Дед против богов: чип им в дышло!

— Слушай, ну ты и фрукт, — сказал Иван Петрович Жуков экрану ноутбука. — Ты серьёзно это написал? «Нейросеть думает». Она. Думает. Железяка с проводами — думает.

Экран не ответил. На экране какой-то молодой с причёской — такие причёски Жуков видел только на YouTube и сразу не доверял — с воодушевлением рассказывал, как ChatGPT «меняет мир». Голос радостный. Глаза горят. Тридцать тысяч просмотров.

Жуков посмотрел на цифру. Потом — на стену напротив.

Стена успокаивала. Она всегда успокаивала — как старый друг, который не спорит и не убеждает, а просто есть рядом и подтверждает: ты не сумасшедший, ты просто видишь то, что другие не хотят видеть.

На стене — вся правда мира. Газетные вырезки, распечатки с форумов, листки красным маркером, стрелки между фамилиями, кружки вокруг дат. Два вечера он рисовал схему про масонов и финансовый сектор — получилась убедительная. «5G — система контроля поведения?» — с вопросительным знаком, потому что Жуков был честным человеком. «Чипирование через вакцину — 2021, доказано» — без вопросительного знака, потому что тут было доказано. И отдельно, красным, крупно, в самом центре: «ИИ = цифровой концлагерь. СТАДИЯ 2».

Стадия два. Вот она — прямо в ноутбуке. Тридцать тысяч просмотров. Люди смотрят и радуются.

— Ё-моё, — сказал дед.

Он открыл комментарии и начал печатать — двумя пальцами, медленно, но точно, сорок лет прорабом приучили: делай медленно, делай правильно, переделывать дороже.

«Это не интеллект. Это имитация. Провода и цифры. Чипирование уже идёт — только никто не замечает. Сначала ИИ, потом чип в голову "для удобства", потом без чипа ты уже не человек, а подозрительный элемент. Я всю жизнь знал, что так и будет. Предупреждал. Никто не слушал.»

Отправил. Откинулся в кресле.

Бандит — чёрный, одноглазый, с откушенным ухом — немедленно открыл единственный глаз и посмотрел с подлокотника с видом кота, которому всё равно, но он из вежливости притворяется, что слушает.

— Смешно тебе, — сказал ему дед.

Кот закрыл глаз.

Жуков и Бандит жили вдвоём уже восемь лет — с тех пор, как умерла Галина. Дети звонили раз в месяц: сын деловито, дочь с беспокойством, оба по-быстрому. Жуков не обижался. Говорил себе, что не обижается — что, в принципе, одно и то же. Квартира была его, стена была его, ноутбук был его, Бандит был его. Порядок.

На экране под его комментарием уже появился ответ: «Дедуль, иди пить чай 😂».

— Уже пью, — буркнул Жуков. — Умник.

Он пролистал дальше. Следующее видео в рекомендациях — тот же молодой, другой заголовок: «Нейроинтерфейс: чип в мозг уже реальность». Жуков остановился. Посмотрел на стену. Посмотрел на экран. Хмыкнул — коротко, без удивления, как человек, которому только что показали то, что он предсказывал двадцать лет назад.

— Ну вот, — сказал он. — Дожили. Стадия два, и никто не чешется.

Нажал. Пошло видео.

Профессор — уже другой, постарше, в пиджаке, с умным видом — рассказывал про Илона Маска, про Neuralink, про то, как электроды в мозге уже лечат болезнь Паркинсона. Голос солидный. Слова правильные. И вот именно поэтому — особенно подозрительно. Жуков за семьдесят девять лет хорошо усвоил: чем солиднее говорят, тем внимательнее надо слушать, что именно говорят.

— Лечат Паркинсона, — повторил он. — Это сейчас. А через десять лет? Через двадцать?

Профессор как будто услышал — сказал: «В перспективе нейроинтерфейсы позволят расширить возможности человека. Граница между человеком и машиной...»

— Исчезнет, — перебил его дед. — Я знаю, что ты скажешь. Всегда так говорят. Сначала — граница исчезнет. Потом — а зачем тебе вообще своя голова, если есть облако? Потом — подключайся к Сети, так удобнее. А потом ты уже не ты, а точка в чьей-то базе данных. И всё — цифровой концлагерь готов. Поздравляю.

Он говорил в экран — привычно, как разговаривают одинокие люди с телевизором, с котом, с собой. Не от сумасшествия. От того, что мысли надо куда-то девать, а слушателей — нет.

Бандит слушателем не был. Бандиту было семь лет, у него были свои проблемы — в основном связанные с тем, что миска пустеет быстрее, чем хотелось бы.

— Ты хоть понимаешь, что происходит? — спросил его дед.

Бандит открыл глаз.

— Нас чипируют. Постепенно. По шагам. Сначала телефон — уже в кармане, уже следит. Потом умные часы — уже на теле. Потом — в тело. Логика железная. Я ещё в девяносто восьмом говорил Серёге Воронову на заводе: Серёга, эти мобильники — первый шаг. Он смеялся. Где сейчас Серёга? Ходит с телефоном, который знает про него всё. Я был прав.

Кот смотрел.

— Всегда прав, — добавил дед, немного тише. — Толку-то.

За окном была ночь. Тополь качался на ветру. Двор пустой — только фонарь над лавочкой мигал через раз, третий месяц мигал, ЖЭК не чесался. Раньше Жуков бы позвонил, поругался, добился. Сейчас — не было сил тратить нервы на ЖЭК. Нервы надо беречь для важного.

Он снова уставился в экран. Профессор закончил — пошла реклама какого-то приложения для медитации. Жуков рекламу перемотал брезгливо.

Следующее видео грузилось. Он ждал, держа кружку — чай уже остыл, но выливать было жалко. В голове крутилось своё, привычное, накатанное за годы: схемы, связи, логика, которую он выстраивал по кирпичику и в которой всё сходилось слишком хорошо, чтобы быть случайным совпадением.

Масоны — финансы — технологии — ИИ — чипирование — контроль.

Прямая линия. Он видел её лет двадцать назад. Теперь она была уже не линия — она была шоссе, по которому все ехали вперёд и махали руками от восторга, не замечая, куда именно едут.

— Эх, — сказал Иван Петрович Жуков.

Больше ничего не сказал. Слов было достаточно сказано за семьдесят девять лет — в цех, в ЖЭК, в экран, в пустую квартиру, в кота. Никто особо не слушал. Мир катился куда катился.

Загрузилось следующее видео.

Жуков поставил кружку на подлокотник, поудобнее устроился в кресле и начал смотреть.

- - - - - - -

Видео называлось «Нейросеть vs Человек: кто умнее?». Автор — снова молодой, снова с причёской, снова с горящими глазами. Жуков таких называл «евангелистами прогресса». Не со злобой — с диагнозом.

Первые две минуты молодой рассказывал, как нейросеть за тридцать секунд написала рассказ, нарисовала картину и решила задачу по физике. Демонстрировал — торжественно, как фокусник. Зал аплодировал. То есть зала не было, но интонация была аплодирующая.

— Рассказ написала, — пробормотал дед. — Ну-ну. Я в восьмом классе тоже писал рассказы. Мне за них тройки ставили. Значит, нейросеть — на уровне восьмого класса. Поздравляю с достижением.

Он открыл вторую вкладку — форум, где сидели свои. Люди понимающие, не евангелисты-прогрессоры. Там уже шло обсуждение свежей новости: какой-то американский стартап объявил, что через пять лет выпустит «бытовой нейроинтерфейс» — чип размером с таблетку, вживляется амбулаторно, подключает пользователя к персональному ИИ-ассистенту.

Жуков читал. Жуков сопел.

В обсуждении народ делился на три лагеря. Первые писали «вау, будущее». Вторые писали «скам, не верьте». Третьи — те, среди которых Жуков чувствовал себя своим — писали про слежку, контроль, обязательность и конец приватности.

Он дочитал до конца ветки и напечатал:

«Все смотрят на таблетку. Никто не смотрит, куда идёт сигнал. Чип передаёт данные. Данные идут на сервер. Сервер — чей? Вот вопрос. И второй вопрос: что будет, когда этот "бытовой" чип станет обязательным условием для работы, для банка, для поликлиники? Кто не вживил — тот подозрительный. Это не фантастика. Это логика системы. Я сорок лет смотрел, как работает система. Всегда одинаково.»

Отправил. Откинулся.

Бандит зевнул на подлокотнике — с хрустом, со вкусом.

— Ты бы так зевал, если б понимал, что пишут, — сказал ему дед.

Кот не ответил. Кот был занят — тщательно и методично вылизывал несуществующее пятно на левой лапе.

Жуков вернулся в первую вкладку. Молодой с причёской дошёл до главного — до того, ради чего, видимо, и снимал видео. Рекламировал курс: «Как работать с нейросетями и зарабатывать». Четыре тысячи рублей, первый урок бесплатно, ссылка в описании.

— Вот, — сказал дед удовлетворённо. — Вот оно. Всегда так. Рассказывают про будущее — продают курсы. Рассказывают про здоровье — продают таблетки. Рассказывают про свободу — продают книжку про свободу за восемьсот рублей. Схема не меняется. Люди не меняются. Только технологии меняются — чтоб схема выглядела свежее.

Он закрыл вкладку. Полистал рекомендации. Там было ещё штук двадцать похожих видео — YouTube знал, что ему интересно, и подсовывал исправно. Жуков к этому давно относился философски: пусть следят, ничего нового не увидят. Старый пенсионер смотрит видео про заговоры — большое открытие для аналитиков.

Он нажал следующее наугад.

Там был не молодой с причёской — там была женщина лет сорока, спокойная, в очках, явно учёная какая-то. Говорила про историю. Про шумеров. Про то, что первые упоминания о «богах, спустившихся с небес» — аннунаках — встречаются в текстах четыре с половиной тысячи лет до нашей эры. Про то, что шумерские таблички описывают этих существ как «умеющих летать», «говорящих на расстоянии», «видящих сквозь стены».

Жуков перестал жевать печенье.

— Погоди, — сказал он экрану. — Погоди-погоди.

Женщина продолжала. Аннунаки, по шумерским текстам, прилетели за золотом. Золото им было нужно для «исправления атмосферы» их планеты. Людей — создали как рабочую силу. Генетически модифицировали местных приматов. Вот тебе и Адам, вот тебе и Ева.

— Ну вот, — сказал дед тихо. — Вот это — интересно. Это уже не курсы за четыре тысячи.

Он подался вперёд. Бандит с подлокотника посмотрел на него с удивлением — дед обычно так не подавался.

Женщина говорила спокойно, без истерики, с ссылками на источники — клинопись, переводы, конкретные таблички. Жуков слушал и думал: вот же. Вот же оно. Люди — биороботы, созданные под конкретную задачу. Рабочий скот. И никто не бунтует, потому что никто не знает. Или знает, но не верит. Или верит, но удобнее делать вид, что не верит.

Знакомая история. Очень знакомая.

— Это у них называлось нейросеть? — спросил он сам себя. — Или как это у них работало? Как они этих рабов контролировали?

Женщина как раз перешла к этому. Говорила про «МЕ» — шумерское слово, которое обычно переводят как «божественные законы» или «небесные таблицы». Но если смотреть на контекст — это скорее программные коды. Носители информации. Кристаллические матрицы с записанными алгоритмами поведения.

Жуков смотрел на свою стену. На надпись «ИИ = цифровой концлагерь. СТАДИЯ 2».

— Четыре тысячи лет до нашей эры, — медленно сказал он. — Значит, это не стадия два. Это стадия... какая там по счёту. Они уже тогда. Уже тогда, мать его.

Он откинулся обратно в кресло. Посидел тихо, думая.

Бандит смотрел на него.

— Чего смотришь, — сказал дед. — Умный нашёлся. А знаешь, что самое обидное? Самое обидное — что я прав. Я всегда прав. Только от этого не легче, понимаешь? Легче было бы, если б я ошибался. Тогда всё нормально, всё просто так, нейросети — это прогресс, чипы — это удобство, аннунаки — это мифология. Спи спокойно, Жуков. А так — не получается спать спокойно. Вот в чём беда параноика: иногда он оказывается прав.

Кот сполз с подлокотника на колени. Это было редкостью — Бандит не любил сидеть на коленях, считал ниже своего достоинства. Но иногда — позволял. По настроению.

Жуков почесал его за здоровым ухом. Кот заурчал.

— Ладно, — сказал дед. — Ладно. Ещё одно посмотрим — и спать.

Он знал, что не одно. Он никогда не смотрел одно — всегда «ещё одно, последнее», и так до часа ночи. Старая история. С тех пор как Галина умерла — некому было сказать «Ваня, иди ложись», и дед как-то сразу разучился ложиться вовремя.

Он открыл следующее видео.

Там снова был профессор — другой, первый закончился. Этот был моложе, говорил быстро, с американским акцентом на русском. Тема: «Как ИИ изменит человека за следующие двадцать лет». Жуков прибавил звук.

— Давай, — сказал он. — Рассказывай. Послушаем, что вы там напридумывали.

За окном фонарь мигнул — раз, другой — и погас совсем. Двор стал тёмным. Тополь качался. Где-то далеко проехала машина.

В квартире горел только экран ноутбука — синеватый, холодный свет — и маленькая лампа на столике у кресла.

Жуков смотрел в экран. Бандит урчал на коленях.

Всё было как всегда. Обычный вечер. Последний, как выяснится через двадцать минут, — но этого Иван Петрович Жуков пока не знал.

- - -

Профессор с американским акцентом говорил про «слияние биологического и цифрового» и явно получал от этого удовольствие.

Жуков слушал. Жуков всё больше хмурился.

Началось безобидно — про протезы, управляемые мыслью. Это дед даже готов был принять: ладно, человек без руки получает руку обратно, это не злодейство, это медицина. Потом — про импланты для глухих, про стимуляторы для спинного мозга. Тоже ладно. Медицина есть медицина.

Но потом профессор пошёл дальше.

— Следующий шаг, — говорил он с воодушевлением, — это не восстановление утраченного, а расширение имеющегося. Представьте: нейроинтерфейс, который даёт прямой доступ к интернету. Не через телефон — через мысль. Подумал запрос — получил ответ. Напрямую. В мозг.

— Ага, — сказал дед. — В мозг. Напрямую. Очень удобно.

— Это звучит фантастически, — продолжал профессор, — но технически мы уже там. Вопрос только в миниатюризации и безопасности.

— Безопасности для кого? — спросил Жуков экран. — Для пользователя? Или для тех, кто этот интернет контролирует?

Профессор не ответил — профессор рассказывал дальше. Через двадцать лет, по его словам, нейроинтерфейсы станут такими же привычными, как смартфоны. Через сорок — обязательным элементом профессиональной деятельности. Хочешь работать в серьёзной компании — будь добр, подключайся к корпоративной сети напрямую. Эффективнее. Быстрее. Удобнее.

Дед смотрел и чувствовал, как где-то внутри поднимается старое, привычное — злость вперемешку с тоской. Злость — потому что он это видел и знал, и предупреждал, и никто не слушал. Тоска — потому что предупреждал, не слушали, и вот оно.

— Обязательным, — повторил он. — Сначала — добровольно. Потом — желательно. Потом — обязательно. Потом — а ты почему без? Ты что-то скрываешь? Ты нелояльный? Классика. Я эту классику в девяносто первом видел, только там были другие слова и другие формы. Суть та же.

Бандит на коленях поднял голову — почувствовал напряжение. Коты это умеют.

— Всё нормально, — сказал ему дед. — Лежи.

Кот не лёг. Кот спрыгнул — деловито, без объяснений — и ушёл на кухню. Слышно было, как он там потоптался у миски, убедился, что пусто, и запрыгнул на холодильник. Там у него было второе законное место.

Жуков остался один с экраном.

Профессор заканчивал. Финальная мысль была красивой — про то, что человек всегда использовал инструменты для расширения своих возможностей. Сначала — камень. Потом — металл. Потом — паровой двигатель. Потом — компьютер. Нейроинтерфейс — просто следующий шаг. Логичный. Неизбежный. Прекрасный.

— Камень, — сказал дед. — Металл. Паровой двигатель. Чип в мозгу. Одна цепочка, ничего особенного. Ё-моё.

Он закрыл видео. Посидел тихо.

За окном было темно и тихо — фонарь не горел, машины не ездили. Поздно уже. Жуков покосился на часы: половина первого. Вот опять. Обещал себе — до одиннадцати, и спать. Каждый раз одно и то же.

Он потянулся — привычно хрустнуло в плечах, в пояснице — и решил: всё, последнее. Одно последнее видео, и закрывать.

Полистал рекомендации. Там было много всего — YouTube старался. Жуков скользил взглядом по заголовкам: нет, нет, это уже видел, это ерунда, это...

Остановился.

Видео называлось: «Аннунаки и нейросети: связь, о которой молчат». Канал маленький, просмотров мало — тысяча двести. Значит, алгоритм ещё не раскрутил. Значит, не успели задавить.

— Ну-ка, — сказал Жуков.

Нажал.

Там был мужик — немолодой, бородатый, говорил без камеры, только голос поверх слайдов. Голос спокойный, без истерики, с цифрами и ссылками — Жуков таких уважал. Истеричным не верил. К спокойным — присматривался.

Мужик говорил про шумерские тексты. Про то, что аннунаки, по описаниям, управляли людьми через что-то вроде имплантов — «нити богов», вшитые в голову при рождении. Послушание, мониторинг, передача приказов напрямую. Рабочий скот с дистанционным управлением.

Жуков не шевелился.

— И теперь смотрите, — говорил мужик, — что происходит сейчас. Neuralink. Synchron. Precision Neuroscience. Все одновременно, все с одинаковой риторикой — "лечение, удобство, прогресс". Четыре тысячи лет прошло. Технология та же. Риторика та же. Совпадение?

— Не думаю! — ответил ему дед.

Он смотрел на свою стену. На схему в центре. На красную надпись.

— Значит, это не стадия два, — сказал он медленно. — Это они снова. Те же, или потомки тех же, или ученики тех же — неважно. Система та же. Чип в голову, работай, не думай, выполняй норму. Четыре тысячи лет назад — золото копать. Сейчас — данные генерировать, контент производить, в колесе крутиться. Разные слова. Колесо одно.

Он говорил в пустую комнату — привычно, как думал вслух всю жизнь. Галина когда-то отвечала. Бандит иногда отвечал — по-своему, взглядом. Сейчас никого не было, но говорить всё равно было нужно. Мысли вслух — это не сумасшествие. Это способ проверить, держится ли логика. Если вслух звучит разумно — значит, разумно.

Звучало разумно.

— Я всю жизнь знал, что так и будет, — сказал Жуков. — Только не знал — что это уже было. Раньше нас. Намного раньше.

Он потёр глаза. Устал — не сейчас, а вообще. Давно устал. Устал от того, что видит, устал от того, что не может остановить, устал от того, что никто не слушает.

Семьдесят девять лет. Из них — лет тридцать он пытался достучаться до кого-нибудь. На заводе — до мастеров и начальников: говорил, что схема работ неправильная, что экономят на безопасности, что рванёт. Рвануло — в девяносто шестом, он тогда уже на пенсию вышел. До соседей. Им говорил — что дом надо ремонтировать, что фундамент трещит. Дом расселили в две тысячи четвёртом — аварийный. До детей. Говорил — что мир катится не туда, что надо думать, смотреть, не верить первому, что скажут. Дети кивали и меняли тему.

Никто не слушал. Рвануло всё равно. Расселили всё равно. Мир катился куда катился.

— Эх, Жуков, Жуков, — сказал дед сам себе.

Он потянулся за кружкой — и тут почувствовал.

Сначала — просто что-то не то. Как будто кто-то взял грудную клетку и слегка, несильно, сжал. Жуков решил: изжога. Поел на ночь жареной картошки — вот и расплата. Он прижал руку к груди, подождал. Бывало такое — пройдёт.

Не проходило.

Сжало крепче. Потом — неприятно потянуло в левую руку. Тупо, нехорошо, от плеча до локтя.

Жуков опустил кружку. Медленно. Аккуратно.

— Ну вот, — сказал он вслух. Тихо, спокойно, как говорят о чём-то, что давно ожидали и к чему готовились.

Сказал — и сам удивился своему спокойствию. Семьдесят девять лет. Сердце стучало всю жизнь — сорок лет на работе, потом ещё почти двадцать на пенсии, картошка жареная, нервы, форумы до часа ночи. Удивительно, что до сих пор стучало.

Он попробовал встать. Кресло было мягкое, продавленное — засасывало. Ноги не слушались — не то что отказали, просто стали чужими, как чужие. Ноутбук съехал с коленей, накренился — Жуков успел придержать, поставил на столик рядом. На экране мужик с бородой всё говорил — про аннунаков, про нейросети, про то, что система не изменилась за четыре тысячи лет.

— Телефон, — вспомнил дед.

Телефон лежал на столике. Сантиметров семьдесят, может, восемьдесят. В другой раз — дотянулся бы не вставая. Сейчас потянулся — рука дошла до половины и стала тяжёлой, как чугунная болванка.

Жуков опустил руку. Подождал. Попробовал ещё раз.

Не дотянулся.

Он откинулся в кресло. Посмотрел в потолок. Потолок был в трещинах — давно хотел переклеить обои, Галина ещё в две тысячи двенадцатом напоминала. Откладывал. Теперь уже точно не переклеит.

— Ладно, — сказал Иван Петрович Жуков.

Из кухни пришёл Бандит. Встал в дверях, посмотрел на хозяина — долго, внимательно, как смотрят коты, когда чувствуют что-то, чего люди не чувствуют. Потом медленно подошёл, запрыгнул на подлокотник.

— Правильно, — сказал ему дед. — Сиди.

- - - - - - - - - -

Боль. Ровная, тяжёлая, как плита на груди. Жуков дышал — неглубоко, осторожно, как будто глубокий вдох мог что-то сдвинуть не туда.

Думал он при этом на удивление ясно.

Это его даже немного удивило. Он ожидал — паника, страх, темнота. Или, наоборот, что-то торжественное — свет в конце тоннеля, Галина навстречу, всё такое. Читал про это. Люди, которые умирали и возвращались, рассказывали разное — кто про свет, кто про тишину, кто вообще ничего не помнил.

Пока что не было ни света, ни тишины. Был потолок в трещинах, был экран ноутбука с бородатым мужиком, был Бандит на подлокотнике — грел бок, урчал тихо, не уходил.

— Хороший кот, — сказал дед. — Вот, значит, как.

Бандит посмотрел на него единственным глазом. В глазу не было жалости — коты не умеют жалеть, это у них не предусмотрено. Было что-то другое. Присутствие, может быть. Просто — рядом. Жуков оценил.

Потолок он знал наизусть. Трещина от угла шла наискосок — Жуков её отслеживал лет десять, каждый год она становилась чуть длиннее, он всё собирался зашпаклевать. Не зашпаклевал. Рядом с трещиной — пятно от протечки, соседи сверху заливали в две тысячи восемнадцатом, дед тогда поругался с ними, заставил переделать. Переделали плохо, пятно осталось. Он хотел ещё раз поругаться, но Галины уже не было, и как-то одному было лень начинать войну с соседями из-за пятна на потолке.

Мелочи. Вся жизнь — мелочи, которые в сумме и есть жизнь.

Жуков подумал о детях. Не с обидой — просто подумал, констатировал. Сын в Екатеринбурге, дочь в Москве. Узнают завтра — или послезавтра, когда не возьмёт трубку. Приедут. Будут хлопотать, организовывать, звонить в конторы. Они умеют организовывать — в него пошли, оба деловые. Может, это и хорошо.

Квартира — им. Стеллаж с книгами — скорее всего на выброс. Стена с вырезками — точно на выброс, сын первым делом снимет, чтобы не смущала покупателей. Ноутбук — старый, никому не нужен. Бандит...

— Бандита не обидят, — сказал дед вслух. — Дочь возьмёт. Она его боится, но возьмёт. Она добрая, просто не показывает.

Кот перестал урчать. Смотрел.

— Не смотри так, — сказал Жуков. — Ты кот, тебе положено девять жизней. У меня — одна была. Ну, может, теперь выяснится, что не одна. Поглядим.

Он говорил — потому что молчать было хуже. Пока говоришь — ты здесь, ты есть, ты Иван Петрович Жуков, семьдесят девять лет, сварщик пятого разряда, прораб, конспиролог, параноик, вдовец, отец двоих, хозяин одного кота.

На экране мужик с бородой закончил — пошла другая видюшка, YouTube сам включил следующую. Там был профессор — тот самый, первый, которого Жуков смотрел в начале вечера. Круговая порука алгоритмов.

«...граница между человеком и машиной исчезнет,» — говорил профессор. — «Нейроинтерфейс станет естественным продолжением человеческого разума...»

— Исчезнет, — повторил дед.

Тихо сказал. Без злости уже — злости не было. Была усталость и что-то похожее на горькое удовлетворение. Он был прав. Всю жизнь был прав. Нейросети — зло. Чипирование — первый шаг к рабству. ИИ — инструмент контроля. Говорил. Предупреждал. На стену вешал.

И вот — умирает в кресле, в половине первого ночи, один, с холодным чаем и котом на подлокотнике. А профессор на экране улыбается и рассказывает про прекрасное будущее.

— Ирония, — сказал Жуков. — Вот это называется — ирония.

Плита на груди стала тяжелее. Дышать было уже откровенно неудобно — неглубоко, с усилием, как будто кто-то забыл объяснить лёгким, как работать.

Дед закрыл глаза.

Подумал про Галину — не образом, не картинкой, просто ощущением. Она была человеком, который не спорил с его стеной. Не верила в половину того, что он говорил, — он знал это, она знала, что он знает, — но никогда не снимала вырезки и не крутила пальцем у виска. Молча ставила чай. Молча садилась рядом. Это, наверное, и было — всё главное.

Восемь лет один.

— Ладно, — сказал он снова. Второй раз за вечер — то же слово, то же спокойствие. — Ладно, Жуков.

Потолок плыл — или глаза уже не держали фокус. Трещина от угла двоилась. Жуков смотрел на неё и думал, что надо было всё-таки зашпаклевать. Мелочь. Но было бы приятно — сделал, закончил, порядок. Он всегда любил порядок.

Бандит тихо мяукнул. Один раз — коротко, без требования, просто так.

— Слышу, — сказал дед.

Профессор на экране говорил что-то ещё. Слова уже не складывались во фразы — отдельные звуки, фон. Жуков слышал интонацию: воодушевлённую, восторженную, уверенную в себе. Человек, который знает будущее и рад ему.

Последнее, что подумал Иван Петрович Жуков, было предсказуемым. Он всю жизнь был последовательным человеком — начинал мысль и доводил до конца, это у него от прораба осталось.

Так и знал. Всю жизнь знал — от этих нейросетей и сдохну. Предупреждал же. Никто не...

Мысль не закончилась.

Кружка стояла на столике — холодный чай, отколотый край. Ноутбук светился синеватым. На стене висела правда мира — стрелочки, кружочки, красный маркер, «ИИ = цифровой концлагерь. СТАДИЯ 2».

Бандит сидел на подлокотнике. Ждал. Когда понял, что ждать больше нечего — не ушёл. Перебрался на колени, свернулся, закрыл глаз.

На экране профессор улыбался.

За окном мигнул и снова погас фонарь.

Иван Петрович Жуков, семьдесят девять лет, сварщик, прораб, параноик, конспиролог, человек со стеной, — умер в кресле, в половине первого ночи, ругая нейросети.

Последним звуком в комнате было тихое урчание кота.

Потом — тишина. Долгая, плотная, окончательная.

А потом — в тишине — что-то моргнуло.

Не в комнате. Не снаружи. Внутри — там, где только что была последняя мысль про нейросети и незаконченное «никто не...».

Там, где, по всем законам физики и здравого смысла, уже не должно было ничего быть.

Зелёный свет. Слабый, как первый пиксель на чёрном экране. Мигнул — раз. Мигнул — два. И медленно, неохотно, как старый компьютер, которому дали команду, которую он не понимает, но выполняет — начал разворачиваться в строчки.

[Инициализация...

Обнаружен нейронный субстрат нестандартной конфигурации.

Сканирование...

Ошибка 0x7A3F: параметры субстрата не соответствуют базовым шаблонам серии LU.

Попытка принудительной синхронизации...

Ошибка.

Попытка 2...

Ошибка.

Переход в альтернативный режим обработки.

Загрузка СИСТЕМЫ...]

Жуков этого не видел. Жуков был мёртв.

Или думал, что мёртв.