Дед Туман. Сказка Тобольска

В первый августовский вечер холодный закат озарял розовым светом полнеба, но тонул в гиблом лесу, где, как рассказывали старожилы-отшельники, только одна тропка была, невесть кем проложенная от большого тракта, к северному морю ведущего. И по этому закату рисовал круги коршун, высматривая добычу, и видела хищная птица, как по лесной тропе вышли к деревне двое: мужчина и с ним девчонка, которая несла небольшой сундучок в одной руке, а другой утирала слезы. На руке девочки блеснули три камушка, три цвета, острые лучики которых не только коршун, но и сорока, что пряталась в ветвях березы, заметила, отчего заметалась и застрекотала. Пробежала белка по стволу, порскнул заяц через кусты, подняла рога кверху олениха, щипавшая траву в зарослях.

– Не плачь, Варенька! – говорил человек, и лес шептал им вслед: Не плачь, девочка!

Солнце из последних сил осветило дорогу к дому, стая ласточек пронеслась над ними, очертив круг. Девочка была сирота, а вёл ее к себе домой дядька по матери, не бросать же было ему сироту - племянницу. Встретила их его жена с недобрым чувством, которое пыталась спрятать под приветливостью, как прячут под платком немытую голову старухи. Стояла она на пороге дома и в сердце её вползала змея ревности и злобы. Чуткая Варенька опустила глаза, поклонилась названной тетке.

– Что за сундучок ты принесла? – было первое, что тетка сказала. А узнав, что девочка умеет шить, немного смягчилась. Отработает, значит, сирота кусок хлеба. Она с жадностью разглядывала белую материю, нитки, бисер, пуговички и цветную бечеву. И вдруг, заметив колечко на руке Вари, с тремя камушками, забыла про шитьё.

– Откуда у тебя этот перстенёк?

– Отец подарил матери, а она по наследству, значит, получила, – вмешался дядька.

– Хорошо же он, видать, зарабатывал. Что хоть за камни? – спросила тетка, жадно вглядываясь и их переливчатые цвета.

– Отстань от неё, – посоветовал муж. – Да и зачем тебе знать?

– Может, они дорогие, мы бы их продали, – ответила его жена.

– Тётя, эти камушки не продаются, они мне дороги как память от родителей.

– И чего эта память стоит? Может, она тебе и ни к чему, эта память?

Девочка ничего не ответила, спрятала руку за спину. За окном пролетела сорока, метнулась в чащу от молнией падавшего к земле коршуна. Погасла заря, и на темном полотне неба засветились мелкие бисеринки звёзд, поплыл молодой любопытный месяц, бросая золотистые нити света в лесную чащу, где ухал филин и кричал коростель.

Тётка отправилась спать, а дядя сказал племяннице:

– Не горюй о родителях, ты уже не маленькая, а на жену мою я и сам не могу угодить, так что терпи и не перечь ей. Что попросит, делай, она одна с хозяйством не управляется, а я больше в разъездах, чем дома. Места у нас красивые, тихие, озера есть и леса большие. Люди разные, как везде, бойся только одну женщину, Пархомовной зовут. Про неё говорят – ведьма, хотя я считаю – любая бобылка – ведьма, и сглазить может кого угодно.

Тётка же, встретив через месяц Пархомовну, от которой все соседки старались подальше держаться, стала перед той лисой ластиться, забыв про то, что в прошлом году от одного взгляда чем-то ею обиженной колдуньи на шее у неё вздулась кила размером в полкаравая, отчего она неделю проходила с головой набок, пока не пришла к ведьме на поклон с подарком и та сняла порчу, ею же наложенной.

– Что ты передо мной грудью вертишь, будто я мужик? – не удержалась Пархомовна. – Говори, чего тебе от меня надо.

– Так это вот… муж мой сиротку взял, а та с характером, твёрдым, как камень, подумай сама – шить отказывается, говорит, матери год исполнится, тогда начну работать.

– Ну ты, Ульяна, совесть не теряй, она пашет на тебя как наёмная.Воду носит, я сама видела, бельё на речке стирает, корову утром выгоняет в стадо, пока ты к мужу льнёшь. А чего ты к нему льнёшь-то, если к старосте бегаешь? Ух ты, прорва ненасытная! Знаю, чем сирота мешает – гулять не дает, поди? Или на имущество сиротское заришься? Говори, пока я не разозлилась.

– Да нет, Пархомовна, то есть да, но не зарюсь я. Кольцо у девчонки есть, хочу знать – дорогое ли оно.

– Видела я это колечко. Камушки стоят целое состояние, то есть им цены нет, – прибавила Пархомовна, потому что как - никак, а она ведьмой была, то есть на одно доброе дело её иногда пробирало, но угораздило нечистого в бочку меда её души капнуть ложку дегтя. Так и мучилась век свой: всЁ то хорошее, что делала, плохим отрабатывала. Вот и сумела она ненависть к Варе в душе тЁтки усилить словами, сказанными вслед Ульяне:

– Погубит тебя эта сиротка. Одно тебе осталось: самой еЁ погубить.

Кто знает, чего сама Пархомовна хотела, может, любви недобрала в молодости, и на дядьку Вариного давно зрело в еЁ душе нарывом воспоминание об их детских играх в городки и лапту, а вот женили дурака по пьяни на городской ткачихе, что в деревенской жизни толку не видела, сама была сутулая не только телом, но и душой. На такую, знала ведьма, даже леший не позарится. Глухо шумел осыпающийся сад еЁ души, заморозки вот-вот тронут виски сединой, но она переживёт все свои чувства, кроме сладкой жалости к людям и горькой ненависти к ним. Завыла волком Пархомовна, а люди в домах прислушивались: не к ним ли волк забежал. Перекинулась она серой мышью, проникла в подпол дома, где раньше частенько бывала, но где теперь теплился огонь дочерней любви. Но тут же вымело её – сила материнского кольца сказалась, защитная сила для дочери. Ничего, недолго осталось Вареньке тут поживать – семя зла уже пустило корешок.

При муже тетка крепилась: с Варей ласковой была, но чуть он за порог – то ущипнет, то заругает. Время шло, тетка начала мужу на девочку жаловаться. Он часто по делам уезжал, а когда возвращался, то выслушивал всякие небылицы: и что племянница его по дому помогать не хочет, и корова-де из-за неё чуть не заболела, потому что Варька ей пить забыла дать, и прочие враки. Дядя только хмурился. А Варя не хотела жаловаться, что тётка ее обижает и оговаривает понапрасну. Зато соседи Вареньку полюбили, и хвалили заглазно: душа-девочка. Дядя понял, что сварливая жена на племянницу напраслину возводит, и сказал Варе:

– Будешь безответной, так заклюет тебя моя благоверная. Учись, Варюшка, как самой за себя постоять.

На другой день дядя уехал в город по делам, а несчастная сирота опрокинула котёл с похлебкой, и тетка так разозлилась, что выгнала девочку из дома. Кинула ей сундучок с материей да иголками, и велела идти куда хочет. Пошла Варя, не глядя по сторонам, и вскоре оказалась в лесу. А тут и темнеть стало, заухал филин, как леший, метнулась стая ворон с дерева, пролетел нетопырь. Варенька заплакала.

– Где моя родная матушка, где мой отец? Некому заступиться за меня. Есть ли кто на свете, кому я нужна?

Зашумел поверху ветер, вспугивая птиц, которые устраивались в ветвях на ночлег; он пробежался по макушкам, заколыхал ветви дальних, потом ближних берез, приближаясь к девочке. Если бы ветер можно было видеть, – подумала Варя, – каким бы он был? Вот он как будто остановился, приглядываясь к девочке. Она сделала шаг, и трава впереди заколыхалась. Ещё шаг – и ветер пригнул высокую траву чуть правее, будто приглашал идти за ним, прокладывая дорожку. Варя шла таким образом, пока не очутилась в глубоком овраге, мрачном и сыром, где ветер пропал. Стало совсем темно, ни зги было не видать. Девочка села под дерево отдохнуть и уснула, а когда проснулась, кругом ничего не было видно, хотя темно не было: густой белый туман окутал деревья, кусты, траву. Она не видела не только того, что окружало её, но даже своих ног. Стала Варя кричать, аукать, но никто не отзывался, а голос тонул в тумане, звучал глухо. Она догадалась сломать палку и пошла, нащупывая дорогу. Вдруг палка уткнулась во что-то твёрдое, и это было вовсе не дерево. Приглядевшись, девочка увидела, что это старый-престарый дом. Вошла она в сени, потом в горницу; там никого не было. А в спальне на большой кровати спал старик с белой длинной бородой, которая тянулась до самой двери. На эту бороду Варя нечаянно наступила. Она посмотрела вниз и увидела, что её башмаки были такими грязными, что на бороде остался след. Испугалась Варенька: сейчас старик проснётся и рассердится. Она достала из своего узелка ножницы и отрезала кусок бороды. И тут увидела: руки ее были такими испачканными, что борода опять стала грязной. Пришлось ещё один кусок бороды резать. Но ножницы тоже испачкались, и снова борода стала грязная. Недолго думая, Варя в третий раз укоротила бороду деда. Потом схватила куски бороды и спрятала их: один в сенях, в старом сундуке, второй в горнице, третий под порогом. А чтобы хозяин не разгневался, решила она в доме порядок навести. Прибралась, обед старику приготовила.

Проснулся дед, вышел в горницу, увидел гостью.

– Ну что, пришла? Сама хотела найти того, кому нужна. Вот и оставайся у меня, мне работница не помешает. Я – Туман, хозяин окрестных мест.

Сели они обедать, старик ест, стряпню нахваливает. Поел и говорит:

– Знатный обед. Так и быть, прощаю тебя за то, что бороду мне отхватила.

Повел он рукой, и борода опять отросла.

– Знаю я, как тебя дома обижали. Поживи у меня, а то я всё один как перст, да и готовишь ты знатно. Но только в сарай не ходи, не то накажу. Согласна?

Варя была рада, что нашла приют, и осталась у Тумана. Дед часто по ночам уходил, иной раз и по утрам задерживался. Когда возвращался, ел Варенькину стряпню и спать заваливался.

Однажды ночью Варенька проснулась. В комнате было светло, она была наполнена туманом, который плавал, свиваясь в фигуры, постепенно становящиеся похожими на женщин с длинными волосами. Девочку сковал страх, она притворилась спящей, а туманные девы одна за другой выскользнули в дверь, ведущую в спальню хозяина.

Варя тихонько поднялась и приникла к полу-растворённой двери дедова логова. Призрачные женщины окружили старика, он проснулся и с вожделением глядел на них, потом сел и протянул руку к самой красивой, но та растворилась в воздухе, только смех раздался. И так было с каждой, до которой Туман пытался дотронуться. Варя потихоньку отступила, легла на свою постель, ставшую влажной, и скоро опять заснула. Ранним утром она решила постирать свою одежду, сняла всё с себя и сунула в бадью с нагретой водой. Вдруг она увидела, что дед смотрит на нее, и глаза его горят нехорошим блеском. Варя подошла к двери и закрыла её перед носом старика. Чуть позже она с удивлением увидела, что дед прихорошился: его борода была укорочена, усы лихо закручены, он нарядился в новую рубаху. Варя, подавая завтрак, тайком улыбалась, но очень скоро ей стало не до смеха. С этого времени дед Туман начал оказывать ей знаки внимания, которые девочке не нравились: то погладит по спине, то возьмет в руки косу и станет расплетать, за что Варя сердито его одернет. Однажды ночью она открыла глаза и увидела, что старик стоит рядом и явно хочет к ней забраться под одеяло.

– Дедушка, иди спать, – строго сказала Варя.

– Мне холодно, – заныл старик.

– Тебе, дедушка, не может быть холодно, потому что ты не человек. Ты забыл, кто ты? Туман, воздух и вода, и твоё место не со мной, а с твоими девами, туманными, как ты. А я завтра же уйду от тебя.

– Попробуй. Не получится, – проворчал дед. Он тут же убрался в свою спальню. Варя остаток ночи спала вполглаза.

Утром она не стала ему готовить завтрак, и он ушёл голодным. Варя вышла из дома, взяв свой узелок. Но уйти у неё не получилось – она могла отойти только на несколько шагов, и потом возвращалась к дому. Ах, так! Тогда она направилась к сараю, куда дед запретил входить. Там не оказалось ни сундуков с драгоценностями, ни иных богатств, но был большой белый волк, привязанный цепью к стене. Рядом с ним на жёрдочке сидела белая сова. Варя хотела убежать, но тут волк заговорил.

– Не бойся. Мы такие же пленники, как и ты. Только я на цепи, сова ничего не видит, а тебя старик злым колдовством держит, не дает уйти. Ты его кормишь, и плохую услугу людям оказываешь. Потому что он – Туман, и ты его сильным делаешь. Или в радость тебе твоя неволя?

– Ты прав, я хочу уйти отсюда и не могу. Как вас освободить?

– Для начала надо самой тебе освободиться.

– Как же мне это сделать?

– Надо тебе надеть новую белую одежду, цветным чем-нибудь украшенную. А теперь иди, а то дед догадается, что ты здесь была.

Наступила ночь. Над крышей старого дома застыло немое небо, проткнутое ветвями безлиственных деревьев. Неужели зима? Но здесь почему-то не холодно. Она одета в летнее платье, оно стало коротким, и его пора сменить на более подходящий её возрасту наряд.

Варя сказала Туману:

– Дедушка, мне платье нужно пошить, я из старого выросла.

– Давай, сшей себе саван, – проворчал Туман, хлебая суп, который она из жалости ему приготовила.

– Почему же саван, дедушка? Разве я мёртвая?

Засмеялся дед:

– Тебя односельчане мёртвой считают. Да пошутил я, не плачь. А ты шей, шей себе платье, да только белое. У тебя же материя есть. А я спать пошёл – устал очень. А потом мы повенчаемся, и ты станешь моей навеки.

– И кто будет нас венчать?

– Можно кикимору болотную пригласить, можно водяного попросить. В лесу духов много, выбирай кого хочешь.

– А кто те туманные девы, что к тебе приходили?

– Это души тех, кто тут гостил. Но ты не спрашивай, а то я могу рассердится и не стану ждать твоего венчального белого платья.

Старый заснул, и Варя вышла из дома. Над тёмном небе рассыпались звезды, звали куда-то, и сжимало палец материнское кольцо, будто говорило: беги отсюда, здесь позор и гибель, здесь нет ни будущего, ни настоящего. Золотилась луна, глядя на Вареньку, утирала слезы облаком, и Варя сказала луне:

– Вот я стою, твоим светом облитая, смотрю на звезды и на небо, и кроме вас, нет никого, кто мог бы помочь ободрением или советом. Но что вы можете, кроме этого? Только тоску сеете и ничего больше. Знаю я, что погибну здесь, стану туманной девой, после того, как старик мою душу выпьет. Неужели для этого я родилась на свет – ублажить духа окрестных мест и исчезнуть?

– Не плачь, девочка, я помогу тебе спастись от коварного старика, – услышала она голос. Протерев мокрые от слез глаза, Варя увидела прекрасную женщину, из плоти, которая смотрела на неё. Непонятным был этот взгляд – жалость и горечь смешались в нем.

– Кто вы? – спросила она. – Хотя, кажется, я видела вас совсем недавно, но тогда вы были из тумана.

– Я дева озера, и жена Тумана, но могу навещать его во плоти один раз в год, так я решила, чтобы он не потерял ко мне интерес. Сегодня ты можешь убежать, пока я буду занимать старика разговором, как восточная дева палача-падишаха. Шей свое платье, но торопись.

Женщина скрылась в спальне Тумана. Варя достала кусок белой материи и взяла в руки ножницы. Разрезая ткань, она услышала бормотание старика, и насторожилась. Неслышными шагами подошла Варя к двери и прислушалась. Теперь звучал женский голос.

– Что ты мне дашь за то, что я снова обрету навеки плоть и кровь, буду такой же, какой была раньше?

– А ты мне не нужна, – хорохорился старик. – У меня растет такая добыча, что с тобой не сравнится. Юная, прелестная, с кожей как шелк, с синими глазами.

– Но разве она тебе подчинится, старый? Я смотрела на нее, заглядывая через ночное окно – она не уступит твоим домоганиям. Ее не запугать, не сломить, не обольстить, как всех тех, кого ты смог обмануть.

– Это до той поры, пока она не надела белое платье, которое сошьёт своими руками. Стоит ей надеть платье, как она окажется в моей власти.

– И ты замучаешь её, как многих других замучил?

– Да, но можно отобрать у неё плоть и отдать тебе, той, которая одна лишь любила меня – тебе, дева Синего озера, моя настоящая любовь.

– Разве мой вид так тебе надоел? Ну, хорошо, я согласна. Тогда спи, чтобы пленница твоего логова смогла окончить свою работу, а я буду навевать тебе сны о нашей молодости, когда ты был только моим, мой Туман.

– Нет, я хочу, чтобы ты в эту ночь стала моей.

– Но тогда я снова исчезну на год, нет, прошу тебя, не надо! – взмолилась озёрная дева, но в ответ раздался смех старика, и вскоре ее протесты стихли. Кладя стежок за стежком, как учила ее мать, Варя в спешке исколола себе пальцы иголкой, стараясь не слушать ни хриплых воплей старика, ни стонов мучимой им девы. Самой трудной и кропотливой работой было вышивание. Иногда Варя засыпала над работой, но после краткого отдыха дело шло быстрее. Платье получилось на славу: белое, с цветным узором на груди, на рукавах и на подоле. Закончив работу, она прислушалась: было тихо. Она присмотрелась: из-под двери тихо струился лёгкий пар. Это дева, она опять стала туманной. Только тихий голос шепнул ей на ухо:

-- А ты нас с ним перехитрила, я вижу. Тогда что ты медлишь? Беги!

– А как же пленники в сарае?

– Зачем они тебе?

– Не хочу я, чтоб в плену томились те, кто мне помог советом.

Когда Варя открыла дверь сарая, сова не улетела, а села девочке на плечо и сказала:

– Спасибо тебе за доброту. Только улететь я не смогу, и волк не сможет уйти: чтобы отсюда выбраться, нужен кусок бороды дедовой.

– Так есть у меня его борода, – обрадовалась Варенька.

Побежала она, достала куски бороды, два отдала волку и сове, третий себе оставила. Волк убежал, сова улетела. А Варенька платье новое надела, накинула на плечи кусок бороды деда Тумана, и бросилась бежать. Из оврага выбралась и ахнула: оказывается, уже весна наступила. Отцвела черемуха, поднимались травы, в кустах копошились и стремглав выскакивали зайцы: радуйтесь, Варя идет! По кронам порхали мелкие птички, трещали сороки: Варя спаслась! Вот она идёт, выросшая за это время, и сундучок при ней, и посмотрите, какое платье она себе смастерила: белое, как снег, вышитое потайным узором, с севера ее матерью привезённым, и эта тайнопись еще себя проявит – знали птицы. Радовался лес, и даже уснувший ветерок пробудился и по траве к Варе прибежал. Она ему укоряет:

– Эх ты, ветер-ветерок, зачем ты меня к оврагу привёл?

– Я тебя от смерти спас, – прошелестел ветер. – Задумала твоя злая тетка тебя погубить, видел я, как шла она с вострым ножичком за тобой следом.

– Тогда прости и спасибо. Но как же мне теперь быть? – огорчилась Варя. – Я думала, меня дома примут, да знать, нет мне туда дороги.

– Ничего не бойся, иди смело! – ответил летний ветер, взлетая вверх, на деревья, откуда любопытные белки следили за девочкой, о погибели которой плакал осенний и гудел зимний лес. Завидев Варю, звонарь местной церкви взобрался на колокольню и принялся неурочно звонить в оба колокола, большой и маленький, и покатился по округе радостный звон, работники поднимали головы и прислушивались, а в кузницах кузнецы сильней били по наковальням, а надо всем этим яростно светило солнце, щедрым золотым светом осыпая землю.

Пришла Варя в село. Дядя, увидев её, так обрадовался, что прослезился. Он-то считал, что она навек пропала, а она выросла, расцвела, и не скажешь, что в лесу это время провела. Не у Мороза ли Ивановича гостила? – шутит дядя, но Варя ничего не говорит в ответ, только спрашивает:

– А где, дядечка, жена твоя?

– Жена моя в тот день, как ты пропала, пошла в лес,упала в овраг и голову себе свернула. Туман был сильный. Я новую себе присмотрел, красивую, добрую да хозяйственную. Скоро свадебка у нас – через три денечка.

Наступил день свадьбы. Новая жена и впрямь была добрая и веселая, и Варя радовалась и за себя, и за дядю. И гости были рады за него. Шел пир горой, но в самый разгар свадьбы окна вдруг побелели оттого, что все снаружи заволокло густым туманом. Сначала люди шутили, а потом не до смеха стало.

– Вот, – говорит Варе новая тетя, – такая напасть уже три года с лишним.

Три года! Вот сколько она в плену провела, оказывается!

Варя выбежала во двор.

– Дедушка Туман, ты здесь?

Туман появился перед ней. Дед был очень сердит.

– Зачем ты от меня сбежала? Я тебя приютил,а ты мне неблагодарностью отплатила. Разве этому тебя твоя покойная мать учила?

– Прости, дедушка. Хорошо. Я сейчас, только пойду попрощаюсь.

– Не надо тебе ни с кем прощаться, а то начнут отговаривать, ты и передумаешь. Пойдем обратно, будем жить по-прежнему. Очень ты мне приглянулась, дочкой буду тебя звать.

– Иди, иди, – посоветовала невесть откуда взявшаяся Пархомовна. Варя сделала шаг, второй, но тут материнское колечко сжало её палец, и Варя опомнилась.

– Нет, дедушка, не пойду я к тебе, мое место среди людей.

– Разве ты не сшила себе платье белое, как туман?

– Нет, дедушка, посмотри: ведь мое платье цветными нитями по подолу и на рукавах вышито. Не пойду я с тобой, ты уж прости. И село наше не надо туманом заволакивать, ты ведь не хочешь, чтобы люди тебя проклинали?

– Обхитрила ты меня! – грустно сказал Туман. – Ну что, Пархомовна, придется тебе со мной идти. Не ко двору ты тут.

Гости выбежали во двор, а там прояснилось, как ничего и не было. Туман ушел. Правда, иногда навещал окрестности, но не шибко буйствовал. А Варе теперь жилось хорошо, она стала такая красавица, что про неё местный гармонист песню сложил, эту песню услышал заезжий сахарозаводчик и сосватал Вареньку, увез в город к новой, достойной жизни, осыпал драгоценностями и надарил мехов. Но Варя никогда мамино колечко с руки не снимала, и в сундучке своем всю жизнь хранила белое, цветными нитками по подолу и рукавам вышитое платье.