Дед Степан

Глава 1

Дверь в кухню открылась, и в неё влетел старший сын Ванька.

— Маманя, там дедуська пришёл, — сказал он басовито.

— Ох, что же ты в грязной обувке в дом-то пресся! — сердито воскликнула Шура, замахнулась на него полотенцем. — А ну марш разуваться.

Ванька сдвинул обиженно белобрысые бровки и выскочил в сени. Мальчишке только исполнилось пять лет, а он уже считал себя взрослым и деловым. Не успели за ним закрыться двери, как в кухню вошёл крепкий здоровый седой старик в тяжёлом овчинном тулупе.

— Ну, Шура, встречай гостя, — распахнул он свои объятья.

Шура с тихим вскриком бросилась к деду, уткнувшись лицом в грубый, пахнущий снегом и дымом тулуп. Он обнял её широко и крепко, по-мужски похлопал по спине, потом отодвинул, держа за плечи, и пристально посмотрел в лицо.

— Поправилась ты тут у меня, — удовлетворённо констатировал он, и в складках у глаз заплескались тёплые морщинки. — Живёте хорошо. Это я вижу.

— Дед, да ты-то как… В такую погоду! Садись, родной, давай тулуп-то снимай, отогрейся, — засуетилась Шура, смахивая ладонью предательскую влагу с ресниц.

Старик — дед Степан — с удовольствием вздохнул, оглядывая уютную кухню: выскобленный чистый пол, блестящий медный самовар на столе, пузатый горшок с геранью на окошке. Всё было крепко, чисто, ладно.

— А где ж мой главный хозяин? — спросил он, снимая тулуп. — Ванька-то мой куда подевался?

Тот как будто только и ждал этого. Из сеней, старательно ступая босыми ногами, вошёл Ванька. Он уже успел снять грязные сапожки и теперь стоял, важно заложив руки за спину, как видел у старших. Лицо его всё ещё хранило следы недавней обиды, но в глазах горел неподдельный интерес.

— Здравствуй, дедуська, — произнёс он, старательно копируя басок, но срываясь на тонкий мальчишечий дискант.

Дед Степан замер с тулупом в руках, повесил его на гвоздь у двери и медленно, с преувеличенной серьёзностью повернулся к внуку. Он подошёл, присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и положил свои большие, узловатые ладони на худенькие плечи мальчишки.

— Здорово, хозяин, — сказал дед без тени улыбки, глядя ему прямо в глаза. — Дом в порядке содержишь? Мать слушаешься?

Ванька, расправляя плечи под этим твёрдым и тёплым взглядом, кивнул, сглотнув.

— Слушаюсь.

— Так. Молодец, — одобрил дед и, наконец, позволил улыбке тронуть углы губ.

Он порылся в глубоком кармане своего ватного жилета, достал оттуда небольшой, тщательно завёрнутый в газету свёрток и протянул внуку. — Держи. За хорошую службу. Только матери покажи сначала.

Ванька с благоговением принял подарок. Это был не просто гостинчик. Это был знак. Знак того, что его всерьёз считают почти взрослым. Почти — но уже не ребёнком.

Шура, наблюдая за этой сценой у печки, тихо улыбалась. Грубые, рабочие руки деда могли так бережно держать хрупкое плечо её сына.

— А где моя пуговка, мой маленький звонкий колокольчик? — стал озираться в разные стороны дед Степан. — Я ей сладкой солодки припас и кусочек сот с мёдом.

Из соседней комнаты из-за занавески выглянула белокурая головка и поморгала заспанными глазками.

— Деда! — вдруг вскрикнула она и протянула пухленькие ручки, а затем побежала голыми ножками по полу.

— Вот егоза! — подхватил он её на руки. — Что же босая? Застудишься.

Она обвила его за шею и уткнулась в плечо.

— От тебя дымом пахнет и зверями, — выдала малышка. — И борода у тебя, как у медведя.

— А я и есть медведь. Р-р-р-р, — зарычал дед Степан и принялся щекотать малышку.

Она запрокинула назад головку с белыми кудрями и заливисто рассмеялась.

— Дед, ты мне свисток обещал, — ревниво задергал старика за рубашку Ванька.

— Обещал, значит принёс.

Он усадил маленькую Нюшу за стол, а сам сунул руку в карман, откуда извлёк свистульку в виде маленькой птички и свёрток для малышки. Шура быстро натянула на ножки дочери тёплые носочки.

— Дедусь, ты есть будешь? — спросила его Шура.

— Дочка, я не откажусь, мне же потом ещё обратно возвращаться надо будет. Я же и тебе гостинца принёс.

Дед Степан достал из большого холщового мешка брусок домашнего мыла для Шуры, кулёк с травяным чаем, свечи, горшок с мёдом и горшок с топлёным жиром.

— Спасибо, родной, — Шура бережно приняла гостинцы. — Садись же, я сейчас всё на стол поставлю.

Пока она хлопотала, ставя на стол солёные огурцы, квашеную капусту, горшок со сметаной, дед сидел за столом, и Нюша, устроившись у него на коленях, с серьёзным видом разворачивала свой свёрток. Там оказался маленький, вырезанный из липы конёк на колёсиках и плетёная из лыка куколка. Глаза у девочки стали круглыми от восторга.

— Ой, коник! — зашептала она, осторожно проводя пальцем по гладкой спине игрушки.

— Он катится, смотри, — дед толкнул игрушку, и та, весело постукивая, проехала по чисто выструганной столешнице.

Ванька, уже развернувший свой пряник и облизывающий пальцы, тоже засмотрелся. Но он был «большим», поэтому только спросил, стараясь сохранить важность:

— А свисток-то как работает, дед?

— А вот как, — дед поднёс глиняную птичку к губам и извлёк из неё чистый, звонкий, как у весенней птахи, звук. Ванька ахнул. Это было лучше любой другой игрушки.

Шура поставила на стол чугунок с пареной картошкой, сверху посыпала нарезанным крупными кусками луком, настругала желтоватое с прослойками мяса соленое сало.

— Ешь, дедусь, — она пододвинула к деду тарелку с ложкой.

Дед ел медленно, с большим уважением к пище, хвалил Шурины соленья. Он рассказывал про лес, про то, как волки этой зимой близко к околице подходили, и как он, дед Степан, чинил крышу сарая к весне.

— Дедусь, а ты чего в такую погоду-то пришёл? Грязи выше колена, того и гляди застрянешь и сгинешь, — спросила его Шура. — Ты же в это время из леса не выходишь.

— За курями пришёл, да за козами, — ответил дед, вынимая из чугунка картошку.

— За курами? Так у тебя же были. А козы? Ты же никогда не держал коз, — удивилась она.

— Курей у меня лиса с лаской потаскали, практически никого не осталось, а коз решил держать, а то потом купить не смогу.

— Ты и кур сейчас ни у кого не купишь. Я могу тебе своих пару штук дать.

— Мне люди и так дадут, — он посмотрел своим таким знакомым пронизывающим взглядом.

— Ну да, тебе никто никогда не отказывал, — покачала Шура головой.

— Да и я никому не отказывал, — хмыкнул он. — Да поговорить с тобой хотел, но это потом, после еды, без детских ушей.

— А чего хотел сказать-то? — насторожилась она.

— Запасайся, Шура. Из погреба ничего свиньям не выбрасывай, всё это и до следующего года долежит. Засади каждый клочок огорода, каждый метр. Я тебе семян кое-каких припас, принёс, посади.

Он вытащил из своего бездонного кармана несколько маленьких газетных кулечков.

— Голод что ли грядёт? — она с испугом на него посмотрела.

Дед глянул на детей и только кивнул, чтобы не испугать их.

— И ещё кое-что, но это чуток позже скажу.

— Хорошо, — кивнула Шура и быстро спрятала кулёчки с семенами в карманах фартука.

Новая жизнь

Не успела Шура после обеда детей выпроводить в соседнюю комнату, чтобы с дедом пошептаться, как под окном мелькнула женская тень. Стукнула дверь в сени, и кто-то громко заголосил.

– Шурка, Шурка, дед Степан ешо не ушел? – послышался голос соседки.

– Да что ты там верещишь, как оглашенная, – подскочила Шура к двери, – Чего не проходишь?

– Там Ёлка рожает ужо вторые сутки, никак разродиться не может. Двойня у нее, один вышел, а второй застрял, только ноги торчат оттуда и все. Наверно, уже задохся там насмерть и Ёлку угробит ешо, а у нее еще двое малых детей, – громко протараторила соседка, когда Шура распахнула дверь, – Я же вся в грязище, чего ее в дом тащить. А ты меня и так услыхала. Так дед Степан ешо не ушел?

– У нас фельдшер в деревне есть, вот пусть она и работает, – поджала губы Шура.

Соседка, раскрасневшаяся, вся растрепанная, платок съехал на сторону, оголив одно ухо, переминалась около порога, не решаясь пройти дальше в темных сенях, освещаемых только из маленького окошка.

– А то ты не знаешь, что нам за фельдшерку прислали, только на мужуков и может своими коровьими глазищами зыркать, сопля зеленая. Толку от нее никакого, то в оморок падает, то бледнеет, то краснеет, то под нос себе чаво бормочет.

– Так бабку Никифоровну надо было звать, – не отступала Шура.

– А то без тебя бы не догадались, – фыркнула соседка. – Дед Степан, так ты идешь, али нет? – крикнула она.

– Не шуми, Фекла. Иду, я иду.

Старик отодвинул в сторону Шуру.

– Потом с тобой, родная, договорим, – он примирительно погладил ее по плечу.

Она только покачала головой и тяжело вздохнула.

– Дед, Ёлку спаси, – попросила она.

– Как получится, – кивнул он.

Вышел дед в сени уже одетый в свой овчинный тулуп, натянул на ноги тяжелые сапоги, да закинул на плечо свой мешок. Они с Феклой покинули дом Шуры.

– Ну, веди, – сказал он, и они, хлюпая по грязи, быстро зашагали в сторону избы Ёлки.

– Она не в доме, – сказала Фекла. – Два дня ужо баню топим, да толку никакого. Только одного выродила. А тут еще такая грязюка, а в лесу снег до конца не растаял, и до тебя не добежишь.

– Я в избу зайду, тулуп оставлю с шапкой, – сказал он. – А этот муж ейный где? Как его? Ёжик.

– Ёжи на какую-то городскую сходку агрономов уехал, а ей рожать приспичило. Да и чего от него толку, все равно никакого не будет, – махнула Фекла, распахивая дверь в избу. – Дитёв к соседке отправили.

Дед зашел в сени, стащил с себя тулуп, повесил рядом с чьей-то телогрейкой.

– Пошли, – повернулся он к топтавшейся Фекле.

Они направились через огород по скользкой, хлюпающей грязи в сторону бани. Около нее на лавке притулилась бледная молоденькая фельдшерица. Как только она их увидала, так сразу вскочила со своего места.

– Тетка Фекла, это кого вы приволокли? – кинулась она к ним.

– Кого надо и не приволокла, а привела, и ты бы радовалась, что он пришел, – сердито зыркнула на нее Фекла. – Немочь бледная.

– Надо было ее в больницу вести, – не отступала фельдшерица.

- Какой больница? Ты видела, чаво на дороге творится? И двух метров не проедешь, застрянешь, - накинулась на нее Фёкла.

– Помолчи, Фёкла, - прикрикнул он на соседку, - А ты Алёнка, сядь тут, посиди, воздухом свежим подыши, – сказал девице дед Степан.

Она плюхнулась назад на лавку, с удивлением тараща на него глаза. Фекла приложила палец к своим губам, этим жестом показывая, что нужно помолчать. Девчонка только испуганно кивнула.

Около бани он стащил с себя тяжелые грязные сапоги и вошел в предбанник. Там с себя снял безрукавку и огляделся, в углу заметил бак с замоченными кровавыми простынями. Тяжело вздохнул, покачал головой и направился в парилку. Внутри было темно и душно. Горячий, влажный воздух обжег легкие. Здесь стоял густой запах травы, пара и крови. В свете тусклой лампадки, подвешенной в углу, дед увидел Ёлку.

Она лежала на широкой полке в тонкой рубашке, раскинув в разные стороны ноги. Лицо ее было белым, как бумага, глаза закрыты, но по быстрому, поверхностному дыханию видно было — не спит, а борется. Молодая соседка, Зинка, сидела на полу и тихонько плакала.

— Дед Степан, — прошептала она, увидев его. — Слава тебе Господи…

— Где повитуха? – спросил он.

— Никифоровна за какими-то травками побежала.

Он подошел к полке, опустился рядом на корточки. Не спеша, бережно, как подходят к раненому зверю, положил свою ладонь на вздувшийся живот Ёлки. Живот был твердым, напряженным, как барабан. Под пальцами он почувствовал слабое, аритмичное шевеление — не ребенка, а судорожных сокращений измученной матки. И еще — холодок. Тот самый, знакомый ему холодок приближающегося конца.

— Ёлка, — сказал он тихо, но твердо, прямо ей в ухо. — Дочка, открывай глаза. Смотри на меня.

Веки женщины дрогнули, с трудом приподнялись. Взгляд был мутным, уставшим, измученным.

— Все, бабонька, хватит, — сказал дед. — Два дня отмучилась — и будет. Теперь я тут. Будешь слушаться?

Ёлка, не в силах говорить, едва заметно кивнула.

— Зинка, — не оборачиваясь, скомандовал дед. — Иди, принеси. Ведро кипятка. Ведро воды студеной, с колодца. Нож вытащи из моей сумки, и самогонки неси. Живо!

Пока девушка металась в предбаннике, дед действовал быстро и методично. Он закатал рукава. Мохнатые, покрытые шрамами руки, привыкшие к топору и ружью, выглядели теперь инструментами хирурга. Он оглядел то, что торчало наружу. Маленькие, синюшные ножки уже не дергались. Дед аккуратно провел по подошве кончиком пальца. Большой пальчик рефлекторно дернулся.

Зинка втащила ведра, бросила на полку нож. За ней следом зашла фельдшерица и поставила туда же стакан с самогонкой и с осуждением на него посмотрела. Он только хмыкнул. Смочил в нем кусок чистой тряпки и протер нож, а затем ею же вытер руки.

— Никифоровну позови, — коротко бросил он ей.

Девка скрылась за дверью.

Потом Степан взял ковш, зачерпнул кипяток, полил на простыню, которую резким движением дернул из-под Ёлки. Пар всколыхнулся.

— Ёлка, — снова сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Сейчас будет больно. Дико. Но ты не кричи. Криком последние силы потратишь. Стисни зубы и держись. За этих двоих, что дома, держись. И за этих двоих, что тут. Обещаю, все живы будут. Но ты должна держаться.

В ее глазах мелькнуло понимание, затем дикий, животный страх. Она слабо кивнула.

Дверь в баню скрипнула, и в парилку вошла сухонькая горбатая старушка в нижней рубашке.

— Пришел? – она посмотрела на него.

— Пришел, — кивнул он. — Вставай, лови.

Она только кивнула и встала напротив раздвинутых Ёлкиных ног.

Дед Степан взял веревку, ловко сделал петлю, накинул ее на маленькую ножку, затянул потуже. Потом глубоко вдохнул. Воздух в бане казался густым, как кисель. Он выдохнул — и сделал первый, точный разрез.

Ёлка зашипела, как раненная змея, ее тело выгнулось дугой, но крика не было. Только хрип, вырывающийся сквозь стиснутые зубы. Дед не смотрел на ее лицо. Затем он положил обе руки на ее живот, прикрыл глаза и начал что-то бормотать себе под нос. Пламя в лампадке заплясало в бешеном танце. Под потолком вспыхнул травяной веник, который тут же погас и стал медленно тлеть, распространяя неприятный запах. В углу загрохотали тазы. Ковшик поднялся и полетел куда-то в угол, а затем с грохотом ударился о стену.

Живот Ёлки заходил ходуном в разные стороны, а затем стал надуваться, как шар. Фельдшерица ойкнула и тихонько сползла на пол по стене. Зинка подхватила ее под руки и выволокла в предбанник. Там ее и бросила на полу, сама же быстро вернулась на место и продолжила наблюдать.

— Господи, помоги, — шептала девка.

— Заткнись, — рявкнула на нее Никифоровна.

Живот вздымался, напрягался до невозможного, кожа натянулась, как на барабане, и стала прозрачной. Сквозь нее будто проступали очертания чего-то темного, бьющегося в конвульсиях.

Дед Степан не мигал. Его ладони, распластанные по вздувшемуся животу, двигались против часовой стрелки, с невероятной силой вдавливая, уминая, заставляя смещаться. Его бормотание стало громче, превратилось в низкое, горловое рычание, больше похожее на медвежий рев, чем на человеческую речь. Казалось, он не столько говорил, сколько выталкивал из себя какую-то древнюю, дикую силу.

— Выворачивайся, нечисть! – вдруг рявкнул он с рыком. – Не твое это место! Вон!

В тот же миг из Ёлки вырвался стон – не от боли, а от невыносимого давления. Ее тело содрогнулось в последней, чудовищной судороге.

И – раздался хлюпающий, мокрый звук.

То, что было в животе, резко, словно выстрелом, сместилось вниз. Из родовых путей, вслед за ножками, обвитыми петлей, выскользнуло синюшное, обвитое тугими петлями пуповины тельце. Оно было огромным, неестественно большим для двойни, и неподвижным.

Никаноровна, не теряя ни секунды, ловкими, цепкими пальцами перехватила ребенка, быстро перерезала пуповину у самого тела и отбросила нож в сторону. Младенец не дышал.

— Воду! – скомандовала старуха, не глядя.

Зинка, онемевшая от ужаса, шарахнулась к ведру со студеной водой. Никаноровна схватила малыша за ноги и окунула его с головой в ледяную влагу. Подержала. Вынула. Шлепнула по спинке. Ничего. Снова окунула, подержала, вынула и шлепнула. Тишина.

Тогда Никифоровна приложила свои сухие, потрескавшиеся губы к его крошечному рту и резко, с силой вдула в него воздух. Раз. Два. Три. И – тельце дернулось. Слабый, булькающий звук вырвался из груди, затем тонкий, пронзительный, полный ярости и обиды крик разорвал тяжелую тишину бани.

— Жив, – констатировала Никаноровна и, не проявляя никаких эмоций, быстро обтерла ребенка, завернула в чистую ветошь и положила к ногам Ёлки. – Теперь ее.