой и занимался своим любимым делом — точил камни для пращи. Методично, почти нежно. Пращу он никогда не выпускал — она была у него обёрнута вокруг запястья даже когда спал.

— Петрович, — окликнул он, не поднимая головы.

— Чего.

— Ты есть будешь?

— Потом.

— Ты вчера тоже «потом» говорил.

— Угур.

— Да.

— Ты мне матушка или бабушка?

Угур наконец поднял голову. Посмотрел на него — прищурился, как смотрят на человека, которого давно знают и которому уже не первый раз говорят одно и то же.

— Нет. Просто если ты свалишься — кто всем этим будет командовать? — Он кивнул в сторону поляны. — Я не хочу.

Жуков хмыкнул. Взял протянутый кусок лепёшки. Откусил.

— Доволен?

— Почти.

Жевал он без особого интереса. Лепёшка была сухая, чуть солоноватая. На вкус — как те, что пекли в лагере при шахте, только без ощущения, что кто-то за тобой смотрит и считает, сколько ты взял.

Это, пожалуй, уже кое-что.

Аран подошёл тихо — он всегда ходил тихо, несмотря на рост. Встал рядом, посмотрел туда же, куда смотрел Жуков — на людей.

— Как они? — спросил Жуков.

— Устали. Но идут. — Аран помолчал. — Гурам говорит, у него правый сапог разваливается.

— Пусть подвяжет. Ремень есть?

— Найдём.

— Найди. — Жуков дожевал лепёшку. — Аран.

— Да.

— Скажи своим: плотнее. Не растягиваться. И тихо.

Аран кивнул. Ничего не спросил — зачем, почему. Просто кивнул и пошёл. Вот за это Жуков его и ценил. Умел слушать без лишних слов.

«В ЖЭК наш бы таких людей — цены бы не было, — мелькнула мысль. — А то там одни птицы-говоруны. Час совещаются, полчаса перекуривают, десять минут работают.»

Он снова посмотрел на Нин.

Нин не двигалась. Стояла там же — на краю, лицом к дороге. Только голову чуть опустила, как будто к чему-то прислушивалась.

Жуков не стал её окликать. Она скажет, если будет надо.

Дал людям ещё пять минут. Считал про себя, как всегда — без часов, просто по внутреннему ритму, который за семьдесят девять лет сбоев почти не давал.

Потом встал прямо.

— Подъём!

Люди зашевелились. Без стонов, без «ещё минуту» — просто встали и начали собираться.

— Вперёд. Держимся вместе.

Пальмовый лес принял их без лишних церемоний.

Деревья здесь были старые — толстые, узловатые, с корнями, которые лезли из земли как пальцы великана. Кроны смыкались высоко над головой, и свет проходил сквозь них не столбами, а рассеянной серостью — мягкой, почти домашней. Жуков подумал, что это похоже на Карелию. Ну как похоже - если бы в Карелии пальмы росли.

Он был там однажды, в командировке, в девяносто третьем. Тогда ещё думал, что красиво. Потом думал, что страшновато. Потом понял, что красиво и страшновато — это одно и то же, просто зависит от угла зрения.

Здесь угол был тревожный.

Группа шла молча. Жуков поставил Угура замыкающим — с пращой и с инструкцией: если что слышишь, дёргаешь меня за плечо. Не кричишь, не свистишь. Дёргаешь.

Нин шла рядом с ним. Это само по себе было сигналом — обычно она предпочитала чуть впереди, там, где лучше чувствуется пространство. Сейчас — рядом. Значит, разговор.

Жуков ждал. Торопить её смысла не было.

Она заговорила, когда они прошли первую гряду деревьев и тропа стала чуть шире.

— Их пятеро. Может, семеро. — Голос ровный, как всегда. — Они вошли в Арали следом за нами. Примерно полчаса назад.

— Полчаса, — повторил он.

— Да.

— Значит, не испугались.

— Значит, приказ сильнее страха.

Жуков кивнул. Знакомая история. На заводе тоже были такие — сами боятся, а идут, потому что начальник сказал. Потому что депремируют. Потому что жена, ипотека, и вообще не время геройствовать.

«Золотые черти своих дрессируют не хуже», — подумал он.

— Темп держат?

— Осторожный. Они не знают леса. Но они идут. — Нин помолчала секунду. — К утру могут выйти на нас, если мы встанем на ночь.

Вот оно.

Жуков посчитал в голове. Люди устали. Двое с кашлем — ночной холод им не на пользу. Гурам с сапогом. Старик, который держится из последнего. И при этом — ночевать нельзя.

«Ё-моё, — сказал он себе. — Вот и весь привал.»

— Нин. — Он говорил тихо, так, чтобы слышала только она. — Ты можешь отследить, если они начнут нагонять быстрее?

— Да. Я почувствую.

— Хорошо. Тогда идём до темноты. Потом — короткий привал. Два часа, не больше. Без костра.

Нин кивнула. Ни «это тяжело», ни «люди не выдержат». Просто — кивнула.

Жуков обернулся на ходу. Поймал взгляд Арана — тот шёл в середине колонны и смотрел вперёд, но краем глаза держал его постоянно. Жуков показал два пальца и покачал головой. Аран понял. Отвернулся, тихо сказал что-то Гураму.

Цепочка сигнала прошла по колонне без слов.

«Хорошие люди», — подумал Жуков. И снова не сказал вслух.

— Петрович. — Нин снова.

— Слушаю.

— Оно всё ещё здесь. То, что я чувствовала на границе. — Она говорила осторожно, будто нащупывала слова. — Оно не враждебное. Но оно нас видит.

Жуков почесал шею.

— «Видит» — это как? Буквально или...

— Я не знаю. — Коротко. — Просто — знает о нас. Следит.

— Отлично, — пробормотал он. — Погоня сзади, неизвестно-что спереди.

— Что будем делать с тем, что следит?

Жуков подумал секунду.

— Пока — ничего. Оно не нападает — значит, наблюдает. Пусть наблюдает. Мы тоже не сидим сложа руки.

Он ускорил шаг.

Лес вокруг молчал. Только где-то высоко в ветвях что-то изредка возилось — птица, зверёк, или что там водится в этих местах. Жуков не знал и знать пока не хотел.

Хватит новостей на сегодня.

- - - - - - - - - - -

Шли ещё часа три, пока лес не начал редеть.

Пальмы расступились, и впереди открылась небольшая лощина — пологая, с ручьём на дне и высокой травой по берегам. Хорошее место. Жуков это признал сразу, профессиональным взглядом человека, который умел читать рельеф. Укрытие, вода, видно подходы с двух сторон.

— Стоп, — скомандовал он.

Колонна встала.

Жуков поднял руку — слушаем. Тридцать секунд стояли так: только ветер, только вода внизу.

Ничего. Лощина пустая.

— Спуск. Аккуратно.

Первыми пошли он и Угур. Трава была по пояс, влажная от вечерней сырости. Ручей оказался неглубокий — по щиколотку. Вода холодная, чистая. Жуков зачерпнул горсть, понюхал. Нормальная.

— Пьём, наполняем, — сказал он. — Быстро.

Люди потянулись к воде. Зу опустился на колени у берега и замер на секунду с закрытыми глазами — Жуков уже знал, что это у него что-то вроде молитвы, или благодарности, или просто разговор с тем, что старше слов. Не мешал.

Сам он отошёл к ближайшему валуну, прислонился спиной и закрыл глаза на полминуты.

В голове было спокойно. Система молчала — не потому что сломалась, а потому что нечего было сообщать. Никаких новых квестов, никаких мигающих табличек. Просто ручей, люди, вечер.

«Хоть пять минут без зелёных циферок, — подумал он. — Благодать.»

Нин встала рядом.

— Погоня замедлилась, — сказала она тихо. — Они не знают, куда мы свернули. Ищут след.

— Хорошо. Значит, есть время.

— Немного.

— Немного — тоже деньги. — Он открыл глаза. — Как люди?

— Держатся.

Угур хрустнул пальцами и кивнул в сторону Старого Зу — тот сидел у воды, снял сапог и смотрел на ногу с выражением человека, которому давно пора было сдаться, но он пока не решил.

— Зу, — окликнул Жуков. — Что там?

— Мозоль. Большая.

— Хава! — Жуков не повышал голос, просто говорил чуть громче. — Глянь Пету ногу.

Хава уже шла. Она всегда шла раньше, чем он заканчивал фразу.

Жуков снова прикрыл глаза.

Он почти задремал — не по-настоящему, а тем коротким, рваным сном, которым учишься спать на объектах: тело отдыхает, голова сторожит — когда Зу вдруг поднялся от воды.

Резко. Не по-стариковски бодро.

Жуков открыл глаза.

Зу стоял прямо и смотрел в сторону — на западный склон лощины, туда, где кусты ежевики росли плотной стеной. Смотрел так, как смотрят на что-то, что уже есть, просто ещё не показалось.

Жуков встал.

Угур уже держал пращу.

Кусты не шелохнулись. Ни треска, ни шороха — просто в следующую секунду между ветвями возникла фигура. Молодой. Невысокий, жилистый, с тёмными волосами, стянутыми назад. Одет не как раб и не как аннунак — что-то среднее: кожа, ткань, что-то самодельное. На поясе нож. В руке — праща. Такая же, как у Угура. Чуть другая плетёнка, но устройство то же.

Незнакомец вышел на три шага и остановился.

Не нападал. Не убегал. Стоял и смотрел.

Но смотрел — не на Жукова. Не на Угура с его пращой. Не на Арана, который уже встал между незнакомцем и людьми.

На Зу.

Жуков сделал шаг вперёд.

— Ты кто?

Незнакомец не ответил сразу. Ещё секунду смотрел на Зу — долго, внимательно, как смотрят на что-то, что ищешь давно. Потом перевёл взгляд на Жукова. Оценил. Переключился обратно — на Зу.

И спросил. Тихо, но ясно:

— Ты тот старик, о котором говорил мой прадед? Зу?

Тишина.

Ручей журчал. Где-то в кустах что-то возилось.

Жуков посмотрел на Зу. Зу стоял неподвижно, и по его лицу — по этому старому, задубевшему, много повидавшему лицу — катились слёзы.

«Ну и дела », — подумал Жуков.

— Угур, — сказал он. — Не стреляй.