Дела бессердечные

В кабинет завотделением анимахирургии, предварительно постучавшись, впорхнула стройная светловолосая барышня лет двадцати трёх. На пристёгнутом к белому халату бейджике красовалась её фотография три на четыре с уголком – которая, впрочем, самой девушке не нравилась – и надпись «Юлия ВОРОБЬЁВА / стажёр». В руках Юля несла увесистую зелёную папку.

– Снимки Чайкина, Фёдор Игнатьевич! – сказала впорхнувшая, протянув два чёрных квадрата седовласому мужчине в очках, что сидел во главе длинного Т-образного стола.

Руководивший отделением более двенадцати лет Фёдор Игнатьевич Лебедев оторвался от монитора с апрельским графиком дежурств, мельком посмотрел на настольные часы («20:02»), взял протянутые ему листы и ими же указал на ближайший к девушке стул. Воробьёва села.

– Новоприбывшего-то? Сердешника? – спросил заведующий, поворачиваясь к лампе. – Ну что ж, посмотрим!

Некоторое время мужчина внимательно изучал снимки на свет, иногда бормотал себе под нос:

– Ага. Агааа! Понятно. Ой как! Анализы?

Стажёр расторопно вытянула из папки стопку небольших листков и, потянувшись через стол, положила перед руководителем. Врач быстро пробежал глазами исписанные мелкими каракулями бланки, остановился на третьем, перечитал, хмыкнул. То же самое он сделал на пятом, после чего задумчиво выдохнул:

– Хм. Давненько…

Оставив листки в левой руке, правой Лебедев снял очки, потёр тыльной стороной ладони переносицу. Затем, повернув голову к окну, какое-то время рассматривал вечерний город. В глубокой синеве сумерек горели огоньки: неподвижные жёлтые и бледно-голубые – окон, оранжевые – фонарей, блуждающие красные и белые – автомобилей. В кабинете воцарилась тишина, лишь под столом неназойливо гудел компьютер.

– Ну что ж, Юля, довольно редкий случай, – выдал наконец завотделением, водрузив очки на нос и вернувшись к изучению бумаг. – Я не в целом про ситуацию, история Чайкина стара как мир, я про самого пациента. Он любил, сильно любил, по анализам это хорошо видно. Его чувство до некоторых пор было взаимно, дело шло к свадьбе, пока в один прекрас…, пардон, ужасный момент его ненаглядная не ушла к другому. На выходе мы имеем порванное на тонком плане сердце Чайкина. В клочья порванное, к слову сказать. Душу, вон, тоже зацепило. Обыватели предпочитают формулировку «разбитое», однако мы же с вами медики, и сердце – орган всё-таки, а не ваза какая-нибудь. В этой печальной повести имеет место выдающийся случай настоящей любви. Только от неё такие увечья. Можно бы и зашить, несмотря на обширные повреждения, но, увы, Юленька, сердце сие не-о-пе-ра-бель-но…

Фёдор Игнатьевич замолчал, посмотрел на Юлю поверх очков, выдерживая долгую паузу. В школьные годы он ходил в драматический кружок при местном ДК, даже пробовал поступать в институт культуры на актёрское. После двух неудачных попыток юноша – к большой радости родителей – пошёл по стопам отца в медицину. Тем не менее иногда театральная юность давала о себе знать. Юля, не желавшая показаться совсем уж неопытной, очевидного вопроса не задавала, но в итоге сдалась под давлением повисшего в воздухе неловкого молчания.

– Почему? – робко спросила девушка и потупила взор.

Завотделением ухмыльнулся своей традиционной полуулыбкой – правым уголком рта – и почти по-отечески объяснил:

– Мы имеем дело с Homo unus amor, голубушка! По-русски говоря, с однолюбом пожизненным. Вот и вот, – указал он на нужные пункты в бланках. – Стенки сердца у них тонкие, нитка не держит. Не путайте с Homo monogamous. Эти любят одного человека сейчас, в данный период времени, а пожизненные – всегда, всю жизнь. Эксклюзивный товар, понимаете ли. Поэтому что?

– Что? – машинально откликнулась девушка.

– Будем удалять, – почти весело, но без улыбки ответил Фёдор Игнатьевич, – а вы, кстати, посмотрите. Поживёт наш Чайкин без сердца. Душа сама себя вылечит, со временем заживёт, а вот сердечко…

Заведующий решительно снял трубку телефона, набрал пару цифр, через небольшую паузу сказал с максимально солидной интонацией:

– Наталья Степановна, вечер добрый! Лебедев! Подготовьте операционную. Кардиоэктомия на тонком. Василий Чайкин, 28 лет. Чааай-кин! Сам буду! Сейчас перешлю.

Сбросив, завотделением набрал ещё одну короткую комбинацию. Выжидая нового собеседника, посмотрел на Юлю, на секунду поджав губы, мол, «вот так вот бывает», повернулся к монитору, наконец быстро заговорил, параллельно печатая на клавиатуре:

– Ирина Борисовна? Ирина Борисовна, Лебедев говорит. Чайкина в оперблок. Да, который сегодня поступил. Предварительно двойную порцию контрааморопрофена внутрифибриллярно и капельницу дормикардинума инфирма в корневую чакру. Да, внёс.

Положив трубку, Фёдор Игнатьевич резво встал, отработанным жестом снял часы. Застёжка их была неисправна уже лет пятнадцать, но держала сносно, если, конечно, не крутить рукой мельницу. Всё отделение знало, что эти часы служили Лебедеву напоминанием о чём-то или, скорее, о ком-то, однако подробностей никто не спрашивал, а сам он не рассказывал. Засунув «напоминание» в ящик стола и протянув девушке снимки с бланками, врач широким шагом направился к выходу. Стажёр, суетливо засунув бумаги в папку, почти выбежала за заведующим из кабинета. Разговор продолжили в коридоре, по пути к лифту.

– Фёдор Игнатьевич, а разве можно без сердца? – робко спросила Юля, широко раскрыв светло-карие, почти янтарные глаза.

– Сколько вы у нас стажируетесь, Юленька?

– Полторы недели.

– Милый друг! Ты юною душою так чиста! – напел себе под нос мужчина, прибавляя шаг. – Полторы недели… Ещё насмотритесь, например, сегодня. Привыкнете. В каких-то вопросах даже огрубеете. Можно! Без сердца можно. В данной ситуации – нужно. Гораздо опаснее оставлять эти ошмётки внутри. Загноятся, пойдёт заражение, не дай Бог, дойдёт до головы, натворит парень глупостей, минусов себе в карму нахватает. А оно нам надо?

Вопрос явно носил риторический характер, тем не менее Воробьёва мотнула головой. На всякий случай…

– Да не переживайте вы так! Ничего не случится с вашим Чайкиным. Через полгодика оклемается, женится когда-нибудь, вероятно, как честный человек, состарится в окружении детей и внуков, помрёт дряхлым дедом, скорее всего, от инфаркта, но уже не полюбит.

– А если?..

– Даже если дама его пока не вырезанного сердца – Наташа, кстати – передумает и вернётся к нему, чего нельзя исключать, и её не полюбит. Он своё отлюбил, – резюмировал Лебедев, вызывая лифт.

«6» на табло сменилась на «5»…

– И часто к нам такие попадают?

«4»…

– Сердешники-то? Раз пять-шесть в неделю, подростки в основном. В большинстве случаев всё лечится зелёнкой, в самом приёмном, – «3». – Ранка небольшая, смехотворная, а орёт так, будто ему ногу отпилили. А вот операции проводим редко, может, раз-два в год. И, кроме исключительных случаев с пожизненными, сердце всегда удаётся спасти, – «2». – В последний раз мне такой Чайкин встречался лет этак пятнадцать назад. Честно говоря, думал, что не встречу их больше, вымерли. Ан нет!

Юля заметила, что Фёдор Игнатьевич положил правую руку на грудь и слегка, лишь кончиками пальцев потирал левую сторону, будто массировал больное место. Или ноющий шрам. Вспыхнувший в голове вопрос, впрочем, девушка не задала. «1»…

– Сложнее всего с мозгляками, – задумчиво бросил завотделением, когда они входили в кабину, и нажал кнопку «9». – Ну, с теми, у кого в голове нет ничего, кроме сквозняка. Фельдшера их ещё пустышками называют. Знаете, на что жалуются чаще всего? На головные боли…

Закрывшиеся дверные створки перерезали вырвавшийся на свободу девичий смех. Лифт, тихо загудев, поехал на девятый этаж, где располагался операционный блок…