Дела державные

Русь заповедная: часть II– Дела державные.

Солнце – яркое, яростное, дающее жизни радость; пронзает кристальный воздух, живительным теплом.

День за несколько суток, до прихода вестника волхвов, в обеденное время. Василий идёт на источник за водой...

Народу на улице мало, можно всех пересчитать, городские жители обедают в положенное время. Но у колодца, как ни странно, очередь в полдюжины человек. Ведра неторопливо с ленцой наполняет молодой парнишка лет тринадцати. За ним стоят две не молодые женщины, между делом обсуждают некую знакомую. Подле, опустив взор в рассеянной задумчивости, стоит пожилой мужчина лет шестидесяти. Рядом перешептывается пара юных девиц, похихикивая меж собой, бросая мимолетные взгляды на Василия.

Виновник насмешек за время походов к источнику обратил внимание, что сюда приходят девушки и женщины разных возрастов, юноши – вернее подростки и пожилые мужчины не моложе пятидесяти лет. Взрослые мужчины между восемнадцатью и пятидесятью годами на глаза не попадались ни разу.

Очевидно, появление мужа в цветущем возрасте, вызывает усмешки у ветреных девиц.

Пожилой человек знаком, приходит к колодцу каждый день после полудня. В последнее время изредка перебрасывались парой слов ни о чем, просто, что бы скоротать время в ожидании. Вот и сейчас, завидев Берестова, мужчина здоровается первым, как обычно заводит разговор о погоде, о жизни в городе. Сетует, что на соседней улице, какие-то нерадивые ямокопатели повредили водопровод доставлявший воду к соседнему источнику. И теперь, пока не починят, многие будут хоть к их колодцу, в очереди придется тратить больше времени.

Василия удивляет, что в городе есть водопроводная вода, спрашивает, что не лучше просто вырыть колодец и не мучится с водопроводом. На что собеседник отвечает: город стоит на плохом месте и вода в колодцах, как правило, дурная, от нее можно заболеть нехорошими хворями. Говорит, что их источник так же наполняется по водопроводу. Трубы сделаны из дубовых стволов в скорлупе, и если внимательно посмотреть вглубь, то можно заметить выходной конец водовода. Но пояснить, что значить труба в скорлупе не успевает, настаёт его очередь у подъемника. Наполнив ведра, сразу уходит, приветливо кивнув на прощание. Берестову приходится ждать, пока не управятся смешливые девицы.

В этот раз последний у источника, прежде чем наполнять ведра, заглядывает вглубь воды, высматривает, что же там есть, но солнце стоит высоко и светит прямо в колодец, вода отражает не возможности что-либо разглядеть.

На обратном пути Василий проходит мимо старого, но справного двора, рядом с калиткой стоит скамья, на которой сидит щуплый старичок и подле него с десяток ребятишек от пяти до двенадцати лет. На коленях лежит толстая книга в кожаном переплете, что-то читал детям вслух. Судя по всему, устроились тут не давно, так как когда шел к источнику, их тут не было, да и книга только начата, дедулька едва ли успел прочесть пару страниц.

Берестов прислушивается, до слуха доносится:

- …И Пред-Было во Тьме Златое Яйцо Родово, и раскололось оно пополам по Воле Родовой, и вышел из него Сам Род. И повелел Он, чтобы одна половина Яйца стала Явью - Миром Зримым, а другая стала Навью - Миром Сокрытым, кои Правью Вышней - Самой Силой Родовой в равновесии утверждены.

Василию любопытно, останавливается напротив читающего, ставит ведра на землю, делая вид, что решил передохнуть, а сам слушает во все уши.

- Поднял Духовзор Род, и стало Небо, не Тьма, но Свет, и полетел по нему Ясен Сокол - Белобог. Опустил Духовзор Род, и стала Земная Твердь, не земля, но Земь, и заворочался под ней, вылезая наружу, Черный Ящер - Чернобог… И разделилось Небо, по Воле Родовой, на Небеса: стало Светом Златым вверху и Хлябями Небесными внизу…

Тут читающий замечает симулирующего чужака, резко прикрыв книгу, удерживая палец меж страницами, что бы нужное место не потерять. Насупив брови, с явным недовольством таращится на нежеланного слушателя.

Берестов нехотя поднимает ведра и гложимый любопытством идёт своей дорогой.

Донеся воду до корчмы, наполняет бочонок с питьевой водой, но обьёмная ёмкость не достаточно полна, приходится делать дополнительную ходку.

Старец в окружении детворы сидит все там же, читает книгу. Василий замедляет ход, стараясь больше расслышать слов, вылетающих из уст чтица:

- ...Из Перводеревьев - Дуба и Березы - создал отец Всевышний тела будущим людям, первым на Земле: Мужу да Жене, ныне почитаемых нами Пращурами: Древними Дидом да Бабою, в коих Сам Род Вседержитель Нетленный Дух Свой Вдохнул…

Дедок обращает внимание на глазеющего чужака, но в этот раз взгляд падает на грудь Берестову в просвет расстегнутой рубашки, где поблёскивает серебряный крестик. Чтец захлопывает книгу, с некоторой настороженностью во взгляде поднимается со скамьи и, обращаясь к детворе, молвит:

- А ну ребятки пойдемте-ка во двор, я вам там почитаю.

Всей гурьбой заваливают внутрь двора.

На обратном пути, неся воду, Василий проходя мимо двора напрягает слух. Хотя слышит голос чтеца, не может разобрать, что он там бормочет. А так хочется разузнать, что за книга, подержать в руках, почитать. Любопытство просто разъедает. Но помня реакцию старика, понимает, к книге не подпустят и лишнего не скажут.

Язычник читал ктранную книгу и ему чужаку точно не дадут даже подержать. С другой стороны, язычник ли этот дед или один из «Родоведов». В книге говорится о создателе – Роде, но Берестов слышал и видел слишком мало, что бы делать выводы.

В целом язычники, как называет их крещенные, хотя меж собой они не однородны и бывает даже непримиримы, не любят жить в городах, особенно в больших. В городах преимущественно обитают христиане, нехрести же все больше селятся по весям. Видимо не нравится им атмосфера городов - поселения огороженного от природы, такая жизнь не соответствовала их духу, укладу их мировосприятию.

Успел заметить, что городские жители христиане обычно хорошо относятся к язычникам, между ними и прочими нехристианам не делают различий – верят они в божков или в единого создателя. И все же язычники не любят города еще по одной причине.

Как-то раз, из разговоров гостей корчмы Василий услышал, что разные религиозные фанатики сильно досаждают нехристям, как объявится какой ревнитель веры, то собрав толпу таких же, как он невменяемых, первым же делом вел к какому-нибудь двору, где жили иноверцы и зачинали чинить непотребства. На это собеседник заметил, что если не будет язычников, то фанатики пойдут жечь магометян, не будет их пойдут жечь латинцев, а если вообще никого не будет, то пойдут искать «неправильных» христиан, по их усмотрению. Таким неважно кто ты, им важно пожечь, у них одна цель - ублажить свою ничтожность. И оба приходят к мнению, что беспуты всем опасны в своем беспутстве.

Берестов долго обдумывал связь между религиозными различиями, фанатиками и ничтожностью человеческой, прогоняя много раз в голове, отдавая должное паре собеседников.

Вельможа ждёт чужака в общей зале. Василий в коморке переодевается в одежду почище. Возвращается.

Посланник, завидев его, покидает зал. Василий следом, по пятам следуют молодцы. Снаружи еще двое, стоят по сторонам от входа. Как только подопечный выходит на улицу, устремляются к коням. Посыльные верхом, но лишней животины нет, из этого следует, придется идти пешком.

Хотя всадники не спешат, Василию приходится идти быстрым шагом, чуть ли не бежать. Вельможа впереди, за ним, чуть отстав двое молодцев, следом полу бежит Берестов, а за ним с равнодушными минами едут остальные.

В таком темпе глазет по сторонам невозможно, как бы поспеть, да ненароком не споткнуться обо что-нибудь.

Солнце нещадно печет, середина лета, самое пекло. Не самое лучшее время шастать под открытым небом. Людей на улице не много, прячутся по теням, да там где попрохладней.

Ведут к верхнему городу. Если по пути кто попадается, то встречные всегда почтительно уступают дорогу, с любопытством глазеют только на Берестова. В голове клубятся разные нерадостные ситуации. Почему-то не отпускает чувство, что сегодня обязательно бросят в проруб. В душе, словно заноза ноет гнетущее чувство безысходности. Воображение рисует темное подземелье, колодки на руках и ногах, цепи и пыточные орудия. Верзилы палачи начнут жечь каленым железом и выпытывать страшные тайны.

«Ну, прямо Мальчиш Кибальчиш!!!» - Василий хмыкает под нос.

Отгоняет негативные мысли, не видит оснований для тревоги.

В скором времени миновав ворота, находящиеся под присмотром полдюжины ратников, входят в верхний город. Въезжающих не останавливают, видимо хорошо знают прибывших, а старший из охранения, коротко кивает вельможе во главе процессии.

Верхний город довольно просторный, не смотря на то, что здесь все из белого камня, улицы раза в два шире, чем в большом городе.

Довольно быстро минуют два квартала белокаменных палат. Выходят на просторную площадь из разноцветной брусчатки, сложенной во вполне осмысленный узор. Разглядеть узор не удаётся, провожатые ведут через площадь к особенно роскошному двору, видимо, княжескому. Проходят мимо постамента установленного в центре площади на нём не то колонна, не то стела белого цвета, вершину которой увенчивает восьмилучевое солнце. Довольно странное сооружение, по мнению Василия, не типичное для русской архитектуры. Но с другой стороны, откуда ему знать, как должна выглядеть архитектурная стилистика мира практически тысячу лет изолированного от собратьев.

Народу, в верхнем городе не много, и все производят впечатление занятых людей, да и одеты не в пример богаче тех, кто живёт в других районах Новограда.

Когда компания достигает ворот, закрывающих доступ в княжеский двор, тяжелые обитые железом створки отворяются изнутри. Похоже, их давно ждут. Четверо молодцев сопровождавших вельможу остаются за воротами, а знатный муж, оказавшись во дворе, слезает с коня, передаёт жеребца одному из привратников. И только тут первый раз взирает на запылённого подопечного. Корчит гримасу неудовольствия, но ничего не сказал и, сделав приглашающий жест, выступает к роскошному крыльцу терема.

Крыльцо парадного входа двухуровневое, к нижней площадке с разных сторон ведёт три лестницы в семь ступеней, над площадкой покоится навес о четырех резных колоннах измалеванный спиралями почти всех цветов радуги. Конструкцию увенчивает, крытая позолотой, фигурная крыша в стиле бочка. От нижней площадки к верхней ведёт широкая лестница, с навесом простой двухскатной крышей, опять же с позолотой.

На площадке перед входными дверьми стоят два молодца при полном оружии, в кольчугах, но в шапках, шлемы все же при них, но пристроенные к поясу. Потеют. Все почти точно так же как в фильмах про былинные времена, только вот стражники не имеют бердышей, как это представлялось, да и ведут себя довольно праздно и беззаботно. Один подбоченившись грызёт соломинку, второй скрестив руки на груди, насупившись, подпирает косяк входных дверей.

При появлении вельможи не шелохнутся, лишь слегка приветственно кивают, с любопытством разглядывают подопечного. Знатный муж сам открывает входные двери, заходит, ничуть не заботясь, идет ли следом чужеземец.

За дверью встречает просторная зала с высокими сводами, исписанная узорами в солнечных тонах. Здесь чуть ли не посредине стоят трое важных мужчин о чем-то чинно беседуют меж собой. Приметив вошедших, самый высокий из троицы подаёт голос:

- Онуфрий Данилович, ты кого это привел?

Но вельможа не отвечает, отмахивается. Но вопрошавший не отстаёт:

- Это случаем, не тот ли чужеземец, что княжну спас?

- Он самый! - отзывается на этот раз вельможа, не сбавляя хода.

Вся троица, как гусаки вытягивают шеи, пытаясь получше разглядеть «спасителя», но с места не сдвигаются, вопросов не задают. С прищуром провожают чужака, не добрый такой взгляд, давит Берестову в спину, высокомерной завистью.

Названный Онуфрием, с идущим по пятам Берестовым, пересекает залу, наискось шагает к дверям в правой стене. Не задерживаясь, проходит через них, там еще одна лестница, ведёт на второй этаж. Преодолев два витка, поворачивают влево, проходят еще несколько уже не больших помещений и дверей. По пути иногда попадаются люди, одеты они попроще, всегда кланяются вельможе, а он на них никак не реагирует. Из чего Василий делает вывод, что это всего лишь прислуга.

Поворачивают налево, еще раз направо и, дойдя до двери в правой стене, Онуфрий Данилович отворяет справные дубовые створки, сам не заходит:

- Входи, и жди здесь, тебя позовут!

Берестов заходит, двери тут же затворяются с обратной стороны. Осматривает помещение с полукруглым потолком. Противоположная стена глухая, в левой имеется два парных не больших окна, зарешеченных, а за ними в шагах десяти заграждает обзор белая стена какого-то строения. Вдоль стен, по всему периметру помещения, идут резные лавки, больше никакой мебели нет. Есть еще одна дверь правой стене, судя по всему, там находится не тронная зала, возможно, рабочий кабинет князя или приемная какого-нибудь «секретаря».

Василий садится на лавку тут же рядом с входом, ждёт. Сидит долго, но по прошествии часа, соображает, что его мурыжат перед аудиенцией, как это делали цари в былые времена, да и начальники в настоящие времена в больших чиновничьих домах. Вспоминается фильм про Ломоносова, где гениальный ученый был вынужден ждать царской милости целый день. Значит, придётся тут просидит еще не один час, возможно, даже весь остаток дня. Зато теперь уверен, что не упекут в какой-нибудь проруб. От осознания этого стало даже как-то веселей. Видимо, возникшее по дороге неприятное чувство было спровоцировано надменностью «конвоя» и переживаниями последних дней на почве безрадостных вестей от Волхвов.

Чувствуя облегчение, встал, меряет шагами комнату вдоль и поперёк, разминается после долгого сидения. Попутно, неспешна прохаживаясь вдоль стен, разглядывает рисунки на стенах. Но этого хватает лишь на полчаса. Снова садится на прежнее место и вопреки, всякой логики решает вздремнуть. Устраивается поудобней, закрывает глаза, незаметно ускользает в сладкую дрёму, получилось заснуть.

Просыпается сам, все по-прежнему, по прикидкам проспал час, возможно больше. Тело чувствительно затекло, встаёт, немного разминается. По новой, рассматривая убранство, нарезает круги вдоль комнаты. Скрипя половицами, при каждом шаге, возвращается на место. Тут в голову стукает дурная мысль, заняться отжиманием или покачать пресс... Тут же рождается контр мысль, а зачем, у него и так все в порядке.

Отворяется правая дверь, за ней невысокий седобородый мужчина. Василий сразу же признаёт – Борис Белокаменский. Боярин приоткрывает дверь лишь на половину, делает головой приглашающей жесть, мол, проходи.

Берестов не задерживает знатного вельможу и чуть ли не бегом подскакивает к дверному проему. Не открывая дверь настежь, просачивается в образовавшуюся щель, осторожно прикрывает створку, делает пару шагов внутрь, останавливается. Комнатка вполовину меньше той, в которой ожидал аудиенции, но зато светлее. Во фронтальной стене имеется две пары сдвоенных окон, а в правой аж две пары строенных.

Перед фронтальной стеной относительно места, где кончаются окна, ближе к углу, стоит добротный дубовый стол, за которым сидит князь. Что-то пишет в одном из свитков, коих валяется на столе не менее дюжины. Плюс ко всему на столе лежит несколько книг в кожаном переплете, две чернильницы из одной торчит перо, а вторым пишет князь. Справа от него, у левой стены, возвышается добротный шкафчик с множеством малых дверок. Напротив стола, у глухой стены, оставшейся за спиной Василия, покоится два солидных сундука.

Борис садится на лавку у правой стены рядом с окном, что-то выглядывает во дворе.

Князь пару минут не обращает вообще никакого внимания на вошедшего. И только когда собирается в очередной раз макнуть кончик пера в чернильницу, примечает гостя. Без лишних церемоний указывает кончиком пера на скамью супротив себя с другой стороны стола.

Берестов не мешкая проходит к указанной лавки, не смело садится, ждёт, осторожно разглядывая князя.

Гавриил Мстиславич светлый мужчина лет пятидесяти, возможно моложе, окладистая светлая бородка скрадывает истинный возраст, делает князя старше. Лицом приятен, с правлеными чертами, можно сказать что привлекателен. Сквозь кожу едва приметно проглядывают бледные конопушки. Но с Милославой они мало похожи, единственное, что дочь унаследовала от черт лица своего отца, так это глаза.

Князь дописывает последнее слово, вставляет перо в чернильницу, посыпает писанину песочком, или чем-то похожим на него, скручивает сверток и отбрасывает в сторону. После чего внимательно рассматривает Берестова.

- Так вот ты каков, Василий Федорович, - произносит Гавриил после минутного молчания.

- Каков есть, - гость немного теряется.

- Благодарю тебя за спасение моей дочери!

- Не благодарности ради... – начинает Василий, подражая Вольху.

- Знаю, знаю! – тут же прерывает князь. – Вольх мне сказывал, что ты хорошо учился.

Берестов выпячивая нижнею губу, пожимает плечами в ответ.

- Ты мне вот о себе расскажи, - просит властитель. – Все что Твердовичу сказывал и даже то о чем не обмолвился. – Давай-ка на чистоту.

Гость сдержано вздыхает, устраивается поудобней, окидывая взглядом слушателей и начинает уже не раз пересказанную историю своей жизни. Излагает то же, что когда-то говорил воеводе в Горохово, но с поправкой на местную специфику, старается как можно реже использовать непонятные слова и образы. Заканчивает повествование на встрече с Твердовичем в усадьбе Ведогоры. Умолкает.

Князь не спеша берет со стола одну из грамоток, с легкой полуулыбкой мерит рассказчика взглядом, внимательно читает содержимое минут пять-семь. Отрывает взор от бумаги, с прищуром зрит в глаза Василию, молвит:

- Кажется, все сходиться.

Берестов мягко улыбаясь, разводит руками. Гавриил передаёт свиток боярину:

- Сказывай дальше, про поход, все что помнишь и ведаешь!

Гость коротко поджимает губы, но продолжает повествования от встречи с Твердовичем. Заканчивает сказание о неудавшемся посольском походе вопросом:

- Твердович ведь каверзу в Новограде оставил вам на погибель. Нашли заговорщиков?

- На следующий же день сыскали, как Вольх мне поведал о кознях воеводы. Поддели на дыбу вора, так все рассказал, что удумали и кто причастен. Виновные уже третьего дня как повешены у восточных ворот на виду.

В памяти Василия почему-то, сплывает резня на стоянке залышан, в первые дни пребывания. Все тоже гнетущее чувство – вот так взяли и повесили. Не стоит расслабляться и млеть от идиллии городской жизни. Перед ним князь вот как надумает и подвесит вслед за теми несчастными. Где-то в глубине тлеет сочувствие к Твердовичу – попади воевода в руки князю, пойдет следом на дыбу, потом в петлю и очень быстро. Но из глубин памяти всплывают лица Сома, Анчутки, Бороды, Даниила и многих других расставшихся с жизнями воинов по милости предателя. Качнувшееся было сострадание к противнику смывает, будто морской волной соломинку с берега, набегающее кровожадное злорадство – туда им и дорога!

Князь между тем держит в каждой руке по листку бумаги, читает то один то другой, сверяет рассказ чужака и два доноса.

- Так значит, говоришь знатного ты роду? – подаёт голос Борис Белокаменский.

- Знатного! – держится за выдуманную легенду Василий, поглядывает через плечо на внимательно изучающего грамотку воеводу.

- На тебя поглядишь – и вправду, кажется что знатный! – пожевывая кубами, произносит Гавриил, на мгновение отрывает взгляд от бумаги, стреляет очами через белый край. - Ты ко мне как зашел? – Как ровня – шапки не ломал, спины почем зря не гнул, в извинениях не рассыпался, язык не заплетается. Да и смотришь гордо, такое в моем присутствие себе не каждый боярин позволить может!

У Берестова по спине змеится холодная капля пота, загривок пробивает мелкая дрожь.

- Вот и Вольх говорит, что ведешь себя словно боярин и манеры у тебя вельможные как у латиских магистров, но с другой стороны свойский – в доску.

- Странно, - дополняет боярин. – И не врет совсем. Все сказал, как в грамотке писано. Видать правду речёт.

- Ну даже если и совру, вам не проверить, - пытается несколько развеять обстановку Берестов.

- Да нет, - возражает Борис. – Хотя мы и не ведаем вашей жизни, но у кривды есть одно свойство – в пересказе сторонних людей она искажается и каким бы правдоподобным не был рассказ ответчика, он не сойдется с тем, что легло на душу слушателям. А у тебя все как по написанному.

- И кто ж вам такую хорошую историю изложил? – осмеливается выспросить гость.

- Не твоего ума дело, - беззлобно ставит гостя на место князь. – Мы вот решили признать твое знатное происхождение!

- Спасибо! - благодарит с широкой улыбкой Берестов.

- Только ты шибко-то не обольщайся! – остужает Василия Гавриил. – Наше с Борисом признание ровным счетом ничего не значит для знати. Многие бояре примут это как должное но, по сути, не признают тебя ровней! А кто-то будет тыкать тебя этим.

- Знатный титул получит не сложно, продолжает дядя князя, - Но знатность доказывается делами, тогда и не только покорные нам, но и недруги признают в тебе боярина!!!

- Что я должен делать?

- Прав Вольх, свойский ты! – ухмыляется властитель. – Но пока ничего. Мы еще подумаем над тем, к какому делу тебя приспособить.

Гость усилено кивает, заранее соглашаясь с будущим поручением самодержца.

- Что думаешь, Василь?

- Думаю о чем?

- Обо всём, о делах наших, о земле русской!

- На чистоту? – неуверенно пробует намерения Гавриила Мстиславича.

- Давай! – на полном серьезе просит государь.

Берестов набирает полные легкие воздуха, раздувает краснеющие щеки и на выдохе скороговоркой выдаёт:

- Да плохи дела, стоит, кому начать куски с земли русской драть, набросятся всей сворой.

- И когда?

- Повод нужен!

- А разве его нет?

- Я думаю, все ждут большого набега Черноградцев, что случится через 3 года.

- Думаешь, будут ждать так долго.

- Почему бы нет!? С одной стороны войско сохранят, а вдруг на них пойдут, а с другой, глядишь, русские дружины побьют, так потом и хлопот меньше будет.

- Смотри-ка Борис, верно мыслит!

- И что нам делать? – вопрошает боярин Белокаменский, продолжая тест на адекватность.

- Друзья нужны, союзники! – без промедления отвечает Берестов, пытаясь одновременно глядеть на обоих собеседников, изгибается в комичной позе.

- Так мы уж пытались, - продолжает Гавриил. – Видишь, что из этого вышло. Обставил нас Сергий! Эмыр Адильский обиду держит, дел никаких иметь не хочет.

- А другие что же?

- А с другими еще хуже. Если война с Адилем нам не грозит, то прочие уже мечи точат, не ровен час..., - Борис красноречиво машет рукой и отводит глаза в сторону, за окно, но видно не пейзаж за стеклом волнует, а что-то тяжкое на душе; взгляд не видящей, погруженный в себя.

- Ладно, Василь, - молвит князь. – У нас скоро пир небольшой будет. Нездилу боярина Дальнеславского провожаем. Заодно себя покажешь и на бояр наших ближних поглядишь.

- Хорошо!

- А теперь иди за дверь, там тебя Левонтий Тимофеевич дожидается, боярин знатный. Сведет тебя куда надо.

- Благодарствую...

- Ступай, ступай! - сердито взирает властитель, взявшись за перо и бумагу.

Берестов тихо затворяет за собой дверь. В приемном помещении стоит молодой человек близкого Василию возраста. Светловолос, коротко стрижен и гладко выбрит, с высоким открытым лбом и яркими бирюзовыми очами. В дорогой парчовой одежде цвета морской глубины с редкими багровыми вставками, расшитая золотыми нитями и в расписных как пряник сафьяновых сапогах.

- Добрый день! – первым начинает Берестов.

- Здравствуй Василий Федорович, утешитель отеческой душеньки! - изливает добродушие лик молодого боярина. – Следуй за мной.

Разворачивается и толкает дверь на выход, не давая гостю проявить любопытство. Бредут сквозь хороводы покоев, чертогов и палат. Вокруг суетится небогато одетый люд, уступают дорогу знатному мужу. Изредка пересекаются пути с ровней, чинно кланяются, идут прочь. В глазах уже рябит от яркой росписи мебели и фресок на стенах. Наконец провожатый заводит подопечного в небольшую комнату с купольным потолком, где посредине стоит массивный дубовый стол и с каждой стороны не уступающих по основательности стульями о высоких спинках и резных подлокотниках. Вдоль стен как всегда тянутся лавки, размыкаются на дверные проёмы. В северной стене два арочных окна дающих скудный свет, что-то громоздящееся за ними мешает дневному свету заглянуть в одинокий покой. В юго-восточном углу видна внешняя часть печки, видимо, топится из другого помещения. Конструкция странная, много уступчатая с выемками и ярусами. Вся поверхность исписана многорядными узорам растительной тематики. В недостаточно освещенном помещении, узоры выглядят темно-синими, но скорее всего для рисования использовалась голубая краска.

- Жди здесь! – указывает Левонтий Тимофеевич на лавку рядом с входом. – За тобой скоро придут.

Уходит.

*****

Закрученная в тугой узел вязкая мгла застилает взор. Но вот в самой серединке проступает багряная точка, ширится, словно кровавый туман, раздвигает неуступчивый морок. Задвигает на окраину обзора, одновременно светлеет по центру и пелена алеет. Прорывается окном света в розоватой дымке. Видно карминовое небо с легким отблеском синевы, картинка четче и четче, расширяется поле зрения.

Лицо слоняется, застилает вид неба. Знакомой образ, тужится сквозь вязкие мысли вспомнить. Узнает, странно, но этого не может быть...

- Не шевелитесь мой господин, не пытайтесь встать. У вас тяжелые раны!

Из собственных уст вырывается чужой голос управляемый неведомой волей:

- Вешин, отпусти меня. Положи на землю.

- Не стоит господин, если я вас положу, обратно поднять мне будет трудно.

- Вешин отпусти! Все, слышишь всё, я ухожу. Мне осталось совсем чуть-чуть.

- Не нужно мой господин, не спешите, покидать сей мир.

- Отпусти, я уже слышу зов Тха. Это конец.

Чувствует, как спина опускается на что-то твердое и основательное, шелестит трава, стегает по лицу семена диких злаков. Жужжит одинокий шмель. Качается червленая головка василька, истинный цвет с трудом угадывается. Солнце греет кожу, но холод забирается в члены, уходит жизненная сила.

- Вешин, - прерывается возглас влажным кашлем.

- Да господин, - склоняется лицо верного слуги.

- Что я наделал, Вешин, что я наделал!

- Вы не виноваты мой господин, вам просто не повезло. Вы встретили Ветер-воина.

- Я не о том... – заходится в кашле.

- Мы бежали из-за молокососа Вак-Хи, - скрежещет Вешин. – Тут нет вашей вины.

- Все не то, - прорывается слабеющий голос. – Я о сыне.

- С ним все в порядке! – пытается успокоить воин раненого господина.

- Нет, ты не понимаешь... – он там один мой сын.

- Мой господин, вы бы поменьше говорили, экономьте ваши силы.

- Вешин, понимаешь, я его оставил там, одного, совсем одного... Как я мог.

- Господин...

- Нет - нет, не прерывай... я уже вижу свет Тха, уже скоро...

- Нет, господин...

- Вешин, он там, мой мальчик, один совсем один в логове падальщиков, в лапах этих мерзких тварей. Эти стервятники будут мстить ему за меня... Они сожрут его. Мой мальчик...

Голос совсем слабый кашель прерывистый едва вздрагивает грудь.

- Вешин!

- Да мой господин, - отзывается с нескрываемой скорбью слуга.

- Пообещай мне...

- Обещаю.

- Вешин, ты позаботишься о нем, помоги ему. Сделай все что в твоих силах, не дай сгинуть...

- Да господин.

- Поклянись... – едва слышный шепот.

- Я клянусь вам Балан-Бак-Ку, я сделаю все для вашего сына, что в моих силах!

- Спасибо мой друг Вешин, - голос на мгновение обретает яркость и силу. – Прощай! Мой сын Ахав...

На глазах Вешина подрагиваю искренние слезы. Но мрак, задвинутый на окраины зрения, выдавливает багровую пелену, застилает взор. Темно-агатовая завеса сходится в точку, давит мгла тяжестью и непроглядностью, схлопывается красное пятно.

*****

Время в ожидании идет медленно. Берестов разглядел все узоры на стенах и печи. В деталях рассмотрел мебель и резьбу на лавках. Время плётется улиточным шагом. В голове бьется тревога, что забыли его. Пируют хозяева залив ответственность мёдом хмельным. Скоро вечер, ну может не так скоро, но и весь день сидеть на лавках в скукотище, ох как не хочется.

Тонко скрипит дверь в противоположной стороне помещения. В проёме виден улыбчивый Левонтий Тимофеевич, щеки красные глаза широкие. Вздернув подбородок приглашающие кивает. Василий встаёт, но идет, смешно ковыляя, отсидел мягкую часть тела, затекло, ноги еле слушаются. Долго сидел теперь шагает как гусак. Боярин, не замечает конфуза гостя, растворяет двери шире.

Там продолжительный коридор, суетится люд, все стекаются к центральной двери, галдят, словно рассерженный рой ос – гулко, объемно, усилен звук сводами. В противоположную сторону изредка проскакивают молодые парни, одеты попроще, уступают дорогу вельможным мужам.

В просторной столовой выставлены столы буквой П, во главе которой сидит князь с каждой стороны еще по месту. Справа пустует стул и дальше по флангу добрый кусок не занят. Слева устроился Борис Белокаменский, дальше, за углом Возжа. Рыжий боярин что-то увлечённо рассказывает Гавриилу и его дядьке, часто жестикулирует руками, но довольно вяло. Властитель слушает в пол уха, брови нахмурены, в руках вертит розовощекое яблочко. Боярин Белокаменский сложив руки на груди, и вальяжно откинувшись на спинку, созерцает с усталой миной потолок, слушает рассказчика нехотя.

Большая часть мест уже занята с каждой стороны примерно по тридцать человек. Все сидят по внешним сторонам, меж столов снуют слуги, разносят угощения, ловкие молодые ребята.

Молодой боярин подводит Василия к левой части столов, предлагает занять место в начале последней четверти стола. Сам садится справа, попутно здороваясь с соседями. Слева места занято, пожилым и добродушным боярином с еще черной густой бородой. Одет просто почти как Берестов. Лучезарно улыбается новому соседу, кивает в знак приветствия.

Гость замечает, что множество глаз изучают его, доносятся обрывка фраз, обсуждают:

- Да это тот самыё...

- ... княжну спас.

- Говоришь боярин...

- Нет, выскочка, не таких видали...

Каверзный шелест сдержанных, а порой просто не дружелюбных голосов стелется вдоль стола, сверкают отблески завистливой влаги в настороженных очах. Ползёт яд интриг между кубками, обвивает изысканные яства. Крадется призраком вдоль расшитых скатертей корыстная досада. Вязнет воздух залы в липком смраде алчности. Недоверие и подозрительность каждого к каждому, заставляет звенёть пустоту над столами. И только редкие добродушные огоньки ряда вельмож, прорывающих жижу нечистых помыслов, не дают затухнуть обстановке, вливают краски жизни и тепла.

Резко отворяются обе створки, в помещение врывается ветер высокомерия, и надменности, а следом вступает их носитель – боярин Нездила Дальнеславский. Следом будто стая цепных псов топают в такт полдюжины ближних Нездиле бояре. Новоприбывшие не сбавляя хода, с легким пренебрежением на лицах маршируют через всю залу. Приветствия прочих бояр игнорируют, пробираются в угол к князю, молчат. Боярин Дальнеславский приветствует Гавриила легким поклоном и усаживается по правую руку.

- О, явился, не запылился... – ворчит едва слышно недовольный сосед слева, но на уста напяливает неестественную улыбку, похожую на хищный оскал.

Все в сборе. Гавриил Мстиславич берет в правую руку злачённый кубок. Кто-то из бояр впереди, подаёт голос, обращая внимание галдящих бояр на тостующего.

- Сегодня мы здесь собрались, что бы воздать почести боярину Нездиле Дальнеславскому, - говорит князь со сдержанной торжественностью. – Сей знатный муж, вынужден оставить стольный град, по причине неотложных дел в родовых землях. Пожелаем ему доброй дороги и скорейшего возвращение в наш круг!

-Здрав буде боярин! Здрав буде княже! – вскакивают бояре на ноги с вздетыми чарками, пьют стоя.

В гуле голосов виновник небольшого торжества негромко благодарит тостующего, воздев кубок, с напускной прилежностью, говорит ответную речь. Князь сдержанно кивает, не отпуская с лица благодушного выражения. Отставляет пустой сосуд подальше, не торопливо изымает из серебряного блюдца ножик с инкрустированный рубином на конце рукояти, выверенным движением отрезает кусочек яблочка, не выпуская лезвия, закидывает в рот. Это словно сигнал для гостей, все разом берутся за еду, каждый тянет, на что лёг избалованный взор.

Берестов в нерешительности оглядывает разнообразие яств, не зная с чего начать. За горой с пирогами чуть слева по столу замечает желтые плоды, похожие на яблоки. Приглядевшись с удивлением осознает, перед ним помидоры. За несколько месяцев ужасно соскучился по столь не притязательному продукту в прошлом, но теперь изрядной диковинке. Кладёт перед собой, улыбаясь, как ребёнок мороженому в знойную пору. Рыщет взглядом по столу, может еще найдёт сюрприз. Справа за окороком в яблоках замечает миску с подозрительно знакомыми на вид овощами, выглядят как пареная репа, но структура совсем не та. О, да это же картошечка, цепляет и её. В правой руке «второй хлеб» в левой, «золотое яблоко» на лице идиотская улыбка. Впивается зубами в белую крахмалистую плоть, понимает, соскучился по простой с детство привычной пищи, жует не спеша, наслаждаясь почти забытым вкусом, затертым вечным привкусом гороха. Следующий укус пронзает сочную желтую плоть, вытягивает солоноватый сок. Так просто и так хорошо.

- Василий Федорович, - прорезает еще не громкий гам гостей зычный голос князя. – А ведь ты вкушаешь черноградские плоды.

Галдеж потухает, сквозь ряды бояр стелется легким шелестом подозрительный шепот. Удивлённые гости настороженно разглядывают чужака. В горле у Василия застряёт кусок картошки. Взором обегает столы, понимает, встрял. Нигде более, только рядом с ним не стоят столь экзотические продукты для этих мест. Попался как школьник с сигареткой в туалете, влип как муха в паутину. Но Гавриил не даёт опомниться наносит еще один удар:

- Во всем Белоградье столь редкие кушанья употребляют лишь Черноградцы да латинские торговцы, что с ними накоротке!

Застолье придавливает тяжестью тишины, взгляды знатных мужей оторопелые, заморожены уста, даже сосед слева подаётся в сторону. Нездила совершенно не интересуется возникшей ситуацией, вертит в руках пустой кубок, думает о чем-то своём. Подручные кривятся в сторону чужака с брезгливыми физиономиями, князь зрит с непроницаемым лицом, ждёт.

«Проверяет!» - четко уясняет Берестов. Нужно что-то делать, нельзя тянуть, ведь могут обвинить в каком-нибудь злом умысле!

Не суетясь, кладет недоеденные куски на стол, в умеренном темпе дожевывает отставки, уверенной рукой берется за чарку, демонстративно подносит сосуд к губам, зорко окидывая взглядом сидящих вокруг вельмож, спокойно допивает остатки напитка. Отставляет кубок в сторону, вздёрнув подбородок и смотря прямо в глаза князю, отвечает:

- Что ж поделаешь, если у нас это обыденная пища, привычен я. Много в ней достоинств то, что вы не потребляете сии прекрасные плоды, стоит вам посочувствовать.

Гавриил Мстиславич удовлетворённо улыбается, кивает и держит ответ:

- Что ж, теперь я убедился, что ты пришел дорогой предков!

Бояре оживают, будто ничего не произошло, треплются, но нет-нет да бросят украдкой взгляд на чужеземца.

- Не забываем чествовать виновника нашего пира! – напоминает князь, берясь за чарку.

Один из окружения Нездилы с готовностью встает и толкает угодливую речь. Тостуещего вяло поддерживают гости, выпивают. Едят, галдят и пьют. Время от времени то один, то другой что-то выскажет в адрес боярина Дальнеславского и снова пьют. С увеличением хмельного в крови возрастает и громкость трескотни, реет над столами не сдерживаемый смех. Гавриил более не ест и не пьет, о чем-то беседует с Борисом, иногда перекинется парой слов с Нездилой.

Сосед Берестова слева постоянно пытается втянуть его в разговор, рассказывает об охоте и добрых лошадях, об удачном торге. Попутно пытается подлить слушателю в чарку, но Василий дипломатично отказывается. Добродушный боярин без назойливости принимает волю соседа, подливает только себе. Левонтий Тимофеевич с Василием практически не общается, на вопросы отвечает односложно, с неизменно благодушной улыбочкой, но сам постоянно о чем-то судачит с соседом.

В какой-то момент князь попрощавшись с боярином Дальнеславским, в сопровождении Бориса Белокаменского покидает застолье, не тревожа гостей. Почти тут же молодой боярин наклоняется к Василию, со словами:

- На сегодня все. И тебе Василий Федорович лучше тоже уйти, пока наши бояре не надумали силой мерятся. Князь не хочет, чтоб тебе бока намяли не по делу.

- Понимаю, - кивает гость.

- Дорогу-то назад сможешь найти?

- Смогу, - опрометчиво заявляет Берестов.

Выходит, но в голове сидит думка - зачем князь проверял, да еще прилюдно, не иначе как придумал к чему приспособить чужака?

Бредёт по лабиринту княжеских полатей, входит в широкую залу, не помнит её, понимает – заблудился. В щель одной из дверей выглядывает чья-то голова:

- Василёк! – зовет до сердечного трепета знакомый голос.

- Милослава! – охает Василий.

- Иди сюда, - машет девица рукой, оглядываясь по сторонам.

Берестов подчиняется. Княжна хватает за руку и тащит за собой. Ведет малыми покоями, там никто не встречается. Входят в деревянную пристройку с высоким потолком, с лестницей на второй этаж, начинающейся в левом углу, двумя дверьми впереди и справа. С лавками по периметру помещения, парой расписных сундуков и шкафчиком у правой стены. Здесь их встречает пожилая женщина в темном платке.

- Это ты кого привела, девица? – возмущается старушка.

- Няня, это не твоё дело! – ерепенится Милослава.

- А вот как я батюшке сейчас все расскажу!

- Няня, - упирает руки в боки дева. – Поди прочь!

- Это ты чего удумала? – ворчит наставница.

- Няня! – настаивает княжна.

- Я тебя одну с молодцем не оставлю! – упирается женщина.

- Няня!!! – совсем уж грозно командует девица, подкрепляя приказ топотом ножки.

Старушка, ворча себе под нос непонятные фразы, выходит за дверь.

- Это моя новая нянька, - поясняет Милослава. – Упрямая, сладу с ней нет!

- Она о тебе печется, - защищает Берестов пожилую матрону.

- А ты меня совсем забыл! – дует губки юная дева. – Почему так долго не приходил?

- Нет, не забыл, как я мог! Но я здесь ничего и никого не знаю, - защищается Василий.

- Мог бы и спросить!

- А ты думаешь, меня бы так вот и пустили в княжеские хоромы?!

- Ты же меня спас, кто бы тебя не пустил?

- Это беспредметный разговор, - вздыхает Берестов. – Мы так только поссоримся.

- Прости Василёк, - смягчает княжна гнев на милость. – Ты будь здесь, я сейчас.

Убегает в переднюю дверь, прежде чем исчезнуть в проёме одаряет загадочной улыбкой, озорно блеснув очами. Отсутствует с четверть часа, заставляя гостя нервничать. Возвращается нарядная. На ней новый и нарядный сарафан, кружевной платок накинут на плечи, держится руками за концы на вытяжку в противоположные стороны. Выходит в центр комнаты и со словами:

- Как тебе?

Крутится вокруг оси. Разлетаются полы платья трепещет платочек за спиной, похожа на матрёшку.

- Батюшка подарил, нравиться?

- Очень, правда красиво! – начинает нервничать Василий.

Милослава хватает его за руку и тащит за собой:

- Пойдем я тебе еще что-то покажу.

Уводит в дверной проём, из которой минуту назад вышла. За дверью светёлка с пятью окнами, три во фронтальной два в левой стене. За окнами впереди видны деревья, а глубоко за ними просматривается контуры белой стены. Слева видны окна основных строений. По краям проёмов задвинутые кружевные занавесочки. Комната заставлена столами и лавками, много шкафчиков вдоль глухих стены, вдоль оконных лавки. На столах рукоделье, пряжа и куски ткани, всевозможные швейные и вязальные приспособления.

Девушка подхватывает что-то из кучи вещей, заглядывая в глаза спасителю бездонными омутами изумрудной надежды, преподносит вышитый рушник:

- Это я рукодельничала, нравится?

- Нравится, - суетливо кивает головой Берестов.

- А вот еще, - хвастается она далее.

И еще, и еще, величается княжна, нашпиливая гостя на иглы малахитовой упования. Каждый взмах ресниц, смущенные, но трогательные улыбки, поворот головы, порхание рук... отдается волной жара в груди Василия. Внутренняя нервозность грозит вырваться наружу и продать с потрохами. Дискомфорт подкатывает к горлу грозя осадить голос, руки движутся в поисках места, но ника не могут найти.

- Тебе правда нравится, - требует одобрений Милослава.

- Мила, в самом деле, все восхитительно! – убеждает Василий.

- Пойдем, - дева хватает за руку, отклонившись вперед, тащит наружу.

Успевают пройти полпути к двери под лестницей, как входная дверь отворяется, без предупреждений входит Борис Белокаменнский. С непроницаемым лицом с несколько меланхоличным видом усаживается на лавку справа от входа.

Княжна стопорится, выпуская руку гостя, склоняет голову, чуть ли не касаясь подбородком ключицы, взирает на незваного посетителя исподлобья.

Боярин занимает удобную позу, будто пришел надолго и не глядя на Берестова обращается к родственнице:

- Ты Милославушка почему человека от дел отрываешь?

- От каких еще таких дел, - упирает княжна руки в боки и выпячивает надутые губы.

- Каких таких, тебе не след знать.

- Милослава, - чуть ли не официально обращается Василий. – Мне и в правду надо идти!

- Ты не врешь? – буравит она взглядом полным сомнения.

- Отпусти-ка ты его, а то батюшка разгневается! – помогает госту боярин.

- На меня, - ухмыляется Милослава.

- Зачем же на тебя, на спасителя твоего.

В глаза девушки беспокойство.

- Я пойду, - бочком пятится Берестов.

- Ты дядюшка меня обманываешь! – перечит строптивица. - Батюшка добрый, не станет меня обижать.

Борис молчит безотрывно глядя в глаза княжне, не дрогнет мускул, поза расслабленная, гостя будто бы не замечает, но весь спектакль сыгран только для него.

- Василёк, ты еще придешь ко мне? – с молящей ноткой в голосе вопрошает дева.

- Обязательно! – обещает Василий и бочком-бочком вдоль дальней от боярина стороне выскальзывает в дверь.

За дверями встречает Левонтий Тимофеевич, розовощекий от выпитого меда, разглядывает гостя с легкой усмешкой.

- А говорил, найдешь, - упрекает молодой боярин.

В стороне победно щерится не полными рядами желтых зубов новая нянька княжны, добилась своего.

- Идем со мной, - просит вельможа.

Пожилая женщина ныряет в комнату княжны, в щель слышны пререкательства девушки с Борисом Белокаменским.

Проплутав несколько по княжеским хоромам, выходят в последнее помещение перед выходом.

- Ты Василий Федорович, из города не уезжай пока, - наставляя указательный палец, просит Левонтий Тимофеевич. – Князь тебя скоро вызовет, дело говорить будет!

Указав подбородком на выход, прощается. Резко разворачивается, взвивается пола кафтана, обдавая ветром, уходит к застолью. Шагает твёрдо по хозяйски, поскрипывают сапоги, переливается золотое шитье, отражается в пугливых вежах прислуги, уступают дорогу торопливо.

Не обыкновенный этот Левонтий, что-то в нем есть, не просто так меряет хозяйской поступью державные палаты, стоит присмотреться к персоне молодого вельможи, не прост он, не прост. Василий провожает взглядом так ни разу и не обернувшегося боярина.

Выходит на крыльцо. Как и в середине дня по краям входа стоят стражники, но уже другие. Эти усатые дружинники смотрятся старше предыдущих, дисциплина получше – держат осанку зорко следят за всем в округе. Вот и на гостя косятся оценочным взором, не знают, насторожены, длани ненавязчиво движутся к рукоятям, но угрожающих жестов не делают, вздёрнуты подбородки - на стороже.

Берестов, смерив служивых безразличным взглядом, размеренным шагом спускается во двор. В голове мельтешат догадки, ясно, князь что-то придумал про участь чужеземца. Проверка за столом была неспроста, как-то ложится на планы Гавриила Мстиславича. Бредёт, гадает, вспоминая каждую деталь беседы с державными вельможами, неуёмное любопытство гложет. Иной раз мелькнёт светлый образ Милославы, её шартрезовые очи будоражат кровь, манят чистотой и невинностью, но гонит образы проч. Борис дал однозначный намёк – батюшка разгневается, а это как раз не нужно. Не заметив как, проходит ворота в Большой город.

Дорогу к дому, вернее к корчме «Ривенский усач» находит без труда. Домашние встречают с некоторой настороженностью, необычно услужливые, не о чем не просят. Корчма полна людей, Василий без хозяйских просьб и наставлений знает что делать. В конце вечера от рябой девки узнаёт, что днём заходил Буян. По крайней мере, становится ясно, почему семейство Аполлона такое покладистое, доложился. Интересно бы проведать, откуда все только всё узнают?

За трудами в корчме, в необычно доброжелательной обстановке проходит неделя.

*****

Веки размыкаются без труда. Зрение фокусируется почти сразу, не то, что в прошлый раз. Над головой странный узор древесного цвета, словно рассохшаяся земля. Взор проясняется, видит – это кора дерева. Проводит очами из стороны в сторону. Потолок куполообразный, плавно переходит в стены без намека на стык, все та же кора без разъема и потери целостности.

Доводилось слышать прежде, что в этих краях строят жилища из дерева, но что бы вот так ювелирно.

Прислушивается к телу, во всех членах неподъемная слабость, даже головой шевелить боязно. Заводит глаза вправо. В чаше на штативе лениво трепещет пламя, вздымает ровные мягкие языки в танце жгучих девиц, манит иллюзорным теплом, веет от всполохов уютом, пронимает сердце тоскою по отчему дому. Дальше вперед, видна округлая полуоткрытая дверь. Снаружи что-то мельтешит.

Створка настежь раскрывается сильной рукой человека в безрукавке.

- А, очнулся, - говорит вошедший. – Это хорошо.

Вносит корзину, ставит рядом с больничным ложем, копошиться внутри, что-то вынимает.

- Та нашу речь понимаешь? – вопрошает лысоголовый.

Раненый пытается открыть челюсть, но она не поддаётся, сил катастрофически мало, организм в каком-то неестественном оцепенении и онемении, даже вкуса не чувствует, жажды, голода.

- Да ты не пытайся рот открывать, силушку то побереги, рано тебе еще геройствовать. Ты мне просто моргни, если разумеешь мои слова.

Пациент медленно закрывает и открывает веки.

- Ну, вот и хорошо, а то я вашего говора не разумея. А так договоримся.

Стучат плошки, плещется жидкость, мужчина явно что-то готовит.

- Светорад хотел тебя еще неделю во сне продержать. Но я настоял, что бы больше не поил сонным зельем. Дела твои уже намного лучше.

Падает на пол нечто металлическое, звенит холодным переливом, трещит разрываемая ткань:

- Сейчас я тебя перевяжу, а потом покормлю. А то я уже намучился с тобой, приходится пользоваться вот этим. - Посетитель поднимает в зону видимости странное приспособление в виде воронки и длиной гнущейся нижней частью. - Дел у тебя видно тут много не оконченных, кто-то не пускает тебя в обитель предков.

Пострадавший пытается сглотнуть, но попытка пронзает болью в горле. Порывается потрогать шею, но рука не слушается, только вздрагивает. Морщится от неприятных ощущений.

Незнакомец замечает реакцию подопечного:

- Ты не подумай, это не от моих забот болит. Это тебя стражи так порвали. Ох и попотели мы, сшивая тебя.

Голова заботливого человека исчезает из поля зрения, откуда-то справа снизу шелестит, будто сухая листва. Быстрые точные постукивания, словно что-то толкут.

- Я честно признаться, думал, что ты не жилец, - продолжает лысоголовый. – С такими ранами никто не выживает. А ты смотри-ка, выкарабкался, цепко держится за жизнь. Не отпускают тебя к предкам, видимо, много у тебя здесь еще дел не завершенных. Не заслужил, видать, еще.

Пациент пытается улыбнуться, но заходится в глухом прерывистом кашле.

- Ну ладно, поболтали и хватит, - благодетель держит в руке белый сверток. – Будем менять перевязку.

Без труда поворачивает практически недвижимое тело раненого на левый бок. Чем-то холодным вспарывает старые бинты, аккуратно, но бескомпромиссными движениями отдирает побуревшие накладки. Всю ключичную область, шею и верх плеча, пронзает свербящая боль. Но через минуту, сильные, но мягкие руки наносят охлаждающую мазь, боль утихает, приятно холодит раны. Последний штрих – перевязка закончена. Возвращает в исходное положение.

- Ну вот, раны уже смотрятся намного лучше, - улыбается мужчина. – Теперь давай поедим.

Приподнимает пациента, преподносит к губам, ни густую не жидкую снедь в деревянной миске. Теплое варево желтоватого цвета пахнет незнакомо. Пробует на вкус, четко опознаёт куриный дух и что-то еще овощное. Делает еще несколько глотков, больше не хочется. Но благодетель настаивает, заставляет все выпить, чуть ли не через силу.

- Так надо, силы тебе нужны. Внутренних у тебя почти не осталось.

Отставляет плошки, убирает обрывки повязок. Подаёт маслянистую жидкость в деревянном ковше, пахнущую мятой и хвоёй, лениво качаются волны тёмно-древесного цвета в теснинах посуды, но питиё выглядит неаппетитно. Глоток. Вкусовые рецепторы забивает резкий мятный вкус, освежает. Выпивается без труда. По телу бежит расслабляющее тепло, свербящие раны успокаиваются, неприятные чувства растворяются в сонливой благодати размягчающей тело.

- Ты не бойся – это не сонное зелье, – устраняет тревоги лысоголовый. - Снадобье поможет набраться сил, но действует успокаивающе. Поспишь немного.

Веки скатываются по глазным яблокам, напускают темноту. Сознание утекает в мирный сон.

*****

На восьмой день, рано утром, до восхода солнца. Берестов спит сладким сном, в комнату с коротким стуком заваливает паренёк.

- Ты чего? – ворчит проснувшийся, морща лицо.

- К тебе пришли, - выдаёт не многословный юнец.

- Кто пришел, - ворчливо требует ответа.

Но на месте сорванца в воздушной воронке вращается одинокое перышко.

Василий встаёт, поспешно натягивает штаны, рубаху, босой спешит на выход. Надеется, что это Вольх. Шлепая по холодным ступенькам, недовольно крякающих под весом человека, замечает в зале одинокую фигуру сидящего на лавке гостя. Узнает – Левонтий Тимофеевич пожаловал в столь ранний час. В душе разочарование.

- Доброе утро, - приветствует боярин. – Ты все еще спишь.

- Ну, так это... – разводит руками Василий, теряется, не зная, что казать.

- Собирайся! - продолжает гость. – С тобой поговорить хотят.

Шмякая по голым доскам, бежит обратно в свою комнату. Не спеша, но и не затягивая переодевает в самую лучшую одежду, правда выбор не большой, пара штанов и кафтанов, три рубахи, вот и все имущество, да и то дареное.

Открывает тайник, указанный еще в первые дни Буяном. Там всего две вещи: меч добытый у работорговца и кожаный мешочек с его же перепиской. Берёт в руки последнее, мнёт бархатку над вязками, думает. Толку ему лично от этих бумажек почти никакого, все равно прочесть не может, но с другой стороны отдавать, как бы тоже не стоит, а вдруг там нечто важное, вдруг пригодится. Поразмышляв пару минут, приходит к решению, что бумаги лучше отдать князю. Должен государь оценить поступок. А если держать про запас, то скорее всего ценность документов испарится за сроком давности. Суёт сверток за пазуху. Спешит к ожидающему вельможе.

В зале никого нет. Выходит наружу. Кроме молодого боярина тут еще две лошади. На этот раз хоть не придётся пешком идти. Вначале едут, как и прошлый раз, прямиком к верхнему городу, но на полпути сворачивают вправо. Объезжают по оживающим улочкам холм по кругу. С восточной стороны под крутой стороной возвышенности преграждает путь овраг, заросший кучерявыми кустами, уходит на север зеленым горбом. Справа земляной вал скованный густой березовой рощицей. Между кустарником и деревьями тянется, спрятавшись от города, улочка в пять домов. Избы справные, одноэтажные с глухими заборами в рост человека. На улице не души, даже животины не слышно.

Следуют к дальнему двору, стоящем на отшибе. Если бы не шум просыпающегося города, да белые стены на холме с золотыми маковками позади, можно было бы вообразить, что вокруг лесная глушь, где-нибудь к югу от Горохово.

- Входи в избу, - велит Левонтий, перехватываю узду лошади, но сам не покидает седла.

Берестов подчиняется, толкает ворота, они не заперты, без скрипа отворяются внутрь. Оглядывается, прежде чем войти. Боярин рысью удаляется обратной дорогой. Входит. Двор пуст, ни скотины ни людины. Ступает по лестнице, дерево новое, не скрипит. Пытается отворить входную дверь, но получается не сразу, за ней что-то звонко клацает, выдаёт со звоном.

Входит в сени, прежде чем успевает затворить за собой дверь, в проем из хаты выглядывает Борис Белокаменский:

- А это ты, заходи!

В доме, в красном углу за столом сидит князь, читает грамоты. Отрывается на мгновение, вздернув бровь, едва зримым кивком указывает на место по левую сторону. Боярин уже протискивается на лавку по правую сторону.

Пару минут сидят молча, Гавриил читает, Борис разглядывает нечто неведомое за окном у племянника за спиной. Наконец Гавриил Мстиславич откладывает писанину в сторону, с ног до головы осматривает гостя.

- Ну что Василий Федорович, заметили тебя наши бояре, ревнуют.

- Так что, их признание лишь за твоими делами, - дополняет боярин.

- И что мне делать? – с выражение готовности Берестов взирает на державных мужей.

- Да пока посудачи, а там решим! – подергивает правым плёчом Борис.

- Как ты успел заметить, - берёт слово князь. - Дела наши неважные. Друзей почитай нет, разве что поленицы, но помощи от них существенно мы вряд ли получим. Не могут они оголить границы, оставить перевалы без поддержки.

- Теперь еще Твердович к Сергию переметнулся, - сетует с протяжным вздохом Борис. – А ведь, он толковый в ратном деле воевода, нет у нас равной ему замены, а если вдруг сойти на брани случится, большой убыток понести от него можем.

- А Вольх что же на воеводу не годится? – интересуется Василий.

- Годится, хотели сотником сделать, давно еще, что бы потом до воеводы дорос. А он ни в какую, согласился лишь на десятника. Как ни уговаривали, не хочет и все.

В сенях клацает открываемая дверь. Кто-то размеренной усталой поступью, чем-то пристукивая, подходит к двери. Отворяется, внутрь входит бородатый мужчина в рясе, посохом на оголовье крест.

- Владыка, - вскакивают князь с боярином, чуть замешкавшись и Берестов.

- Сидите, сидите, - отмахивается старец. – Чай не болен, сам справлюсь.

Пробирается к западной стене, усаживается прямо позади Василия на другой половине избы.

- Вы говорите, говорите! Я тут посижу, послушаю. Вам мешать не буду.

Патриарх седобородый мужчина преклонных лет, лицо, испещренное старческими морщинами, выглядит усталым, прищуренные живые глаза сталистого цвета взирают с основательным спокойствием, может даже со смирением. Но хитрый прищур сродни Мазуровскому, сводит на нет все напускное смирение.

Державные мужи усаживаются вслед за владыкой, берестов следует их примеру.

- Бояре наши, хотят больших вольностей, - говорит Гавриил Мстиславич. – Земель, мужиков закупных, но никто не желает решать беды стоящие у границ державы. Все чего-то хотят, но никто ничем жертвовать не собирается.

- Знакомая история, - усмехается Берестов.

- Понимаешь, значит, о чем мы говорим, - уточняет Борис.

- Конечно, - с готовностью кивает гость.

- Все соседи на нас обижены, - продолжает Гавриил. – Знаешь почему?

- Ну, Чудь Белоглазую, - ваш батюшка обидел, отнял Тропу и войско побил.

Боярин с князем в такт кивают.

- Козарам и Адильцам от него тоже досталось. Только вот не пойму почему с ромеями сладу нет?

- Вижу, Вольх ввел тебя в курс дел, - удовлетворённо улыбается Гавриил. – А с ромеями все просто. Больно много они хотят. Не много ни мало признания их Патриарха в качестве главы нашей церкви, ну и ежегодной дани соответственно.

- С латинцами тоже не сложно, - дополняет Борис. – Для них важен барыш, требуют беспошлинной торговли и свободного доступа во все пределы земли нашей. Ну и возможности беспрепятственно проповедовать веру свою и по городам, церквы свои ставить.

- Видать с Сергием они сговорились, получили свое, – кривит губы князь. - Теперь вот помогают, хотя доказательств нет.

Василий ёрзает, оттягивает воротник, будто душно, бегает взглядом по столу.

- Ты чего это? - настораживается князь.

- Да вот, - не смело начинает Берестов, - когда наших из плена освобождал, на латинском корабле, я кое-что у этого Рефини прихватил.

- Доказательства? – подаются вперед собеседники с предвкушением во взглядах.

- Не знаю, - жмет плечами гость. – Грамотки какие-то, там не по-русски писано, я не прочел.

- Где они? – напористо вопрошает Боярин.

- Да, тут со мной, - лезет Василий за пазуху.

Князь требовательно выставляет руку. Берестов вынимает бумаги, под пристальным взором собеседников, кладёт в протянутую ладонь. Гавриил резко подносит добычу к глазам, читает:

- Так, это грамотка не важная. Тут какой-то донос на торговца прописанного как Крикливый боров – где чего купил, куда продал, сколько выручил и сколько утаил.

Передаёт листок дяде:

- На Борис, погляди, может тебе на что сгодится.

Пробегает глазами следующую, губы изгибаются в сомнении в глазах оттиск разочарования:

- А это договор на приобретение корабля. Куплен этой весной на ривенских верфях. Проку нам с этого никакого.

Берется за следующий, читает и с каждой новой строкой лицо изменяется брови ползут вверх, а губы растягиваются горизонтально с поднятыми уголками вверх.

- А вот эта, вот эта да... – трясет бумажку князь, не отрывая глаз от надписей. – Вот этим можно прищучить самого верховного Магистра.

Боярин Белокаменнский получает грамотку, обрадовавшую племянника.

- Да, этой писаниной можно много дел наворотить. Из-за этого Рефини голову оторвут.

Борис разворачивает листок надписями к Берестову:

- Это предписание Рефини лично, за подписью самого Верховного магистра. Здесь приказано, что бы Рефини помог Сергию в поимки княжны Милославы Гавриловны и обеспечил её доставку к черноградцам. Тут вот есть приписка – после почтения сжечь!

- Вот только почему Рефини пошел на этот риск и сохранил столь опасную грамоту, - трёт бороду Гавриил. – Не иначе ведет собственную игру против магистра.

- Как бы там ни было, но толка нам от нее никакого нет, - качает головой боярин.

- Это верно, - вторит князь. – Прижать латинцев мы не сможем, вывернутся. Я не удивлюсь, если Рефини уже официально объявили вряжником. Скажут мол, сей нечестивый муж действовал на свой страх и риск, а бумажка подделка. Вот если бы самого Рефини за жабры взять, да допросить, документ с его слов составить, вот тогда эта бумажка будет иметь вес. А так без свидетеля, мы только тень на них бросим, да проку нам с этого никакого.

- Выкрутятся торгаши, но у нас тогда никаких преимуществ не будет. А Рефини губить, нам и подавно смысла нет, мелкая сошка, - шлёпает ладошкой по столу Борис. – Больше толку от того, что мы знаем теперь точно, латинцы на стороне Сергия играют, хотя после случая с похищением итак все понятно стало. Но зато они не знают того что ведомо нам сейчас. А это дает некоторое преимущество.

- А сам Рефини? – задаёт вопрос Василий.

- Он будет молчать, до последнего, - продолжает боярин Белокаменский. – Постарается до тебя добраться приложит все усилия, что бы уменьшить последствия потери столь губительной для него грамотки.

Берестова пробирает озноб. Иметь на хвосте столь прыткого и непредсказуемого противника крайне безрадостная весть.

- А вот тут что-то странное, никак не пойму что это, - отдаёт Гавриил Мстиславич последнюю бумажку дяде.

- Тайнопись, - речёт со знанием дела Борис. – Только больно странная, я ранее ничего подобного не видел. Мудрёно шибко.

- Этот Рефини вел свои дела с черноградцами, торчал там больше чем в родовых имениях, - объясняет князь. - Весь торг шел на юг по Чудному морю или на север до латинских земель. У него даже в Тумэнхаре перевалочный двор возведён. Плавал из Копивалле до Тумэнхары, Пилагоса, а там посуху до Калинграда. Нас потому и не интересовал, не пересекались интересы. А тут вдруг в Славутиче объявился.

- Шпионит? – предполагает Василий.

- Само собой. Нам известно, что за деньги черноградцев собирают данные о гарнизонах, путях подступа и слабостях крепостей, о наличии застав и числе служивого люда. Мы их потому не шибко и пускаем, особливо в юго-восточные волости.

- А Чудь Белоглазая с ними вообще никаких дел не ведет, весь торг ведут либо сами, либо через ромеев, - добавляет боярин.

- Ладно, мы грамотки пока у себя оставим, изучим, а там видно будет, на что они годные, - решает Гавриил.

Берестов между делом поглядывает на патриарха, устроившегося за спиной, насколько это можно вывернув голову через плечо. Владыка мирно сидит на лавки, верхняя часть посоха лежит на правом плече, нижняя упирается в пол возле носка обуви. Левая рука лежит на коленях, правая приобнимает патерицу, голова свешана на грудь, глаза прикрыты, такое чувство, что священнослужитель спит.

- Ну, а теперь главное! – прячет Борис за пазуху латинские листки. – Мы вот позвали тебя, что бы с помощью твоей светлой головушки, так сказать для взгляда со стороны, для следующего пригласили.

- Как ты уже заметил, - берет слово Гавриил Мстиславич. – Дела наши не важные, друзей нет, врагов не перечесть. Мы с боярами судили рядили, сам думали, как и кого привлечь на нашу сторону, сделать из недруга друга верного. Но вот ни к чему не пришли. Уж слишком тяжелы обиды наши. Вот, может, ты чего подскажешь, свежим взором оценишь дела наши, может, уведешь чего, что мы не примечаем?

Берестов обхватывает подбородок рукой стоящей локтём на столе, морщит лоб, глаза устремляются в пустоту, но взор погружен в память. Как-то не задумывался о способах решения стоящих перед ними всеми проблем. Некогда было. Пока бегали от черноградцев да иных супостатов, думать о чем-то ином не было времени, а потом был уж слишком занят собственными переживаниями, связанными с отсрочкой возвращения домой. А вот тут просят помощи. Ведь от высказанных предложений во многом зависит дальнейшая жизнь, будет не удачном, забудут, дельное предложишь - что толковое выйдет.

- Я вот что думаю: Все ваши сложности от того, что вы заостряете внимание на разрешение существующих разногласий с соседями.

- Ну а как же иначе, - пожимает плечами боярин.

- В житейском смысле все верно, но тут-то и вырыта волчья яма. С таким подходом не разрешит противоречий. По большому, такой подход это переливание из пустого в порожнее.

- А как надо? – Гавриил в полуулыбке недоверчиво блещет эмалью зубов.

- Необходимо уйти от них, сделать так, что бы все ваши разногласия ушли на второй ряд или еще дальше! А взамен предложить нечто такое, что вас объединяет, решение задачи, которая важна всем, которая задвинет несуразности между державами куда подальше.

- И что же? – дядя переглядывается с племянником с долей растерянности в лицах.

- Это должна быть общая беда или…

- Черноградцы!!! - из-за спины гостя раздается голос патриарха.

Слушает старче, следит за разговором внимательно, глаза закрыты, потому как зрение слабое, не надеется на него, а вот слух видать отменный, расставил локаторы, ловит каждый звук.

- Черноградцы это головная боль для всех, – усилено кивает боярин Белокаменский. - Уж ничто другое нас так не роднит как их набеги! Сколько бед они нам приносят, все наши ссоры против этого лиха - мелочь.

- Ну, вот, на этом и надо строит нашу дружбу! – несколько сконфужен Берестов, тем, что сам не додумался до такого простого хода, как разрешение проблемы с черноградцами.

- Это что ж выходит, ты предлагаешь нам созвать великий поход, как это было во времена - Романа Даниловича!? -несколько оторопело восклицает князь.

- Именно об этом и говорю!

- Нет, не получится. Нет у нас таких сил, да и пока добьемся согласия, жизни не хватит.

- Если мне память не изменяет, то следующий большой набег случится уже через три года, никому беды не избежать. Ведь все равно придется с ними биться, но каждому по отдельности в меньших силах. А так всем миром и на их земле!

Оба собеседника наморщив лбы, переглядываются друг с другом, труд бороды усердно, мысли грохочут в мозгах как камнепады в горах, отзываются тенями во взорах, только что головы не трясутся.

- Да Василий Федорович, задал ты нам задачку, – протяжно выговаривает Борис Белокаменский. - У тебя и вправду светлая головушка. Надобно к державным делам приспособить, польза от тебя, я чувствую, будет!

- Надо ко всем идти с этим предложением, - Василий развивает мысль, делая вид, что не замечает похвалу.

- Ко всем не получится. Латинцы от наших страданий имеют прямую выгоду, у них большой интерес в том, что бы черноградцы нам и дальше жизнь портили. Большой барыш у них в этом.

- Ну, так остальные, та же Чудь Белоглазая, ко всем кого набеги тревожат. Ромеи как?

- В прошлый большой набег черноградцы Себастополис до тла выжгли, большой урон ромеям нанесли.

- Да и Адильцам частенько достаётся, – теперь говорит Гавриил. – Как-то раз кочевья вольных ханов прихватили. До Казар хаживают, мы то их не трогаем, если они нас не тревожат. Один раз, во времена моего батюшки, прошли вдоль Змиего хребта пожгли окрестности козарские, а обратно через Чудь Белоглазую ушли, те их тоже не тронули. Правда, батюшка мой по их горячим следам, напал на козар, вот только стольного града не взял.

- Похоже, Василий Федорович, ничего иного нам не остаётся, как последовать твоему совету, – гладит затылок Борис, разглядывая щели в поверхности стола.

- Кажется, я знаю к чему тебя приспособить, - с тяжкой задумчивостью во взгляде молвит князь. – Ты грамоте то обучен?

- Конечно, - самоуверенно заявляет Берестов.

- Ну-ка скажи нам Азбуку!

- Азмь бога ведаю глаголю... – гость бодро чеканит слова.

Как только добирается до Ра, князь, наморщив лоб, вскидывает руку требуя прекратить:

- Стой, погоди... Какой еще Ра!? Вот как надо – Аз буки веди глаголь, и не ра - а рцы!

- Да тут все понятно, - ухмыляется боярин. – Вольх надоумил!

- Ты какой веры будешь? - угрожающе звучит глас владыки.

Василий встаёт, разворачивается к патриарху насколько это возможно, будучи зажатым между скамьей и столом:

- Христианской!

- Да ну? - не верит священнослужитель.

Берестов крестится, достаёт крестик из-под рубахи, целует.

- Вот, то-то же, - удовлетворенно кивает владыка. – Нам тут еще нехристей не хватало.

Помолчав немного продолжает:

- А вот крестишься ты не по-нашему, щепотью, как ромеи. Ну да ладно.

- Вот что Василий Федорович, - перехватывает инициативу Гавриил Мстиславич. - Мы тут пока в три головы покумекаем над твоими советами, возможно, еще кого из верных, не болтливых бояр привлечём. Обдумаем все, а там тебя позовём, и решим к какому делу тебя приспособить.

- Так мне идти, - не успев сесть, уточняет Василий.

- Ступай, - снисходительно молвит Борис. – Мы за тобой кого-нибудь пришлем, когда решим, что с тобой делать.

Берестов прощается, разглядывая озадаченные лица дяди с племянником. Выходит на двор. В строение напротив распахнута дверь, внутри почти бесшумно толчется с полдюжины ратников, и пару священнослужителей, почти неразличимо переговариваются. Таятся, не привлекают лишнего внимания, даже он их не приметил, а они похоже за всем следят.

Кто-то выходит наружу, узнаёт в нём Левонтия Тимофеевича.

- Уже все?

- Не знаю, - пожимает плечами Василий. – Но меня отпустили.

- Понятно, давай провожу, - боярин доводит до ворот, отворяет, но сам не выходит.

- Послушай Левонтий, - задерживается гость. – Я к своему стыду не знаю, как зовут Патриарха?

- Ефрем, - улыбается провожатый.

- А какой по счету?

- Ефрем первый!

- Все понял, благодарю.

- Ну, давай, до следующего раза! – кивает боярин, затворяя ворота изнутри.

Назад приходится идти пешком, коней нигде не видно, охрана спрятала. Обходятся с боярином самоназванцем, спасителем княжеской дочки учтиво, но сдержано, а вдруг впадет в немилость к властителю, тогда можно и взашей. А если приголубит, то обиды не будет, а коня все же не дают, перестраховываются.

В корчме все по-прежнему, хозяева юлят, даже где-то заискивают. Но Василий не обращает внимания и от работы не отлынивает, хотя мог. Но мысль сидеть иждивенцем на шее Буяновой родни - претит. А так согревает чувство, что не зря ест хлеб. Да и занятие, какое никакое, а то тут от скуки умереть недолго, ожидая, чего державные мужи надумают. Длиться раздумье целую неделю.

Через пяток дней со дня последнего визита к князю, забегает Буян. Не сбавляя хода, проносится мимо моющего полы Василия, грозит пальчиком:

- Ну, ты вот как!!!

Исчезает в глубине строения, минут через пять бежит обратно, Берестов пытается перехватить:

- Это ты о чем?

- Что-то ты зачастил к князю, - продирается здоровяк к выходу. – Ты Василь извини, некогда мне!

Убегает, бесшумно затворяет за собой входную дверь. Василий, стоя в обнимку с полотёром, тяжко вздыхает. Вспомнились былые денечки в посольстве и бегстве от черноградцев, - эх, где теперь все?

*****

В комнате какой-то посторонний звук. Открывает глаза. Это снова заботливый наставник в бессменной безрукавке. Наливает из крынки в чарку золотисто фиолетовую жидкость.

- А проснулся. На вот испей!

Пациент послушно опустошает сладковатый и душистый напиток, растекается по телу жидкость живительным теплом, приливают силы.

- Ну, силушки прибавилось?

Раненый осторожно кивает.

- Хватит тебе уж молчать, скажи чего, - требует лысоголовый.

Пациент недоверчиво поглядывает на него, почему-то не доверяет устам, глухая боль в горле не позволяла испытывать речевые способности. Но все же.

- А что я должен говорить? – голос до ужаса чужой, что-то басистое и хриплое вырвалось из уст, не узнает. – Что это?

- Ты уж извини, мы в первую очередь за твою жизнь боролись, о голосе как-то не думали, но сделали все что смогли. Не обессудь!

- Переживу.

- Ты скажи хоть, как тебя зовут?

- Ахав, - все еще пугается собственного голоса Тх-Ку.

- А меня...

- Барма!

- А ты откуда знаешь? - несколько удивлен наставник.

- Я слышал, когда вы с Всерадом меня обсуждали.

- Смотри-ка, запомнил, - светится лицо Бармы добродушной ухмылкой. – Мудрейший тебя недооценил.

Убирает посуда с глаз долой, встаёт во весь рост и объявляет:

- Ну вот, что Ахав! Хватит тебе взаперти лежать, пойдём-ка на свежий воздух!

Не дожидаясь согласий от подопечного, поднимает на руки с легкостью, сильный человек.

- Ты не переживай, не тяжка ноша, пока за жизнь боролся, наверное, меньше половина веса у тебя осталось, на костях мяса почти нет.

Выносит наружу, укладывает в сидение похожее на полулежащие кресло, накрывает одеялом. Сам присаживается рядом в траву, среди двух горбин выдавленных могучими корнями бочкообразного дерева. Высокородный Ку первым делом задирает голову вверх, разглядывает ветки, ствол, листву:

- Это дерево!

- Ну, да! А ты что думал? – корчит Барма на лице мину непонимания.

- Я думал это дом, построенный вами. Удивлялся, как все хорошо подогнано.

- Нет брат, это просто дерево и нет тут ничего удивительного.

- Это чудо, вырастить из дерева дом, - возражает Ахав.

- Забота и время и нет тут никаких чудес, - Барма своди ладони вместе, будто несет в них воду.

- И сколько времени?

- Примерно лет сто двадцать. Отцы сажают, что бы в них жили внуки.

- Долго.

- Вот это дерево посадил мой прадед, - наставник хлопает по коре великана, не вставая с места.

- И как..., кхе-кхе, заходит сипливо в бессильном кашле, горло жжет, обмякает, потратил все силы.

- Устал, - заботливый голос Бармы успокаивает.

Высокородный пытается кивать, ерзает подбородком по одеялу, голову не оторвать - слабость, слабость, что колодки каторжанина на всём теле.

- Ты поспи, прямо здесь на лесном воздухе, он лечебный и сил прибавит, а я тебя потом обедом накормлю, - рекомендует собеседник.

Ахава упрашивать не нужно, глаза сами смыкаются, шелест листвы, трели птиц, все звуки леса, колыбельной песней убаюкивают израненное тело.

*****

Ровно через шесть дней, от встречи с Буяном, ближе к полудню, в дверь корчмы кто-то уверенно стучится. В зале акромя Василия, сам Апполон расставляет столы, ближе к дверям. Идёт, беззаботно что-то негромко подпевая в усы, отворяет. Умолкает, будто пробку воткнули, тут же начинает лебезить, угодливо кланяется:

- Пожалуйте, гость дорой, милости прошу! - если бы у ривенца был хвост, то подмёлись бы полы.

Внутрь входит молодой, почти юный парень, ранее не виденный. На хозяина не обращает внимания, шагает прямиком к Берестову. На полпути останавливается, упирает руки в боки, вскинув подбородок, звонким голосом объявляет:

- Василий Федорович, я за вами от Левонтия Тимофеевича. Надобен ты на горе!

- Я сейчас, соберусь только, обожди!

Василий отбрасывает половую тряпку, так и не отжав, ветошь смачно шмякается на пол, обдавая ноги брызгами. Почему-то уверен, больше ее в руки брать не придется, конец юдоли поломойной, в двери вошла новая, пока еще не известна, жизнь.

Через полчаса они вдвоём уже скачут верхом по главной улице, сторонница народец, пропускает знатного вельможу, с любопытство поглядывает на незнакомца, рысью идущего следом на гнедой кобыле. Солнце играет в куполах, не жарко, ветерок с запада обдаёт прохладой и илистым ароматом. Бегут рваные кучки редких облачков. Мелькают улыбки горожан, звенит детский смех, кипит безмятежная жизнь на чистых улочках. Замечательный день.

В княжеском дворе полтора десятка служивых, толпятся без дела, ждут чего-то. Вяло приветствуют провожатого, на Василия бросают скептические взгляды.

Бросают коней во дворе, быстро перебирая ногами по ступенькам, врываются в княжеские палаты. Идёт, знакомой с прошлого визита дорой. Провожатый отворяет двери в приемную залу, но сам не входит. Не успевает Василий зайти и осмотреться как из княжеского кабинета выходит Левонтий Тимофеевич.

- Ты уже здесь! Хорошо, заходи тебя уже ждут.

Не затваряя за собой дверь идёт на выход. Берестов, прежде чем переступить порог стучит в косяк.

- Не томи, заходи, давай, - отзывается Борис Белокаменнский.

В помещении, как и в прошлый раз, только князь и боярин, сидят на прежних местах, вот только бумажек на столе стало намного больше.

Гавриил Мстиславич сразу отрывает взглят от писанины, отодвигает ворох листов в сторону, плавным жестом указывает на скамью подле себя.

- Проходи и садись, говорить будем!

Василий здоровается, с бодрой улыбкой водружает округлости на жесткое сидение.

- Вот что Василий Федорович, думали мы над твоей идеей всю неделю, много спорили, но признаем твою правоту. Ничего толкой нам всем на ум не идет.

Берестов расплывается в самодовольной ухмылке, но собеседник тут же остужает:

- Только нет у нас ни сил, ни возможностей на Черноград идти, казна тощая, да и бояре не желают, и дружины не готовы ни оружием, ни духом.

- И что теперь? – киснет гость.

- Ты погоди, ты выслушай вначале, - слегка упрекает Гавриил. – Но мысль твоя дорогого стоит. Не стоит просто так от неё отмахивается.

- Так вот, - продолжает Борис. – Подумали мы, покумекали тут и решили, попытать все же счастья с союзом против Черноградцев. А вдруг выйдет чего! Вот тогда и бояр под зад пихнём и дружину подготовим. А пока подождём, терять то нам все равно нечего.

- Значит, если выгорит, то только тогда и никак иначе, - вздыхает гость понуро.

- Именно, - кивает боярин. – А пока мы тебя на службу княжескую берём.

- Человек ты верный не предашь, - берет слово князь. - Преданность свою ты уже доказал, сохраненной жизнью моей дочери, да и Вольх в тебя верит. А он как я заметил, в людях не ошибается.

- А как же Твердович?

- А что Твердович? Он ему с самого начала не доверял. Но что поделаешь раз Юрий самый толковый полководец наших дней на все Белоградье. Это все признают. Только вот беда, не удержал я его, не усмотрел. Видать плохой я князь.

Оба собеседника испытующе смотрят на Берестова, ждут реакции.

За окном на карниз приземляется белая голубка, топчется, резко поворачивая голову то в одну то в другую сторону, разворачивается головой к двору, завернув головку набок что-то рассматривает внизу. Тут, чуть не спугнув голубку, на карниз белой тенью падает самец. Выпячивает грудь, вертится на месте под внимательным взором партнёрши. Замирают на некоторое время, поглядывая в разные стороны. Будто как по команде поворачиваются друг к другу и сцепляются клювами в псевдопоцелуе, резко покачивают головами, вверх вниз не размыкая хватки, немного вправо влево слегка приседая. Расцепляются, оглядываются по сторонам, склоняя головки вбок, в одну в другую сторону. Смотрят друг на друга. Соединяются вновь. Покачиваются, вверх-вниз, осторожно отводят головы. Самец пытается обойти голубку, но тут сверху сизым камнем падает сизарь. Парочка резко покидает облюбованное место. Матерый сизак меряет шагами занятую площадь, разглядывает окно, склоняется вправо, не находит ничего интересного, улетает.

Василий, наблюдая за птицами, решает не отвечать на странный полу провокационный вопрос, отнеся к категории риторических, переходит к делу.

- И когда мне заступать на службу?

- А вот прямо сейчас, - заявляет Борис.

- И что я должен делать?

- Ну, раз ты предложил искать дружбу с соседями, тебе и расхлёбывать, будешь их уговаривать, - ухмыляется князь. – Определяем тебя на службу послом!

- Ну как же, я без роду и племени, никому не известный, - разводит руками Берестов со слегка отвисшей челюстью и подскочившими бровями. – Кто меня слушать будет?

- Это даже хорошо, что ты не наш! Я вижу в этом много положительных сторон! Ты не принадлежишь к какому-то роду, а значит, преследуешь ни чьи-то корыстные цели – дело делаешь; не замешан в ссорах, чист как первый снег. Тебе больше доверия будет, ты человек новый, а нашу знать всех как облупленных знают, видят интерес каждого, и знаю сильные стороны и слабости. А ты кот в мешке. Но главное говорить умеешь, речи складные сказывать, словом владеешь!

- И удар держать умеешь! – добавляет Борис Белокаменский.

- Как не крути, но кроме тебя нам посылать некого! – Гавриил тыкает пальцем в новоиспеченного посла.

- Выгорит дело, бояре признают, - сластит дядюшка.

- Или ты решил увильнуть, - щурится с игривым подозрением племянник.

- Нет, я не отказываюсь, я готов! – торопится оправдываться Василий. – Просто я ничего не знаю, не понимаю даже с чего начинать.

- Ничего, мы тебя в кур дела введём, - успокаивает боярин.

- Сперва наперво, решили мы послать тебя к Колодию князю Чуди Белоглазой! – даёт установку князь.

- Странное у него имя, - роняет немного растерянный гость.

- На самом деле это не имя, - объясняет Борис. – Это почти звание, сродни князю. И звучит как «Коло Дый», что значит «возвращенный Дый». Все уже так привыкли его Колодием, что другого имени никто и не помнит. Давно он на княжеском столе сидит, очень давно. Сколько себя помню, он все над Чудью Белоглазой княжит.

- Стар он очень, - слова за племянником. – Но телом крепок, вот только умом он не... эмм, как же поточнее то выразит.

- В общем, странноват малость, - приходит на помощь дядя. – Но не дурак, ни в коем случае нельзя его недооценивать. Я думаю это самый удачливый и ловкий властитель во всем Белоградье, без малого последние четверть века так.

- Он невероятно проницателен и к тому же опытен в делах управления державой, - предупреждает князь, - не забывай об этом!

Тихий скрип двери прерывает беседу, в проём всовывается озорное личико Левонтия Тимофеевича. Борис машет рукой давая понять, что разговор не окончен и ему не следует входить. Левонтий с отблесками любопытства в очах тенью исчезает за дверью.

- Подробнее мы введем тебя в курс дела чуть позже, когда ты подготовишься к дороге, - продолжает Гавриил Мстиславич. – В первую очередь, пойди к Возже и стребуй с него 40 гривен. Он в известность мной поставлен еще сегодня утром.

- А где его искать? – уточняет гость.

- Выйдешь за ворота двора, спроси любого, тебе покажут, где берлогу Возжи набитую золотом сыскать, - криво улыбается Борис.

- Эти деньги тебе, что бы в дорогу собраться, - даёт приказы князь. – Главное набери дружину, человек десять.

- Дружину? – брови Василия изгибаются домиком.

- А ты как думал! – расплывается в улыбке Гавриил Мстиславич. – Я тебе вот так позволю одному с моими подарками по трактам шляться!?

- Нет, - разводит руками Василий с постным лицом. – Но я здесь почти никого не знаю!

- Это твои сложности, - обрезает нытье боярин.

- Купи оружия, лошадей, - наставляет дальше князь. – Одежду боярскую, как послу подобает. Припасов, остальное на жалование дружине. Сорока гривен тебе хватит с лихвой!

- Подарки для Колодия и указания как с ним себя вести и о чем говорить, получишь, когда будешь готов, - наставляет Борис.

- Так на будущее, если Колодий примет тебя, а может не принять, - мрачнеет князь. - Если Колодий с тобой станет говорить, то знай будет требовать Тропу и всю Окраинскую волость.

- Чего мы естественно отдать не можем, - дядя сцепляет длани в замок. - Вот такая вот задача.

- Надо сделать так: чтобы и овцы были целы и волки сыты! – цветет Берестов, расправляет плечи, наконец, что-то знакомое, а главное при деле, службе государевой.

- Ладно, об этом потом, - подгребает князь к себе бумаги, пододвигает чернильницу. – Даём тебе три дня на сборы, на четвертый к полудню ждем!

- Найдешь Левонтия Тимофеевича, он тебя сведёт, - боярин помогает племяннику управиться с ворохом листов. – А теперь ступай!

Василий прощается и не задерживаясь выходит в приёмную, там на скамье у входа дожидается Левонтий. Берестов приветливо кивает и расправив плечи с вскинутым подбородком, уверенным шагом идет к выходу.

Боярин с интересом следит за ним, глаза въедаются в стать, пытается выковырять знания одним взглядом, проведать причину такой перемены и самоуверенности.

Василий без труда находит выход. Во дворе почти никого нет, только пара служивых на входе. Лениво кивают в знак приветствия. Но гость уже не смотрит по сторонам, все мысли погребены под заботами предстоящей миссии, в голове одни вопросы и никаких ответов, выходит со двора, глядя под ноги, думки тянут голову к земле.

Вот тут замечает, как дорогу перегораживает человеческая тень. Чувствует, вокруг люди, взяли в полукольцо. Вскидывает голову, но в глаза бьет дневное солнце не даёт разглядять стоящих тут. Видит почти десяток силуэтов. Приставляет руку ко лбу, закрывается от Солнца. Видит лица, узнает.

Дыхание спирает, сердце бьется как язь на подсечке, в лицо ударяет кровь, все тело бросает жар.

*****

Почти неделю выносит Барма израненного Ахава на свежий воздух, сытно кормит, поит отварами, настоями. Силы и здоровье возвращается с удивительной скоростью. На второй день после прогулки смог подняться на локте, хоть и с трудом, а еще через день, смог самостоятельно изменить позу, повернутся набок. Раны почти не болят, если их не тревожить.

Ахаву неловко за то, что будто грудное дитё по рукам ходит. Решает подняться сам, сил надеется, достанет. Пытается опустить ноги на пол, но они почти не слушаются, помогает руками, стаскивает их за пределы ложа. Упираясь обеими руками, поднимает тело. Садится. Голова идет кругом, перед глазами маячить звезды, предательская слабость, норовит расслабить мышцы и тело брякнется на пол. Покачивает с легким вращением из стороны в сторону. Позволяет голове упасть на грудь. Рано, не время еще вставать.

Входит наставник.

- Ага, сел! Значит твои дела совсем хороши. А теперь давай-ка я тебя вынесу на солнышко.

Подхватывает Тхи-Ку на руки, выносит на прежнее место.

Все дни говорили о пустяках, ничего существенного, постоянно отвлеченные темы. Больше молчали, либо Ахав просто спал. Но все это время не даёт покоя один вопрос, наконец, решается прояснить ситуацию:

- Барма, я хочу кое-что выяснить!

- Спрашивай, - с готовностью отзывается собеседник.

- Я ваш пленник?

- Нет, ты когда будешь в состояний, можешь идти куда захочешь!

Высокородный взирает искоса с нескрываемым недоверием:

- А как же тогда это? – показывает на перевязанную шею.

- Ну, так вас никто не звал!

- И всех вы так встречаете?

- Наверное, только вас!?

- И что же вы нас все время не так немилостиво встречает, - брякнул Ахав, скорее для тренировки речевого аппарата, чем спрашивать наставника.

- Мы вас не жалуем только тогда когда вы приходите, грозно бряцаете железом, размахиваете своими серпами, да копьями и злобно зыркаете в прорези забрал. А пришли бы с миром, не тронул бы никто. Кто к нам с чем пришел, того тем и встретим!

- Понимаю, я бы тоже так поступил, явись ко мне на землю подобные гости. Мы ведь ни к кому по-другому не ходим, вот ведь в чем досада.

- Теперь Ахав дозволь и мне спросит, - прекращает не приятную тему Барма.

- Да, конечно, - с готовностью молвит Тхи-Ку.

- Во-первых, - мне интересно откуда ты научился так хорошо говорить на нашем языке? Акцент конечно сильный, но я все понимаю.

- В пансионе для высокородных юношей, - чему-то улыбается раненый. – В возрасте десяти лет, всех юношей отправляют в пансион. Один из главных предметов для изучения, это ваша речь. Ибо на ней говорят многие, здесь на севере.

- Что ж разумно, - поджимает губы лысоголовый. – А теперь второй вопрос: Почему ты здесь?

- Мне приказали!

- Не было возможности избежать этого?

- Не все так просто, - протяжно вздыхает высокородный. – Это не просто приказ, это миссия. Это был шанс смыть позор с моего имени.

- Что же случилось?

- Я впал в немилость, в опалу. И поход на север почти с невыполнимым заданием был той единственной возможностью смыть позор с себя.

- И в чем же причина опалы? – не отпускает Барма.

- Причина, - Ахав тепло и в то же время печально улыбается. – Её звали Вая из рода Ва – Вая-Ээк-Ва!

Вечер опускается на столицу, высокие пики гор все ещё блещут хрусталём льда в лучах заходящего солнца. Тянутся розовым шлейфом облака, скользя по вершинам, будто свадебная вуаль великанов. Ущелья и эскарпы дышать тьмою, еще немного изольется темень ночью.

Но здесь в долине, сумрак уже выбирается из потаённых мест, крадется из-за углов, предвкушает власть ночи. Сухие ветки старого сада, лишенные листвы, похожи на скрюченные хваталища демонических бестий. Тянутся из гущи морока, заграждают ход, пытаются помешать мужчине пройти вглубь. Но за сухостоем маячат нежные цветки вишни, наполняют воздух сладким благоухание, влекут белыми пятнами, словно маячки, указывают верный путь романтическому сердцу.

Воздух вибрирует от симфонии цикад, стрекот то нарастает то убывает, отбивает такт как будто биение сердца позднего вечера. Давит звук на слух, зажимает перепонки как ватный вставки.

Сквозь листву серебрятся просветы, бликует пруд, отражается свет, роняемый фонарями беседки высящейся на противоположном берегу.

Под сенью прибрежных нив, по круговой дорожке, медленно прогуливается женская фигура, укуталась в накидку, тянет свежесть с водоёма.

- Вая, - зовёт девушку высокородный Ку.

Изящный силуэт замирает, поворачивает головку в пол оборота, глядит на легкие разорванные круги волн, тревожащих зеркальную гладь, созданных лапками кулика топчущего прибрежную отмель.

- Здравствуй, свет мой во тьме, вот мы и снова вместе, - Ахав приветствует Ваю полушепотом.

- Ты не сносен мой друг! – не поднимая взора отзывается она.

- Почему, мёд моей жизни!

- Ты не выносим, ты льстишь мне бессовестно, - смущенно улыбается юная особа, все еще не поворачивая головы. – Зачем ты смущаешь меня, зачем тревожишь?

- Я не хочу тебя смутить, я лишь говорю правду! - высокородный Ку пытается взять её за плечо, но она уклоняется.

- Нам не нужно видится, отец будет гневаться, - вскидывает Вая печально-молящий взор. – Он ведь нам запретил.

- Да, в тот самый день, когда я просил у него твоей руки, - напрягается лицо Ахава, ноздри расширяются. – Отказал в гневной форме и запретил к тебе приближаться.

- У него свои резоны, - поясняет девушка, склоняю головку влево, взирая куда-то в землю за спиной поклонника.

- Какие еще резоны, - горячится Тхи-Ку, в бессилии сжимая и разжимая кулаки, не решается прикоснуться к возлюбленной, страшится повторного отказа.

- Сегодня кое-что случилось, - слегка сходятся брови, возводят изящную складку, переносица вертикально прочерчена, словно граница между двумя сердцами.

- Что такое солнцеликая? – встревожен Ахав.

- Сегодня днем мой отец заключил договор обручения, - прижимает руки к груди, сжимает плечи, будто ищет защиты. – Ахав, меня выдают замуж!

- Кто этот подлец, скажи его имя

её взор наполнен тревогой

- Скажи мне имя, я должен знать! – примирительно просит Тхи-Ку. – Я должен знать!

- Обещай мне, что ты не будешь делать глупостей.

- Обещаю!

- Почему-то я тебе не верю, - она взирает незамутненными очами, брови слегка приподняты, ждёт правды.

- Я достаточно взрослый что бы отвечать за вои слова, - с легким укором отвечает поклонник.

- Это служитель из высокородных, - безнадёжно вздыхает юная дева. – Его зовут Кими-Вак-Хи.

- Что? – перекошено лицо Ахава в гневно-презрительном оскале, - это ничтожество, эта падаль Вак-Хи, да я убью его...

- Ты обещал... – Вая пальцами закрывает ему уста, взирает печально влажными очами, упирается лбом в грудь мужчине, рука скользит по щеке, касаясь мочки уха идет к шее, дальше вниз, ложится на плечо. – Такова моя судьба!

- Как же он мог, разве твой отец не видит что за ничтожество этот Кими? – все еще дрожит от гнева голос высокородного Ку. Несмело обхватывает её за плечи, прижимает к груди, она принимает объятья с готовностью.

- Мой отец считает, что Вак-Хи будет следующим верховным служителем. Он же любимиц Тхэ-Та-Дана.

- Это вряд ли, есть другие могущественные претенденты, желающие занять место верховного служителя. Просто так ему столь завидное место не взять.

- Как бы там ни было, но мой отец хочет, что бы я стала женой высокородного служителя, - Вая осторожно выскальзывает из объятий. – Он хотел сына, что бы тот стал служителем.

- Вая свет моего сердца, я не позволю этому свершится! Слышишь, я сделаю все, что в моих силах!

- Ахав, нам нужно смирится! – девушка отдаляется все дальше, медленно отступая по мощенной дорожке, взгляд потуплен. – Такова моя судьба. Ты один, против всех, ты погубишь себя, а это не хочу!

Вая, - одним прыжком преодолевает Тхи-Ку разделяющее их расстояние, сгребает девушку в охапку. – Не отдам, никому не отдам.

- Ахав, милый мой, пощади! – безвольно отталкивается она, отвернув лицо искаженное страданием.

Её слова режут по живому, он делает больно ей радости всей жизни. Она хочет уйти, не желая того, её разрывают противоречия, а он усугубляет мучения милому человеку. Все естество рвётся к ней, так хочется прижаться к нежному телу, объять гибкий стан, зарыться лицом в ароматные волосы, коснуться её губ. Но именно это доставляет страдания, она жаждет того же но груз ответственности и страх за любимого заставляют её рваться из желанных объятий.

- Прости, - выпускает ее из рук, отступает на шаг не в силах оторвать взгляда от девушки.

Вая отворачивается, фигура поникшая, неспешными шагами, под звон цикад уходит в ночь, одна так и не сказав прощай.

В начале недели через несколько дней после последней встречи с Ваей-Ээк-Ва, высокородный Ку как обычно спешит на главную площадь. Там собирается почти вся знать города, дабы помолится перед алтарём Великого Тха и попросить Благодетеля о милости на всю неделю. Это стало традицией.

Раннее утро, солнышко ласкает кожу, ветерок треплет волоса, над городом стоит аромат цветущей вишни. Сады благоухают, резко контрастируют с темным и серым городом. Жизнь набирает силу, зима прошла, так и хочется податься дурману весны.

На площади перед статуей Тха уже собралось с полсотни знатных мужей. Разбившись на малые группки о чем-то судачат, разглядывают вновь прибывших. Ахав встаёт рядом с высокородными Ран – отец и сын. Старший знаменитый лекарь, искусный и обласканные Верховным Служителем и Правителем, но сын не пошел по стопам отца, служит в гвардии в одном из полков расквартированных в столице.

Тхи-Ку здоровается с ними, но не присоединяется, стоит в одиночестве, ждет начала молитвы.

Рядом в двух шагах, объявляется кто-то еще, но не оглядывается, видеться ни с кем не хочется, не то что говорить.

- Доброе утро, - идет слащавое приветствие от только что пришедшего соседа.

Ахав поворачивает голову и чуть не разражается чертыханьем, это Кими-Вак-Хи, но приветствует семейство Ран. Завидев Тхи-Ку, делает шаг на встречу, учтиво, но фальшиво кланяется.

- Здравствуй Ахав-Тхи-Ку, - лыбится скользкий тип Вак-Хи.

- Добрый день, - Ахав старается не терять над собой контроль.

- Хочу поделиться с тобой радостной вестью, - продолжает Кими.

- Ты можешь нести хорошие вести, - подчеркнуто надменно молвит высокородный Ку.

- Я думаю тебе понравится, - льёт сладким медом высокородный служитель. – Я женюсь, но самой прекрасной девушке в столице, на Вае-Ээк-Ва!

Адреналиновый удар проламывает все заслоны, прорывается ненавистью, Ахав хватает слащавого щеголя за грудки и сквозь зубы рычит:

- Я тебе башку оторву!

Но в туже секунду две пары рук оттаскивают Тхи-Ку от Вак-Хи. Это отец и сын из рода Ран:

- Остановись Ахав! – взывает старший Ран. – Не порть себе жизнь!

Кими с торжествующей ухмылкой, жаля едким взглядом соперника, как ни в чем не бывало поправляет помятую одежду.

- Я убью его, - рвется высокородный Ку.

Но крепкие руки отца и сына не выпускают разгоряченного Ахава. Оттаскивают в сторону, прочь от высокородного Хи и остальных дворян, от греха подальше.

- Стой, тебе это не поможет. – Туин-Оол-Ран старший пытается пробиться к разуму Тхи-Ку. - Верховный служитель не простит тебе этого. Служителям нужны деньги которое её отец даёт в качестве преданного.

- У меня денег больше, я выкуплю её.

- Им нужны еще и земли рода Ва. В роду нет наследника, и старик завещает все земли мужу Ваи, а это значит, что они отойдут служителям. Может ты тоже отдашь свои владения.

- Я пойду на это, ради неё.

- Не будь дураком, им твое имущество не интересно, у тебя слишком много родни среди знати, которые оспорят твое решение. Забыл о своих сестрах.

- Что мне делать?

- Смириться!

- Что?

- Смирится, ибо у тебя нет выхода. А будешь упрямиться, погубишь её и себя и оба ваших рода. На тебе огромная ответственность Ахав, прояви благоразумие.

- Я вызову его на поединок и убью!!!

- Дуэль? Да ты что, он же служитель. Тхэ-Та-Дан может запретить поединок, что непременно сделает. А тебя, если будешь настаивать, накажет. Здесь ты бессилен.

- Это мы еще посмотрим, - уже спокойным голосом перечит высокородный Ку.

- Тебе лучше пойти домой, сегодня тебе необходимо помолится в одиночество, - просит Оол-Ран.

- Неужели ничего нельзя сделать, - неожиданно для себя самого взывает к именитому лекарю.

- Увы, мой друг, ничего! - печальным лицом качает головой старший Ран. - Если бы это был высокородный офицер или помещик, у тебя бы был шанс, но это высокородный служитель и любимчик Тхэ-Та-Дана. Здесь даже ты из столь достославного рода Ку бессилен.

Тхи-Ку резко отворачивается, идет обратно домой, имея совершенно иное мнение. Сдаваться не собирается.

... Ахав мякнет, голова безвольно валится в сторону, глаза прикрыты:

- Сегодня что-то я устал, остальное расскажу потом.

- Да конечно, - соглашается наставник, поправляет съехавшее одеяло. – Поспи пока, а я тебя потом перенесу на кровать.

Но пациент уже не слышит, провалился в дрёму безмятежную, много сил отдал за рассказом.

*****

Сюрприз так сюрприз, неожиданный, а главное необыкновенно приятный, от такого не желая зардеешь. Перед Василием стоят друзья – Вольх, Мазур, Веселин, Горазд, Воислав, Буян, Макар и восьмой неизвестный, не видел прежде.

Вперёд выходит Вольх:

- Сорока нам тут на хвосте весточку принесла. Говорят, будто ты боярин дружину набираешь.

- Братцы, как я рад вас видёть, - обнимает Вольха.

Десятник отвечает взаимностью, остальные собираются вокруг хлопают Берестова по спине плечам рукам, заключает в объятья каждого по очереди, приветствуют все разом.

- Где ж вы столько были, я уж думал вы меня забыли! – блестят бриллианты слезинок на осоловелых глазах Василия. – Чего же вы столько времени не объявлялись?

- Как же вот забыли, столько пота вместе вот пролили, сколько болотной жижи выхлебали, а кровью землюшку вот поили – такое вот не забудется!!! – смахивает Мазур едкую каплю со щеки.

- Да княже нас к делу приспособил, - поясняет долгое отсутствие Вольх. – Ловили прихлебателей Твердовича. Вчера только вернулись.

- Всех поймали?

- Почти, один ушел, сообразил что делать, узнав о возвращении княжны.

- Это Добромил, - знакомит Макар с восьмым ратником.

Это круглолицый, розовощекий, будто девица с мороза, мужчина лет сорока пяти. Темные волосы обстрижены под горшок, из-под кустистых бровей выглядывают искристые, цвета морской глубины, очи. Над заботливо подстриженными усами господствует курносая картофелина, удачно дополняющая жизнерадостный вид владельца.

- Наслышан-наслышан, - протягивает руку новичок. – Вот значит, какой ты Василь, спаситель княжеской отрады!

- Как нога-то, - крепко жмёт руку Берестов.

- Да я уж и забыл о том, что было. Спасибо, все уже заросло, - ему явно нравится, что незнакомый человек в курсе событий его жизни, улыбается с нескрываемым удовольствием.

- Ну что берешь вот нас к себе, - повторяет Мазур вопрос десятника.

- А вы что разве не на службе?

- Так, Твердовича нет, дружины его тоже, мы все что осталось, - обрисовывает ситуацию Горазд. - Сейчас вне службы, идти надобно к другому воеводе, да вот прознали, что ты в дружине нуждаешься. Решили к тебе на службу пойти!

- Для меня, нет большей чести, чем служить русской земле вместе с вами, друзья мои! – речёт Василий, одаряя каждого восторженным взглядом.

Вольх кладёт ему руку на плечо, взирает глаза в глаза, подбадривает:

- Вместе мы сила. Доказали уже супостатам, чего мы стоим!

- Я теперь с вами, хоть к черту на рога!!!

- Можно вот и к черту, - соглашается Мазур, хитро заглядывая в глаза новоиспечённому послу. – Вот только ни оружия, ни коней, даже вот харчей нет. Как же вот мы без снаряжения?

- Ох, князь же мне денег дал, - бодрит друзей Берестов.

- Сколько? – шарит Мазур глазами по карманам благодетеля, с добрым скепсисом на лице.

- Сорок!

- Ну, да? – хватается за лоб пожилой возница, другие округляют очи, лишь Вольх странно морщится.

- Где? – тянутся любопытные шеи.

- Правда на руке не дал, - признаётся Василий. – Велел к Возже зайти.

- Ах, - ратники выдыхают с разочарованием.

- Что так, - вздергивает бровь, чуёт Берестов неладно.

- Грамотку вот он тебе написал? – с прокисшей физиономией уточняет Мазур.

- Нет, велел так зайти, Возжа предупреждён!

- Ну, все, - машет рукой Буян, будто хлещет по кому-то неведомому, с глубоким разочарованием во взоре. – На Возжу, где сядешь, там и слезешь!

- Да с княжеской вот грамоткой мы бы вот больше взяли, - сокрушается Мазур. – А так половину бы стребовать!

- Что, так плохо? – напрягается Василий.

- Ты Василь, должен помнить, как мы вздыхали по поводу Возжи, черпая горох в походе, - напоминает Вольх. – Скупость и неуступчивость Возжи, притча во языцех по всему Белоградью. Никто не может с него всей положенной суммы стребовать. Поговаривает, даже князю не выдаёт всех требуемых гривен. Стережет казну пуще кащея свою смертушку.

- Зато казна в целости, - замечает Макар.

- А что толку, - вразумляет десятник. – Она на дело идти должна, а не лежать камнем тянущем на дно державу.

- Это вот, - влезает Мазур. – За гривнами надобно прясмо сейчас идтить, вот. А то завтра Возжа вот не сможет вспомнить о наказе князя, совсем ничего не даст.

- Ладно, посмотрим, что за птица и с чем её солят! Прямо сейчас и пойдем, - решает Берестов. – А знаете куда идти?

- Кто ж не знает где скупердяй засел, - хихикает Макар.

- Идём, - первым «встаёт на ногу» Вольх. – Тут совсем рядом.

Дружная ватага легким шагом обходит княжий двор вокруг, с северной стороны к белокаменному комплексу примыкает прясоугольная выбеленая огорода в полтора человеческих роста, за ней видны лиш черепичные крыши притаившихся в гулубине строений. У ворот с двухскатным навесом, с караулками по обе стороны толпится десятка два служивых, при доспехах и полном вооружении, взирают хмуро на приблежающихся гостей, руки в напряжении лежат на рукоятях боевой стали.

Вперед выходит черноусый ратник, поднимает реку ладонью вперед, лицо напряженное как у мальца переевшего сгущенки:

- Стойте, куда спешите?

- Как куда? – подбоченивается Мазур. – К Возже вот!

- Зачем? – кривится начальник стражи.

- А зачем к нему ходять? – теперь уже Вольх хитро улыбаясь, отвечает вопросом.

- Всех разом не пустим, только по одному, - черноусый демостративно поглаживает рукоять исезающую в клепаных ножнах.

- Нас всем и не надо, - киват демятьник.

- Только мне нужно, - уточняет Берестов.

- Как звать? – интересуется страж.

- Берестов Василий Федорович!

- Ты иди, - кивает старшина охраны. – Про тебя нас предупреждали, остальные здесь подождут.

Василий держа подбородорк параллельно земле направляется к воротам. Но дорогу заступает другой ратник:

- Оружие есть?

- Нет!

- А ну карманы покажи, - требует страж.

Берестов послушно выворачивает пустые карманы.

- Кафтан распахни, - следующее требование.

Подчиняется и этому приказу. Воин оглядев гостя со всех сторон, бесцеремонно, со знанием дела задрав полу верхней одежды удовлетворенно кивает:

- Хорошо, иди!

Эти слова будто команда кому-то внутри, створки ворот протяжно скрипнув расходятся наружу, но не сильно, только что бы гость прошел. За воротами еще пара дюжин ратников, таких же смурных и в железе, смотрят на посетителя с подозрением. Вдоль стен, с каждой стороны, по двое прогуливаются еще охранники, основательно стерегут казну.

Остальные дабы не мозолить глаза излишне нервных стражников отходят за угол в пыльный проулок. Макар остаётся на углу, дабы узрёть возвращение Берестова, подпирает каменную стену плечом.

- Вот что думаете, сколько Василь с Возжи возьмёт? – начинает Мазур.

- А сам-то что скажешь? – интересуется Горазд.

- Двадцать гривен, вот! - хлопает себя по бедру пожилой хитрец.

- Не знаю, - пожимает плечами семистрелец.

- А ты Вольх вот что думаешь? – обращается Мазур к старшему. – Ты вот и Василия и Возжу знаешь.

- Знаю, но я лучше промолчу, - дистанцируется от спора десятник.

- А я думаю он больше возьмет, - подаёт голос Буян.

- Вот сколько больше, - поддается азарту старый возница.

- Трудно сказать, я думаю гривен тридцать, точно стребует, - морщит подбородок здоровяк.

- Бьемся об заклад!? - протягивает руку Мазур.

- Ладно давай, - соглашается Буян. – Я говорю тридцать.

- А я говорю не больше двадцати пяти.

- Идёт! Что в заклад?

- Алтын!

- Согласен, Добруша разбивай.

Добромил главным образом шлепает ладонью по здоровенной ручище Буяна в которой буквально утонула сухая ручонка Мазура.

- А ты Веселин, не поддержишь? – вопрошает последний.

- Нет, я знаю Василия, но совсем не знаю Возжи. Не могу вас поддержать., - улыбаясь качает головой целитель.

- Горазд?

- Нет, вы уж без меня! – отмахивается обеими руками следопыт.

- Доброслав?

- Я наоборот, знаю Возжу но не знаю Василия, так что вы уж без меня.

- Вольх, ну а ты вот?

- С моей стороны спорить с вами Мазур, будет бесчестно, но я сделаю вот что, - десятник подходит к одиноко топорщимся листам лопуха, вырвавшегося из-под камней стены, склоняется над ровным слоем пыли у обочины, прикрываясь листком, что-то пишет втайне от товарищей. Накрывает лопухом и прижимает сверху булыжником, чтобы ветер не сдул и не оголил надпись. – Вот, когда Василь вернётся, посмотрите.

Берестов огибает угол загораживающего обзор строения. Впереди двор в тени раскидистого дуба. Все выметено, дорожки ровные, обочины выложены гладким камнем чуть ли не по линейки. Цветы высажены симметричными рядочками. В конце, слева от старого дерева, свежевыбеленное здание без окон, с небольшими воротами и огромным замком на них. Чуть справа, дубовый стол с по порядочку расставленными лавкам. Спиной к белой стене, лицом к гостю восседает рыжебородый Возжа. Что-то старательно записывает на листок бумаги. Вокруг аккуратно уложены в симметричные стопочки исписанные и не использованные листы, писчие перья лежат перышко к пёрышку, четыре чернильницы выставлены ровным квадратом, чуть в стороне стоит в рядочек несколько одинаковых туесков. Если глядеть на рыжую бороду, то не скажешь, что владелец любитель стерильного порядка, резко не согласуется внешний вид её носителя с обстановкой, но многое о нём говорит.

Василий подходит к столу, боярин старательно выводит в идеально ровно расчерченных колонках одинаковой величины буковки на одном уровне, кажется посетителя не замечает.

- Добрый дёнь! – здоровается Берестов.

- Чего? - не приветливо и не отрываясь от дел, бросает Возжа!

- Я от князя...

- Знаю все вы от князя! Сколько?

- Сорок.

- Нету! - будто топором обрубает боярин. – Дам двадцать и все!

- Князь велел... – пытается сопротивляться гость.

- Князь всем велит, да только за казной он не следит, я же не квочка несущая гривны, не с неба они валятся. Я здесь еще его батюшкой поставлен, дабы казну беречь!

- Сорок! - напирает Василий, - я же не для себя, это для дела...

- А я здесь что, девок что ли тискаю? - поднимает глаза рыжебородый. - Я тоже на державной службе, мои задачи поважнее твоих будут, или нет!

- Все так! – не спорит Берестов, упирает руки в край стола нависая над столешницей. – Но мне в посольство собраться, дружину нанимать, снаряжаться, лошадей покупать. На что я людей содержать буду!?

- А я не то, что весь город содержу, на мне вся Русь. Посмотри вокруг, сколько людей здесь и все на мне. И все приходят и требуют – дай, дай, да дай! Никто ведь не несёт, а всем надо. Двадцать и все, я сказал!!! - казначей макает перо в чернила, внимательно следит за вращением писчего предмета с тем, что бы равномерно окунулся в темной жидкости, пишет дальше.

- Но послушайте... – не отстаёт Василий.

- Нет, я сказал, - перебивает Возжа. – Двадцать это все что я тебе дам!

- Вот вы такой... - пытается льстить гость.

- Не надо, - обрывает боярин. – Я ваши штучки дрючки хорошо выучил, меня этим не купишь!

- А может...

- Нет, - чуть ли не вскрикивает казначей, - не надо, меня не уговорит, поверь, тут знаешь, какие богатыри были и знатные мужи, а какие на язык и похвалу ушлые. Меня ничем не проймешь, и даже не пытайся. Бери двадцать и иди, служи!

- Придется идти к князю, - Берестов пытается надавить в отчаянной попытке.

Рыжебородый расплывается в самодовольной улыбке, торжествует упрямец, считает, что победа за ним:

- Иди-иди! С тем же и придёшь. И пугать меня не надо. Бери двадцать, пока даю, а то ведь и передумать могу!

Василий более не видит возможностей воздействия на Возжу. Прикидывает в уме, что такое двадцать гривен, хоть и плохо ориентируется в местных ценах, но даже ему понятно, на все что велел прикупить князь - этого не хватит. Как быть?

Не взять Возжу в лоб, не той он породы. На лесть не купится, угроз не боится. Скряга жуткий. Такого стандартными методами не пробить, привык ко всему, иммунитет выработал к любым нападкам! Любит порядок и предсказуемость, вон как у него все по колоночкам подсчитано, каждая вещь на своем месте.

Но тут в голове всплывает первая встреча с князем, разговор о якобы знатном происхождении Василия...

- Говоришь, шапки не ломаю, – вспоминает вслух проситель. – Спины не гну, извинениями не сыплю. Вот значит как.

- Ты чего! - встревожен казначей странным поведением гостя.

Берестов озаряется торжествующей ухмылкой – «Ага, вот ты и попался, вот где твоя ахиллесова пята!»:

- Я тебе покажу дебет с кредитом, ты бухгалтеришка несчастный узнаешь у меня где депозитов с фьючерсом поживают!!!

- Ты это, ты чего, - роняет Возжа перо на стол, глаза медленно округляется, а розовые щеки светлеют.

- Ну ты, решил мне дефицит бюджета устроить, аллокацию задумал, а может тебе рестрикцию бюджета учинить! - Василий упирается коленом в лавку переставляя руки на середину стола роняя ровные стопки бумаги.

- Эй-эй, ты это прекращай, - хмурит брови Возжа утратив былую самоуверенность.

- Маржу спотаешь, девелопмер недоученный, - уже двумя коленями стоит на лавке наглец.

- Дом тебе еще пять сверзу и иди с миром, - пытается отделаться казначей, утратив остатки былой прыти.

На ветку, гнущейся под сочной листвой, старого дуба, одаряющего сытной тенью крышу казначейства, гулливой стайкой приземляется ворбьинный рой. Пичужки чирикают, суетливо толкаются, пытаясь выбрать место поудобней, перелетают с нижних ярусов повыше, садясь чуть ли не на головы собраться. Толкаются, верещат, не может успокоиться юркое племя. Но не долго продолжается толкотня, умаживаются пташки, сбавляют шумный гам, но пискливой почирикивание, сидят нахохлившись, распушили перья. Присматривают за спорщиками у белой стены.

Берестов входит в раж, поймал удачу за чуб, рулетка запущена, на кону вожделённый куш!

- Хеджируешь бюджет за счет дебиторов – сорок тебе сказано! – гость борзеет, колено правой ноги водружается на стол, а тело практически нависает поперёк стола, угрожающе приближаясь к боярину.

- Тридцать, - все еще не сдаётся казначей, откидывается на зад чуть не падает. Скамья с тихим стуком опрокидывается, но тот устоял на ногах, пятится к стене.

- Левереджинг у меня не пройдёт, -несёт пургу Берестов, главное побольше слов непонятных да позаковырестей, бить Возжу, не давать опомнится. Уже обеими ногами встаёт на стол.

- Дам еще-ёёё, т-т-ри-ии, - дрожит голос Возжи, упирается спиной в стену. – Тольк-к-ко уй-уйд-д-ди...

- Кэш на бочку и баста, депликатор ущербный! Все сорок! – спрыгивает со стола Василий, наступает на боярина распластавшегося по стене.

- Вооот-т-т, зд-десь трид-д-дцат-ть пят-ть, - дрожащей рукой достаёт из кармана кошель и неловко бросает распоясавшемуся просителю.

- Энерджайзер тебя отмерчендайзерит, рабат не пройдет – сорок! – прячет денги в карман.

- Не-ет-т-ту бол-ль-ше, иди пр-р-рочь, - выскальзывает Возжа в строну дуба.

- Семплингом по фейсингу не хочешь!

- Э-это все-ё-ё-ё, - безнадежно отбивается боярин, пытаясь скользит по стене к спасительному великану с раскидистыми ветвями.

- Ах ты Брокер рыжий, Терминатора на тебя нет! Сорок!!!

- Чур тебя, Чур! – хрипит казначей и лезет в левый карман. Достаёт еще три гривны и кидает распоясовшемуся чужаку.

Воробьи, напуганные приближающимся шумом, идущего от спорящих людей, с тревожным чириканьем вспархивают и уносятся в сторону княжьего двора. Лишь сбитый лист покачиваясь подает на землю.

- Ну, нет ты посмотри на этого камерира, этого финансиста доморощенного.

- Взж... взж...- трясется подбородок Возжи, не способен членораздельно изъясняться. Трясущейся дланью лезет за пазуху, извлекает тукой кошел под лучи солнца, руками ходящими от тряски ходуном, с трудом раскрывает кошель и, роняя на землю монеты, извлекает последние две гривны!

- Ну, вот давно бы так! – произносит Берестов ровным голосом забирая последние серебряки, но не удержавшись делает полу присед разводя руками.

- Ку! – подражает чатланину Уэфу из Кин-дза-дза.

Возжа брякается на пятую точку, вздрагивает, будто от икоты, глаза по чайному блюдечку, лицо хоть сейчас постель застилай.

Василий уходит, бросая казначею не оборачиваясь:

- Рад был встрече, теперь до следующего раза!!!

- Не бывать, - сипит боярин, - не... кхе, кхе...

Заходится в сухом кашле.

На выходе стража уже не такая подозрительная, косятся на вспухший карман, но без слов отворяют ворота, выпускают гостя наружу.

Слева от угла ограждения машет Макар. Берестов идёт туда. В проулке все товарищи, стоят, ждут.

- Ну, - обступают товарищи с надеждой и сомнением в глазах.

Василий неспешна вынимает кошель из кармана, развязывает вязку и, явив металлический бруски взорам, объявляет:

- Сорок!

Над проулком тишина, взирают друзья ошарашено в глаза сомнение и удивление, лишь Вольх с удовлетворением в очах едва приметно кивает, да Веселин поглядывает с непроницаемым лицом и приветливой полуулыбкой, танцующей на губах.

Воислав списывает камень с лопуха и отодвигает лист. Все видят в пыли четко прочерченную цифру сорок!

Мазур сдвигает шапку на переносицу, чешет затылок:

- Я вот чего-то пропустил?

- Нет, я же говорил, что знаю и Возжу и Василия, потому и спорить не стал!

- А кто же выспорил? – моргает удивлённый Макар.

- Да вот никто, - отвечает пораженный Мазур. –Вольх бы спорил, его бы куш был!

- Удивил, - кивает Горазд Берестову.

- Сдаётся мне, что мы с тобой не пропадем Василь, - улыбается Буян в два ряда зубов.

Наконец ступор с товарищей слетает, каждый подходит и хлопает по спине плечу, проявляют радость. Мазур проявляет любопытство:

- Как же ты вот так сумел?

- Да вот сумел!

- А Возжа что?

- Как что, я теперь знаю, почему его Возжой прозвали.

Над проулком гремит хохот, радуются ратники.

- Взж, взж, - передразнивает казначея Мазур.

- Это еще по молодости он так частенько жикал, со временем научился справляться с собой, а как главным казначеем стал, так и не замечали за ним этого более, - рассказывает Вольх под сенью угасающего смеха. – А ты смотри-ка пронял его!

- Ладно, бог с ним с Возжой, - меняет тему Берестов. – Кого бы назначить у нас казначеем? Кому доверить гривны?

- Мазуру, - дружным и смешливым возгласом отзывается ватага.

Василий решительным жестом протягивает тугой узелок старому ратнику. Тот жадно сверкнув очами, резким движением сгребает казну, воровато озираясь, прячет за пазухой, зажимает локтём бугор под кафтаном:

- Ты Василь не волнуйся, у меня надежней чем у Возжи.

- Ты у нас теперь кто? – проясняет статус Веселин.

- Княжеский посланник, - Берестов гордо вздергивает нос.

- Ну и куда нас послали?

- До Колодия!

- Ого, - скидывает брови Вольх, - сразу в самое пекло. Колодий не прост, хитёр и обидчив.

- Как бы там ни было, - в задумчивости кивает Василий. – Но от этого зависит вся дальнейшая жизнь – моя, и отчасти ваша.

- Сколько у нас дней на сборы?

- Три, на четвертый я должен явиться к князю.

- Тогда не будем суетиться, - поправляет кафтан десятник, будто собирается в дорогу. – Надобно где-нибудь присесть, да порешить, что нам надобно, сколько чего брать, какой дорогой идти.

- Да посидеть с медком, хорошей закуской в уюте! – дополняет Буян расплывшийся в широченной как устье печки улыбке.

- Это ты на что вот намекаешь, - щурится на здоровяка Мазур.

- Пойдемте в «Ривенский усач» к моей сестре Евдокии, - не таится великан.

- Хорошая мысль, - кивает Вольх, обращается к Берестову. – Что скажешь боярин?

Василия такое обращения повергает в лёгкий конфуз. Десятник не смеётся, речёт на полном серьезе, подчеркивает новый статус. Почему-то немного стыдно за одобренную князем знатность. Они такие ладные, приспособленные к жизни, умелые и с оружием на ты, а он неумеха криворукий ни к чему не приспособленный и вдруг вельможа. Только вот, что бы выполнить возложенное задание придётся с боярством свыкнуться, иначе никак.

- Хороший выбор, я поддерживая предложение Буяна. Да и вещи у меня там кой-какие остались.

Идут по улицам дружной гурьбой, впереди Берестов. Поглядывают прохожие с любопытством на него, на остальных лишь мельком, пухнет самоуважение на глазах. Ступает важно, приподнят подбородок – ох, и портит власть человек, даже столь малая, но все равно, за столько месяцев безвестности позволяет себе один день погордится. Снять сливки, а то в дороге не перед кем хвост распускать.

Евдокия с Аполлоном встречают радушно, взирают на Василия с благоговением, больше внимания ему – чего желает, не держит ли обиды. Но свежеиспеченный посол в помещении не гордится, сбрасывает спесь, переступив порог.

За пару минут стол заставлен яствами, две братины царствую в середине, плещется хмельное золото у самых краёв. Но почти не пьют, Вольх налил лишь для приличия, пригубил первый тост и более не касается чарки, дрожит на донушке жидкий дурман. Веселин наливший пол кубка употребил коварный напиток в два приема, отодвинув осушенную посуду подальше, сидит, слушает планирование в путь. Остальные время от времени потягивают пчелиное вино, но братины не пустеют. Буян тоскливо поглядывает на товарищей, несмело на Берестова, который следую примеру Воислава, время от времени глатнёт малость, отставит и непонимающе моргая, пытается охватить замыслы собеседников.

Что покупать, где и сколько, решили быстро, кроме лошадей. В столице самые дорогие кони на Руси, а от этого зависит весь маршрут движения. Мазур настаивает пристать к какому-нибудь каравану и добраться до Ведичьева, там купить лошадей и идти своим ходом. Вольх же предлагает спуститься до Лодьева и так прикупить скакунов, хотя и подороже, а дальше так же по ведичьеву тракту, но будет на пару дней быстрее, чем трястись с чужими. Каждый по несколько раз доказывает верность именно своего варианта пути. Собственно весь сор и идет об этих двух возможностей, пару других идей возникших по ходу дела отмели еще на этапе формирования.

Наконец-то к столу подсел Аполлон, скромненько так, бочком, на самом краю рядышком с Буяном. Последний, наконец-то получил компанию, замахнули по чарке, потом еще по одной, раскраснелись словно угли на продувке. Усач все слушает спор. Не выдерживает и прочистив горло учтивым кашлем начинает:

- Кхе-кхе, не примите за назойливость, но мне кажется есть возможность получше.

- Какая, - недовольно отзывается Мазур.

- Все кто занимается торгом, знают - самые дешевые кони на нашем берегу в Лельничеве!

- Не подходит, - хмурится Вольх, - пока спустимся до Лельничева, потом еще весь путь на восток, уйму времени потеряем.

- Ну, так это если вы посуху, а я говорю доплыть, всего несколько дней! – изображает ривенец над столом из пустой чарки плывущее по волнам суденышко.

Вольх с Мазуром сконфужено переглядываются:

- Вот и на старуху бывает проруха! Благодарствую Апполон за дельную мысль. И вправду это самое лучшее, не подумали мы про Славутич.

- Вы больше лошадей купите, не берите телег, - продолжает усач. – Имущество погрузите на запасных коней и налегке быстрее доберётесь.

- Верно, - кивает десятник, - там по нижнему тракту прямиком на Тропу.

- Заедем в Горохово? - с надеждой будто только что проснулся вопрошает Берестов.

- Можно и в Горохово! – понимающе улыбается Вольх.

- Ну, вот и порешили! – заключает до этого молчавший Веселин.

Не пьяное застолье продолжается, но о деле почти не говорят, обсуждают где и что можно купить подешевле, что когда сколько стоило, какой купец чем торговал.

Берестов воспользовавшись, что все увлеченно слушают историю рассказываемую Аполлоном, склоняется к Вольху:

- Вольх, это ты меня в посольство состватал?

- Я не я, но совет такой дал! – хитро поглядывает десятник.

- Странно что он тебя послушал.

- Боюсь в твоем назначение заслуга не моя, князь сказал, что учтет мое мнение, но мне казалось, что меня-то шибко слушать-то как раз не будет.

- Ну, так чья же заслуга?

- Милославы!

Берестов краснеет.

- Думаю и свой вклад не малый внесла и Арфения! - дополняет Вольх.

*****

Утром привычно заходит Барма, делает перевязку, поит снадобьями и выносит на журчащий от лесных звуков воздух.

- Ну что Ахав, я смотрю тебе с каждым днём лучше и лучше, - поправляет одеяло наставник.

- Значительно, - подтверждает Тхи-Ку. – Я намерен завтра утром попробовать встать на ноги.

- Рано еще, - мотает головой Барма. – Погоди несколько дней, не трать силы понапрасну.

Высокородный молчит, тяжко осознавать собственное бессилие, особенно находясь на руках у другого мужчины.

Молчание длится некоторое время, но первым шелестящее листвой безмолвие прерывает лысоголовый:

- Скажи, а твое имя что-то значит?

- Да, - отягощенный молчание отзывается Ахав. – Но это древнее имя, наш язык с тех времён сильно изменился, сейчас мало кто помнить значения многих имен?

- И что же значит твое?

- На ваш язык оно, возможно, будет звучать как Богоизбранный.

- Имя со смыслом!

- Да, так звали основателя нашего рода Ку. Для меня это велика честь!

- А твоё полное имя? – любопытствует наставник.

- Ахав-Тхи-Ку, - А твое имя имеет значение?

- Конечно, и оно тоже древнее что-то вроде говорящий молитвы.

Высокородный выпятив вперед нижнею губу, с потухшим от задумчивости взглядом, медленно кивает. Снова висит тишина, но ему не даёт покоя начатый вчера рассказ о делах прошедших, ставших истоком сегодняшнего немощного положения. Душа требует освобождения, взывает к исповеди, и нет лучшего слушателя чем человек спасший ему жизнь. Слова вырываются из уст не спросив позволения, игнорирую волю, течет хрипливая история жизни на чужом языке сдобренная гортанным акцентом.

Время к полночи, темнота заявила права на город, как возлюбленная в объятьях нагая ночь ласкает одинокого романтика скользящего сквозь безмолвный сад, укрывает от предательских взоров. Цикады неге ночной поют серенады, сплетаются с хмелем весны. Бархат травы заглушает осторожный шаг, не хрустнет сухая ветка, в зелени устланной ковром нет предательского сушняка, ухожен ветвистый сад-старичок, дурманит голову цветущая вишня.

Расступаются грациозные стволы благоухающих деревьев, открывают дорогу к мрачному имению Ва. Ни огонька, квадратные проёмы распахнутых окон дышат непроглядной мглой.

Ахав почти не дыша крадется к заветному оконцу, пластается по стене, подвигает лицо вплотную к краю, завёт почти шепотом:

- Вая.

Тишина. Сердце трепещет, боязно и тревожно, не уж-то её нет. Но разрывает звонко стрекочущую тишину воспетых Анакреонтом созданий, шелест ткани.

- Ахав, это ты? – в той же тональности журчит сладкий голос.

- Я здесь, - показывается поклонник.

- Это ты! - в глазах переливается радость, хватает его за руку. – Я так боялась за тебя.

- Ты думала обо мне, мёд моих мечтаний! – радуется высокородный Ку.

- Не стой здесь у всех на виду, - тревожится Вая. – Нас могут увидеть. Забирайся сюда.

Ахав озирает округу, никого не видит, перемахивает внутрь комнаты, но таится в глубине сада незримая тень человека.

Внутри спальни темно, но света ночи хватает чтобы видеть её! Берет возлюбленную за ладони, она не противится, прижимает к своей груди хрупкие длани ласкающие нежной кожей. Наслаждается лучистым взглядом, нежным взором.

- Я видел сегодня Кими, на площади перед молитвой, - рассказывает Тхи-Ку. – Этот негодяй похвастался своей помолвкой с тобой.

- Нет, - мотает головкой встревоженная дева.

- О, как тонка его шея...

- Что ты наделал?

- Ничего, роза в ночи, высокородные Ран удержали меня! – успокаивает поклонник возлюбленную. – Увели меня с площади.

- Не пытайся его вызвать, пощади мое сердечко! – молит Вая.

- Я не могу отдать тебя ему, моя нежность, без тебя нет мне жизни! – Ахав с чувством целует тонкие пальчики.

- Ахав, милый, я не переживу если с тобой что-то случится!

Кровь Тхи-Ку клокочет в тесном сосуде называемом сердце, повинуясь всевластному порыву, целует медовые губы жгущих прохладой нежности. Вая принимает и с задержкой отвечает. Сливаются в жадном лобзание иссушенные жаждой страсти, будто пилигримы пустынны к источнику жизни бьющего прохладной свежестью. Сильные руки Ахава обвивают гибкий стан, льнущий к крепкому телу, скользят к талии и ниже наслаждается дурманящими округлостями, прижимает её сильнеё. Податлива как растопленная смола, дурманит крепче вишневого сада. Мешают одежды, тьму пронзает треск разрываемой ткани, является ночи нежный персик с упругой вишенкой соблазна. Прижимает милого к обнаженной плоти, жаждет поцелуев. И нету слаще плода скользнувшего в трепещущие уста.

Вертится мир, спадают одеяния, жжёт нагим атласом кожа. Охает скипом широкая кровать, принимая свитые в страсти влюбленные сердца. И в этот миг нет вокруг их ничего – ни мира, ни печали, лишь сладостный трепет двоих поглотил. Томные объятья и сердец рваный стук, кровь клокочет - жаждет, жаждет и губы шепчут пустую чепуху. А руки мнут, ласкают – истоме медовой телес внимают. Огненная буря страсти съедает разум, и сладостный стон пронзает ночь, содрогаются души в сладостной истоме, слились тела в едином Существе. И смерть и возрождение и каждый возрожден в другом.

Проходит ночь, а жажду утолить не могут, лишь только в миг, когда алеют горы, смолкает отзвуки любви, все затихает, замирает.Когда растрепанная страстью ночь, прикрыв срамную наготу, удаляется на покой, до следующей Луны.

*****

Утром встают с восходом солнца. Накануне заняли почти все свободные комнаты, но Евдокия только радовалась. Дружным скопищем заваливают в хозяйскую половину, домашние уже позавтракали, их черед. За столом тесновато, но зато весело. Сговорились с хозяевами разменять двадцать гривен рублями и еще четыре полтинами.

Легкая трапеза окончена, собираются на торжище, добывать нужные вещи, припасы. Выходят, толкуя кто и что должен прикупить, да где получше, пусть подороже, главное надежно.

В общей зале моет полы сам Аполлон, перенял работу Василия. Берестов стопорится:

- Вы пока выходите, - обращается ко всем, - а я обратно вернусь, кое-что забыл прихватить.

Вправду решил пофорсить трофейным клинком, но это не главная причина, замыслил коварную месть наглому усачу. Изымает из тайника трофейный клинок, вешает на пояс. На столе сгребает лежащие пару дней не долузганные семечки, семенит по лестнице туда, где трудится ривенский усач, блестит коварно прищуренным глазом, уста перекошены в злорадной ухмылке. Хозяин старательно моет помещение на второй половине, радуют солнечные блики в полосках сырости, покрывши почти весь пол, нежит взор чистота половых досок, старается полотёр.

Василий выгребает зерна в ладонь, старательно перетирает вместе с ядрышками, да так чтобы помельче. Аполлон удивлённо оглядывается, не двигаясь, следит за руками гостя. Берестов демонстративно высыпает шелуху на только что отдраенные доски со словами:

- Что-то грязновато тут у тебя, ты бы лучше мыл!

Спешно распинывает кучку под перекошенным взглядом усача, будто от зубной боли, бессильно зыркает на обидчика, судорожно сжимает и разжимает руки на древке орудия труда не в силах ответить.

С чувством удовлетворения новоиспечённый вельможа, гордо вскинув подбородок, закладывая руки за спину, расправляет плечи, выходит наружу. Думает про себя, что Аполлон, в следующий раз, когда у него кто-то не знакомый будет вынужден тереть полы, тысячу раз поразмыслит прежде чем щелкать семечки на помытые доски, подумает, ох, подумает.

Но перед открытием входной двери оборачивается. На полу, встав на колени, сгребает шелуху не молодой корчмарь. Нет более того провокатора лузгавшего семечки и наслаждавшегося властью над чужаком. Теперь это просто мужчина раздавленным превосходством бывшего помощника, взлетевшего волей судьбы на вельможный олимп.

«Эх, Василий, Василий! – корит себя Берестов. – Чем же ты лучше недалекого ривенца?»

Но дело сделано, нет теперь - ни радости, ни удовлетворения, лишь горький осадок от глупой выходки. Прочь из головы глупые мысли, отбросить сожаления, что сделано, то сделано. Впереди ждет новая дорога, новые свершения.

Личная дружина, все восемь, ждут только заигравшегося посла. Василий выходит боком, выставляя напоказ подвешенную к поясу дивьих мастеров вещицу.

Воислав почему-то морщится, будто закусил лимон, прочие смотрят с некоторым уважением во взоре или даже доброй завистью.

- Малость не на ту сторону ножны преципил, - тактично замечает Веселин. – Ты же вроде как правша!?

Василий чувствует, как к лицу приливает кровь, понятна мина Воилы, щупает правой рукой висящей на правой стороне меч. Не затягивает, одевает как надо, со словами:

- Поспешишь, людей насмешишь!

- Неплохо бы тебе ножны сменить, - гладит бороду Вольх. – Негоже русскому послу ходить с ножнами латинской работы.

- Ты прав, - соглашается Берестов. – Сегодня же поменяем.

Сговорились. Выходят на улицу, идут тратить вырванные у Возжи чуть ли не с мясом денежки.

По улице суетится народец, хоть и мало, но обращают внимание на странную группу. Проезжают возы, дефилирует всадники, но улицы, как ни странно чисты, а должна быть куча, даже кучи известного пахнущего вещества, результата жизнедеятельности вот этих самых благородных животных. Но ничего нет. Эту странность Василий подметил еще в первый же день, да все некого было спросит.

Рядом поспешает Мазур, важный такой, самодовольно лыбится, хранитель казны, прямо светится от серебра рассованного по тайным местам под кафтаном.

По пути следования, стоит подвода перед двором, дородный мужичек таскает мешки к дому. Лошадь, запряженная в разгружаемую подводу, сделала дело прямо там, где стоит. Возница, придя за очередным мешком, видит кучу, вынимает откуда-то грубую метелку и деревянный совок, сгребает все подаренное скотиной мостовой, сбрасывает в бочонок, подвешенный позади телеги, и только потом тащит мешок.

Вскоре натыкаются на одну бесхозную кучку, но прямо на глазах со двора напротив которого лежит лошадиная благодать, выходит зрелый мужчина, подбирает совком все это безобразие и уносит себе во двор.

Берестов удивляется, не может поверить в такую вот всеобщую сознательность жителей, везде чисто. Но ведь есть и такие, кто не будет убирать чужое рядом со своим домом.

- Это что же все жители города так пекутся за чистоту города, не уж-то никто не отлынивает? – не удерживается от вопроса.

- Кто вот не уберет кучу рядом со своим двором, заплатит вот штраф в пятак, и все его соседи вот тоже будут платить штраф в деньгу, даже те которые живут на другой стороне улицы! – криво улыбается Мазур.

- Ого! А если возница не уберет за своей лошадью?

- А ты вот попробуй не убери, что вот оставила твоя лошадь после себя, - хмыкает Мазур.

- И что будет?

- Если вот заметят - бока намнут и штраф вот стребуют!

- А если дома никого нет, как же тогда?

- А ты вот думаешь, зачем вот соседей штрафуют? Вот для того и наказывают, что бы друг за другом приглядывали, а вот если не уберут, то пятак штрафа причитающийся вот нерадивому хозяину в его отсутствие, вот поделят меж соседями в добавок к причитающейся деньге.

- По-моему это не справедливо, что еще и соседей штрафуют!

- Справедливо вот, не справедливо – зато действует, видишь вот как в городе чисто!!!

- Кто же придумал этот закон?

- Сказывают вот сам князь основатель Новограда - Владимир Позвиздович, сын вот нашего первого князя. Вот есть легенда, что вот он как-то шел по городу, осматривал постройки, вот споткнулся, упал и весь извалялся в скотском вот непотребстве, после этого вот и издал сей закон!

- Это круговая порука, - ненавязчиво вставляет словцо Вольх. – И штрафы эти прижились только в столице, так как за их исполнением следил сам князь. А нерадивых – бояр начальствующими над городовой службой, не уследившими городовыми и даже горожан, не прибравших перед двором, еще и секли на главной площади нещадно – скопом, при всём народе!

Берестов не комментирует, лишь улыбается сообщению о порке, возможно по-другому о штрафах бы забыли кабы не розги или чем они там секли.

Перед торговой площадью делятся на группы, у каждой свои задачи. Воислав с Гораздом идут закупать недостающее вооружение; Веселин с трудом выпросив у Мазура полтину отправляется запасаться лекарскими принадлежностями; Вольх и «казначей» идут с Берестовым дабы снарядить посла подобающим образом, прикупить писарский инструмент, одежду и присмотреть толкового кузнеца. Остальным поставлена задача добыть припасов, десятник попутно велел обязательно купить мешок гороха, на мгновенно последовавшие протесты заявил, что дорога долгая не простая и может все сгодится. Разошлись.

Первым делом Вольх приобрел писчие принадлежности, бумагу и прищурив правый глаз потряхивает туесками набитыми бумагой заявляет:

- Будем тебя грамоте учить!

Василий отрывает рот, дабы возразить, но вспомнив конфуз у князя, защелкивает челюсть с легким клацаньем. Признает правоту бывшего писаря.

Затем идет долгое дефиле по суконным рядам, выбирают одежду. Безконечные примерки, и вечно кривые лица обоих спутников-поводырей. Недовольны товаром, то не слишком хороший материал, то не так сидит, то размер не тот, то цвет не боярский. И только после полудня закончили покупку одежды. А впереди маячат ряды сапожников. Здесь несколько проще, Мазур знает одного способного мастера, идут сразу к нему. Обрадованный визитом старого знакомого сапожник выносит самый лучший товар. Десятник приглядел красные сафьяновые сапоги, к несчастью пришлись в пору, старый вояка удовлетворённо кивает. Берестову же они кажутся чересчур кичливыми, не хочет брать, «казначею» не нравится цена. Но Вольх говорит, что носит такие сапоги каждый день не нужно, только на приём, а старому упрямцу просто указывает платить. На радость мастера покупают, отдав целый рубль. Мазур потом долго ворчит в усы, семеня за спиной, прячась от взора десятника. Находят еще пару добротных сапог в дорогу. Идут к кузнецу. Как говорят спутники, к очень хорошему мастеру! О нем знают немногие, но даже знающих хватает, что бы не сидеть без дел властителю огня и стали.

Только вот торговый квартал пришлось покинуть, обогнуть княжескую гору и пройдя внутренние ворота, отделяющие северный район, поблуждать по пыльным земляным улочкам в поисках нужной кузни.

Гостей встречает невысокий, но жилистый чернявый мужчина в кожаном фартуке на голый торс и серебреным кольцом в ухе. Еще до обмена приветствиями его взгляд цепляется к рукояти трофейного оружия. Здороваются. Вольх обстоятельно излагает цель визита. На счастье у мастера не много заказов, готов уделить немного времени. Подступает к Берестову:

- Дозволь взглянуть на вещь.

- Вот, возьми, - Василий с готовностью протягивает требуемое.

Кузнец с трепетом перенимает ножны, набрав полные легкие воздуха, затаив дыхание, тянет за рукоять. Клинок медленно с легким, почти змеиным шипением выходит из футляра, глаза вынимающего расширены, в зрачках играют блики отраженные сталью, лицо напряжено, будто у малыша получившего упакованный праздничными лентами свёрток в надежде на долгожданный подарок. Сталь освободилась, мерцает серебристыми отсветами в лучах дневного солнца. Мужчина с еще более расширенными глазами разжимает руку державшую ножны, с приглушенным стуком падает под ноги латинская вещь. С напряженными скулами кладет лезвие на ладонь, прячет пальцы под холодную гладь. Изогнутая бровь, не раз опалённая огнём, замирает, в напряжение бежит взгляд по замысловатому изгибу узоров выгравированных на диковинном металле. Наконец мастер произносит:

- Мне еще никогда не доводилось видеть столь изысканной работы хмурских мастеров!

- Гравировку меча сделали дивьи люди, - вносит уточнение Берестов.

- Верно, - кивает кузнец, не отрывая взора от стали. – Хмуры лучшие оружейники, дивьи люди гравировщики, а вместе они свершают чудеса.

- Я так понимаю, - вопрошает Вольх, - другие работы ты уже видел.

- Много разных вещей, но столь великолепного творения никогда! – вздыхает мастер, щурится и меняет угол падения света на оружие. – Я вижу здесь надпись.

- Где? – посетители подаются вперёд, обступают клинок с трех сторон.

- Вот смотрите, - указывает грязным ногтём испачканного пальца в саже. – В самой середине узора, тянется строчка – это надпись.

- Ничего не вижу, - морщится Василий.

- Смотри внимательно, там разрывы в узорах, они ограничивают буквы.

- Ты вот прочесть можешь? – спрашивает Мазур с вписанным разочарованием в изгиб бровей.

- Сейчас, только света дайте!

Мазур шарахается в сторону, ибо стоит по солнцу. Кузнец долго вглядывается в сплетение линий, меняет углы наклона, но изогнув губы в разочарованной гримасе молвит:

- Не узнаю ни одной, какая-то странная надпись, возможно тайнопись? Мне не даётся, хотя другие вещи гравированные в тех местах я читал ибо и хмуры и дивный народ пишут похожим на наш языком, буквы у них почти точно как у нас.

Еще некоторое время вертит оружие и с отблеском сожаления отдаёт хозяину. Переходит к обсуждению заказа. Говорит, что подобающие сему шедевру оправу сделает за неделю. Его разочаровывают, недели у них нет, осталось два дня. Все же он берется сделать не совсем подходящие, но добротные ножны за два дня. Сговорились. Прежде чем уходит Мазур спрашивает, будет ли он снимать мерку. На что тот отвечает, что уже снял. Вольх уважительно окидывает взором мастера, кивает. Уходят.

На торжище больше не идут, возвращаются к месту временного расположения в корчму «Ривенский усач». Остальные уже на месте, на заднем дворе Прасковьи выросла заметная гора разного добра запасённого для похода.

*****

Сквозь сон доносится шум, резкие реплики, топот и суета. Ахав отрывает голову от подушки, рядом веером иссиня черных волос Ваи. Шум не приснился, доносится из-за дверей. Нарастает, уже стелется под резными запорами, вот-вот прогнутся створки от гневной брани кого-то с другой стороны. Резкий толчок, растворяются с натужным стоном, ударяются о стены, протестующее крякнули половинки и застыли в полу распахнутом положении.

В проходе высокородный Ва отец Ваи, за ним через плечо поглядывает с притворно гневным взором Кими-Вак-Хи за спинами знати пугливо пригибаясь, толпится с десяток прислуги.

Тхи-Ку успевает усесться на разорённой ночным безумием кровати. Вая судорожно натягивает одеяло до глаз, выглядывает пугливым звёрком над краем полотна удерживаемом тонкими пальчиками, в темных очах дрожит отблеск полуденного света.

Лицо главы рода перечерчено разочарованием, но мгновенно меняется: ноздри расширяются, губы расходятся обнажая оскал зубов, уголки стремятся вниз, брови сходятся морща и без того морщинистый лоб, внутренние углы наползают на переносицу превращая местность между глаз в одно извилистое месиво из глубоких борозд, глаза палят запредельной полью и злобой разъяренного волка.

- Как ты посмел ничтожество!!! – не то ревёт, не то рычит хозяин усадьбы на Тхи-Ку.

Но тут же взор пожилого человека устремляется к дочери:

- Что же ты наделала дочь моя, надежда всей моей жизни. Какой позор ты навела на мою седую голову, за что ты меня так, за что унизила так жестоко родного отца!?

- Мне все ясно, - холодно льет змеиный яд Вак-Хи, блещет торжествующая улыбка, лицо застыло маской лживой скорби. – Мне больше нечего делать в этом бесчестном доме, я не желаю иметь ничего общего с презренным родом Ва учинившим мне такое гнусное оскорбление. Я расторгаю договор помолвки. Пращайте!

Хозяин дома бледнеет, подбородок подрагивает, а старческие глаза испускают предательскую сырость, затравлено взирает в спину удаляющейся фигуре служителя, унижаясь, пытается спасти положение:

- Высокородный Хи...

Но в ответ безмолвие арктической могилы. Не дрогнет стан Кими, покидает дом притворно обиженный высокородный служка.

- Ты, - протягивает дрожащий палец высокородный Ва в сторону обидчика, - отродье ублюдка и пожиратель падали. Я проклинаю тебя! Покинь мой дом, немедля!

Ахав выскальзывает из под одеяла, встаёт во весь рост, играют на атлетическом теле мышцы под красновато-смуглой кожей, не стыдится наготы. Эстетика тела порождает брезгливую мину на лице высокородного Ва.

- Какой позор! – обхватывает он голову растопыренными палцами, - что же ты наделала дочь моя.

Падает старец на колени протягивая в молящем жесте длани к ней:

- Как же мне жить теперь с этим. Ты уничтожила доброе имя нашего рода, смешало его с грязью.

Вая лежит ни жива, ни мертва, лицо белей вуали, неподвижна словно мраморное изваяние, даже очи не движутся, ни моргнет, парализована воля.

- Что ты молчишь, мерзость бесовская! – взвывает отец.

Ахав спокойно сносил нападки старого человека, понимая его чувство, но когда он задел честь любимой сердце не выдержало:

- Закрой пасть старый пень!

- Что-о-о? – вскакивает хозяин усадьбы. – Да ты подонок, да как ты смеешь оскорблять меня! В моём же доме!?

Его всего трясет, глаза мечут молнии, зубы клацают будто высекают молнии, вытягивает руку, наставляя на обидчика скрюченный указательный палец:

- Сгинь презренная тварь, прочь, прочь!!!

Высокородный Ку понимает, что здесь ему правды не искать. Подхватывает не до одетые вещи, бросив прощальный взгляд на девушку, уходит тем же путём что и пришел. Приводит себя в окончательный порядок глубоко в саду, под бледно-розовыми цветами вишни, отстраненно понимает, что сегодняшнее происшествие, если того захотят высокородные Ва и Хи, может иметь очень серьезные последствие. А это выглядит так, что не оставят они все так просто, а значит пахнет алтарём. Тут даже дядюшка Кван не поможет. Готов ко всему, лишь бы не трогали Ваю!

В горле пересохло, першит, рана напоминает постукиванием, устал. Замолкает разглядывая как серые пичужки красуются друг перед другом исполняя парный танец. Барма молчит некоторое время. В определённые момент вопрошает:

- У меня сложилось такое чувство, что у вас в столице проживает одна знать?

- Нет, конечно же, - негромко отвечает высокородный. – Знати много, но мы лишь малая толика нашего народа.

- Малая?

- Что ж скажу, хотя это не позволено делать, - вздыхает Ахав. – Но мне почему-то все равно. Во всей державе около тысячи высокородных семей, количество родов более или менее стабильно. Но бывают случаи, когда число сокращается, например, во времена Нашествия оно сократилось почти на пятую часть.

- Нашествие? – морщит брови собеседник.

- Это когда правитель ро-со собрал большую армию союзных народов и пришел в наши земли.

- Ах, ты об этом.

- В столице проживает почти треть всех знатных семей, из них почти четверть посветили свою жизнь Тха, став служителями, остальные на военной службе.

- Как же вам удаётся сохранить стабильность родов?

- Закон наследия! Титул и родовое имя наследует только один из сыновей, как правило, старший сын. Остальные этого права лишены. Если сыновей нет, то имущество делится между дочерьми, если нет особого завещания, а род считается прекратившимся. Если нет вообще никаких наследников, то имущество идет: если офицер то в казну правителя, если служитель - то в закрома верховному служителю.

- А что же с остальными сыновьями?

- Они носят титул и родовое имя до самой смерти, а вот их дети лишаются это возможности и переходят в разряд родовитых.

- Что это?

- Родовитые - это тоже знать, но лишенные некоторых привилегий. Они не имеют права носить плащ, вести списки рода, занимать некоторые высшие должности, например, не могут быть генералами, и не имеют права участвовать в Совете, по крайней мере от собственного имени, но могут представлять интересы других высокородных семейств. Во всем остальном они имеют все те же права. Ах, да они не могут вызвать на поединок высокородного, только высокородный имеет на это право.

- И что у них нет никаких шансов стать высокородным.

- Почему же, каждый родовитый может стать им, за особые заслуги некоторых производят на Совете в сан высокородных, например, после военного похода, одного двух обязательно награждают таким образом, это стимулирует рвение родовитых.

- А твой род?

- О я принадлежу к очень древнему роду, наш род один из немногих возникший вместе с нашим народом.

- Ты наверное богат? – щурится на подопечного наставник.

- Очень! – с удовлетворённой улыбкой отвечает высокородный Ку. – Я обладаю третьим по величине состоянием среди всех знатных родов. Меня превосходят только верховный служитель и правитель, хотя в этом не моя заслуга, очень много сделал для приумножения благосостояния рода мой отец.

- У тебя есть братья?

- Был старший брат, но он погиб в поединке, давно уже я его почти не помню, он даже не успел обзавестись семьёй. Правда есть еще сестры, но они почти не имеют прав на наследство, так как после смерти отца я вступил в права наследования, а у них свои семьи и принадлежат к другим родам. Хотя они могут оспорить некоторые мои не благовидные решения по управлению наследством, но вот если я умру они не получат немного. Дочери наследуют от отца, но никак не от брата.

- У тебя есть семья?

- Нет, увы, я так и не обзавелся родовым гнездом.

- А ты ведь тоже считаешься погибшим? – продолжает Барма расспросы.

- Да, верно, - задумчиво кивает Тхи-Ку. – Но это пока формально. Официально меня признают погибшим на празднике Тха, когда принесут моих рабов в жертву от моего имени.

- И кто получит в наследство все принадлежащее тебе?

- Дядюшка Кван! – собственная фраза поразила Ахава будто гром и молния ударили над головой, челюсть так и не закрылась, а лицо застыло в очумело - удивленной гримасе.