Дедушкин секрет

Невестка Оля зашла в дом, шурша пакетом с фруктами и звякнув бутылкой вина о дверной косяк. Улыбнулась мягко, с лёгкой усталостью в глазах и сказала:

— Дедушка, отвлеките Ванюшу, пожалуйста. Расскажите ему что-нибудь эдакое, а то он скучает без конца. Мы с Анатолием сходим в магазин, ненадолго. А вы тут поболтайте. Только, умоляю, не про войну, ладно?

Я сидел в своём старом кресле у окна, глядя на лес, что подступал к окраине нашей деревни в Подмосковье. Тишина у нас тут — как ватой обёрнутая. Покой. Внуки редко приезжают: всё дела, суета. А здесь время течёт медленно, будто река в засуху, и каждый день пахнет соснами да прелой листвой.

Ванюшке было десять. Не малыш уже — глаза серьёзные, любопытные, как у юного следопыта. Ему подавай истории не про зайцев и принцесс, а такие, от которых сердце замирает.

Я вздохнул, потёр натруженные ладони и кивнул:

— Ладно, садись, Ванюш. Расскажу тебе кое-что. Только слушай внимательно. И никому — понял? Даже отцу ни слова. Он думает, я просто на границе служил. А я был на границе... не между странами. Между временем!

Ванюша плюхнулся на скрипучую скамью у стола, подпер щёку кулаком. Глаза загорелись, как угольки в печи, и он чуть подался вперёд, будто боялся пропустить хоть слово.

— Ну что ж, — начал я, — история эта — не для всех ушей. Секрет, можно сказать, мой давний.

Это было в 1985-м. Союз ещё стоял, но уже поскрипывал, как старый дом перед бурей. Меня, молодого тогда, отправили на полигон. Безымянный. Звали его просто — «Объект 12БМ». Где-то в тайге, к северу от Красноярска. Кругом болота, леса — такие, что шаг ступишь, и нога вязнет в чёрной жиже, пахнущей гнилью и сырой хвоей. Рядом Енисей — широкий, холодный, с водой цвета ртути. Сам полигон — в глуши. Ни вывесок, ни дорог. Только колючая проволока, бетонные блоки да охрана с автоматами, у которых лица — как из камня высечены. И гул. Постоянный, низкий, будто земля под ногами дышит.

Сначала думал — учения. Но быстро понял: дело нечисто. Техника там была странная: танки, с какими-то лишними углами, будто из другого мира. И этот гул... он не просто в ушах звенел, а в груди отдавался, словно сердце с ним в такт билось. Воздух над ангарами дрожал, как над раскалённой сковородой, и клочья тумана висели в нём, густые, как молоко, пахнущее металлом и чем-то едким, вроде горелой резины.

Нам, солдатам, сказали:

— Новая экспериментальная броня. Не спрашивать. Делать, что велят

Ну мы между собой шептались и называли эту броню «шапкой-невидимкой». Слухи ходили, что учёные научились сдвигать технику на секунду вперёд во времени. Мол, если ты уже «там», то пуля тебя не достанет и снаряд мимо пролетит. И, знаешь, Ванюш, оно работало.

Ванюша моргнул, дёрнул плечом и тихо спросил:

— Деда, а как это — во времени? Это как в кино, да? Машина времени?

Я усмехнулся, откупорил вино, налил в старый гранёный стакан. Повернул его в руке — свет из окна преломился в гранях, будто прошлое подмигивало мне. Потом взял яблоко, протёр о рукав рубахи, нарезал дольками и пододвинул блюдце к Ванюше.

— Кушай, — сказал я, пригубив вино. — И слушай дальше. Не кино это было. Страшнее.

Ванюша схватил дольку, захрустел, но глаза не отводил. Я продолжил.

Я своими глазами видел, как в танк били прямой наводкой. Снаряд летел — и ничего. Танк стоял, целый, но будто из дыма сотканный. Снаряды проходили сквозь него, как сквозь привидение. Инженеры в белых халатах орали от радости, хлопали друг друга по плечам. А у меня внутри всё сжалось. Неправильно это было. Как будто мир трещину дал. Земля под ногами чуть дрожала, и в воздухе — этот запах, едкий, металлический, от которого горло першило.

Потом началось...

Сначала техника. Один танк в момент активации «шапки» — вжик, и пропал. Ни звука, ни дыма. Будто его и не было. Инженеры бормотали про «временное смещение», но я видел их лица — белые, как мел. Они сами не знали, куда он делся.

Ванюша замер с яблоком в руке, широко раскрыв глаза.

— Пропал? Совсем? — голос у него дрогнул, и он придвинулся ближе, будто боялся, что я тоже исчезну.

— Совсем, — кивнул я.

А потом — люди.

Мой сослуживец, Андрюха, пропал прямо с поста. Был — и нет. Через два дня нашли его в пяти километрах от полигона. Босого, в рваной гимнастёрке, дрожащего, как осиновый лист. На лице — длинный шрам, заживший, будто ему месяцы. А раньше его не было. Он твердил, глядя в пустоту:

— Там... белая комната... и я там был... но меня там было много...

Ванюша сглотнул, пальцы стиснули край скамьи.

— Деда, это как? Он себя видел? Другого себя? — голос его стал тише, почти шёпот.

— Не знаю, Ванюш, — ответил я, глядя в окно. — Он не помнил. Только повторял это, как молитву. И глаза у него были... неживые. Будто он часть себя там оставил.

— А потом настала моя очередь.

Сидели мы в бронемашине на полигоне. Очередной тест. Гул в ушах, вибрация в груди, шум в наушниках — как обычно. И вдруг — тишина. Такая, что уши заложило, будто ватой заткнули. Сердце стучит, а больше — ни звука. Смотрю на напарников своих - сидят, как восковые куклы. Лица пустые, глаза — как у мёртвых рыб. Стал я их тормошить, а они холодные, аж руки мёрзнут. Жутко мне так стало, аж мурашки по телу побежали.

Вылез впопыхах из машины. Вокруг — всё не так. Небо серое, выцветшее, как старое полотно. Туман — густой, липкий, пахнет ржавчиной и чем-то кислым, как уксус. Трава под ногами — не живая, а будто пластиковая, хрустит под сапогами. И вдруг слышу — мой голос. Где-то рядом. Только не я говорю, а кто-то другой, моим голосом «Эй, хоть кто-нибудь сюда!»

Я обернулся — и увидел танк. Наш танк, только ржавый, покорёженный, с дырами, будто изнутри прострелянный. А внутри — тени движутся.

Ванюша ахнул, уронил яблоко на стол. Глаза его стали огромными, и он прошептал:

— Деда, ты что, себя видел?

— Не знаю, видел ли, — сказал я, глядя в стакан. — Но страшно стало, Ванюш. Не трусом я был, но тут... дал дёру. Бежал через лес, по колено в грязи, что липла, как смола. Потом — Енисей. Холодный, как лёд. Плыл, пока лёгкие не горели. А когда вылез на берег — всё стало прежним. Лес, небо, запах сосен.

Ванюша дёрнулся, будто хотел вскочить, но остался сидеть. Руки его дрожали, и он спросил, почти шёпотом:

— А что дальше было, деда?

Я замолчал. Посмотрел на него, потом в окно. Там, за стеклом, лес шумел под ветром.

— Через три дня меня нашли, — сказал я тихо. — Арестовали. «Дезертир», сказали. Дали два года. Полигон закрыли после того случая. Всё заварили, засекретили, стёрли, как и не было. А ты теперь знаешь, Ванюш. Но никому не говори. И если услышишь, что кто-то предлагает «стать невидимым» — не соглашайся. Лучше быть видимым. Видимого хоть кто-нибудь да найдёт.

Я поднял стакан, допил вино. Ванюша смотрел на меня, не мигая, и вдруг сказал:

— Деда, а ты теперь не боишься? Ну, что опять... туда попадёшь?

Я улыбнулся, потрепал его по вихрам.

— Боюсь, Ванюш. Но я рад, что сбежал. С вами вот теперь сижу. Истории рассказываю.

Тут калитка скрипнула. Оля с моим старшим вернулись, с сумками, полными покупок. Ванюша соскочил со скамьи, побежал к ним.

— Мам, пап, а дед мне сказку про шапку-невидимку рассказал! — крикнул он, но голос его был не такой уж звонкий.

Я глянул на уже пустой стакан и подумал:

- А про сослуживцев-то своих — Колю Изотова и Мишу Пряникова — не до конца рассказал я Ване. Не нашли их тогда. Так и остались в том тумане — в танке, на полигоне. Списали их как без вести пропавших.

Иногда вот только, когда антенну крутишь на даче, на длинных волнах пробиваются голоса.

Как будто знакомые...