Делай, что должен

Опять ночь. Опять гнетущая темнота. А значит опять придут они. Лаки натянул одеяло повыше, чтобы оно прикрывало небольшой кухонный нож, который он предусмотрительно спрятал под одеялом. Деревянная ручка немного холодила ладонь, но это придавало мальчику сил. Он начинал верить, что эта ночь не будет для него последней.

Надо заснуть. Откуда ему тогда брать силы, когда они появятся? Но как заснуть, если ты в ожидании их прихода, как приговоренный, который считает секунды перед казнью? Лаки начал считать про себя, в надежде, что, не спав прошлую ночь, дрема обязательно свалит его.

«Один сахарный кролик. Два сахарных кролика. Три сахарных кролика…» — Лаки мысленно представлял, как в мамину корзинку, что она всегда брала с собой, когда ходила на рынок, падают кролики на палочке, красные, оранжевые и фиолетовые. «Двадцать два сахарных кролика. Двадцать три сахарных кролика…» — да, тело постепенно расслаблялось, и нож уже не так давил ладонь своей жесткой рукояткой. Сказывались и бессонные ночи, и усталость, и свежий воздух с обволакивающей темнотой. Поэтому, несмотря на страх, на «шестьдесят седьмом кролике», сон взял верх, и Лаки провалился в глубокое забытье.

Послышался скрип дощатого пола в коридоре. Это была та старая доска, что подгнила еще давно, когда крыша во время ливня прохудилась. Отец обещал ее заменить еще давно, но руки так и не дошли. Поэтому, как напоминание, доска постоянно скрипела, только кто-то из жильцов наступал на нее. Сестренка Бейси всегда боялась этого скрипа, так как Арчи постоянно по вечерам говорил, что ночью души мертвых дикарей, что были уничтожены еще давным-давно, ходят по домам местных жителей и мстят им за то, что наши предки отобрали у них дом. Бейси так испугалась, что ночью отец с матерью под страхом хорошей трепки запретили всем домашним там ходить, чтобы доски так не скрипели. Видимо, это было проще, чем просто поменять пол.

Но сейчас Лаки был рад, что папа ограничился только словами. Иначе он бы не услышал, как пришли они. Как и в прошлый раз, этот скрип, это цоканье когтей по дереву и негромкое перешептывание во мраке пустого дома. Все, как и в последний раз.

Лаки встал с кровати. Нож тяжелил правую ладонь, но сейчас он уже не давал той уверенности, что была у него перед сном. Мальчик сглотнул, хотя рот пересох от леденящего страха, который сглотнуть у него никак не получалось. Духи горцев, демоны или другие посторонние сущности — мальчик не знал, кто это был, — уже были за его дверью и скоро начнут в нее скрестись. Парнишка посмотрел на окно, которое предусмотрительно закрыл щитом. «Интересно, где они пролезут первыми?» — подумал Лаки. Он хотел бы быть таким же смелым, как герой былин Фаулин, что в одиночку уничтожил демонов и очистил этот мир от зла в битве при Алтивенете. Но вряд ли у Фаулина так дрожали коленки и потели ладони. И вряд ли он хотел заплакать и убежать к родителям. Но достоверно этого никто не знает, потому что это было очень давно.

Вот Лаки сейчас совсем не чувствовал себя героем. Сердце стучало, рот открывался, но он не мог вздохнуть, а рука с ножом дрожала. «Надо делать ноги, пока мне их не оторвали». Вот была единственная мысль, которая руководила им. Только это и заставило его сдвинуться с места. Лаки бросился под кровать. Там было пыльно, так что в носу сразу засвербело, но он сдержался, чтобы не чихнуть. Под кроватью у самой стены была положена широкая доска, которую не без усилий Лаки смог сдвинуть в сторону, открыв узкий лаз в стене дома. Этот лаз он пропилил еще год назад, чтобы иметь возможность выбираться из дома, не шумя ни дверью, ни ставнями. Мальчишка любил выбираться из дома по ночам и гулять у реки, купаться, а потом возвращаться домой под светом звезд, сияющих на ночном небосводе. Теперь этот лаз был путем не только к свежему воздуху, но и спасению. Проход был узким, поэтому пробираться приходилось с трудом, извиваясь как червяк, выигрывая несколько сантиметров за движение. Благо, он делал это не в первый раз, и уже скоро его худые, но сильные ноги несли его подальше от дома. Чем дальше, тем лучше. Дальше от них, дальше от смерти.

Вскоре он был уже у речки, в устье которой вся деревня стирала свое белье, а дети обожали купаться. Вокруг было много кустов орешника и невысоких деревьев, так что он спрятался там, вслушиваясь в ночную тишину. От каждого шороха его пробивало в пот, а язык уже устал нервно облизывать иссохшиеся губы. Но пока было тихо. И этих тварей не было видно. Нож он все еще держал у себя, мысленно представляя, как будет резать монстров, если они решат к нему сунуться. Он был подобен Фаулину, разящему врагов, но в глубине души молился, чтобы ему такая возможность никогда не выпадала.

Ветер играл в листве окружающих деревьев, тихонько стрекотали кузнечики и другие обитатели прибрежной травы. Весь мир будто бы спал. Кроме Лаки, что вглядывался в темноту, ожидая темные фигуры, что должны вот-вот появиться на горизонте. Но их все не было. «Надо продержаться до восхода солнца. А там все будет как раньше. До следующей ночи», — думал Лаки, ни на секунду не ослабляя бдительность. Он уже четвертую ночь боролся за свою жизнь, и неизвестно, как долго это должно будет продолжаться. Скорее бы это закончилось. И закончилось без его смерти.

…

В первый раз он проснулся от того, что в его комнату открылась дверь, протяжным скрипом разрезая тишину дома. К его кровати метнулось несколько темных силуэтов, скребя когтями по деревянному полу. Их горящие глаза сияли красным светом. Лаки успел только громко вскрикнуть, и когти неведомой твари распороли одеяло и чуть не вошли в его предплечье. Он не помнит, как выбрался из комнаты через окно. Благо окно не было закрыто, в целях борьбы с августовским зноем и духотой, не отпускавшей даже ночью. Перемахнув через оконный проем, Лаки в одних штанах стрелой понесся по деревне. То тут, то там показывались темные силуэты неизвестных чудищ. В окнах, из-за угла домов, в переулках. Лаки был одним из лучших бегунов среди ребят, а сейчас страх гнал его с такой силой, что ноги мальчика практически не касались земли.

Перед глазами мальчика показались конюшни Дейра. Он нередко с друзьями прятался там под крышей, над стойлами, и сейчас ноги сами несли его туда. С проворством кошки он вскарабкался наверх и уже стоял на прохладном настиле. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Лаки зажал рот руками, чтобы ни единым звуком не привлечь этих монстров. Весь остаток ночи он провел, трясясь от страха под крышей конюшни старика Дейра. Только лошадей в конюшне не было. Как и людей в деревне. В ней не было никого, кроме него и неизвестных монстров. Вся деревня будто вымерла. И Лаки думал, что он последует за ней. К рассвету он вдруг ощутил большую тяжесть в теле и желание уснуть, но Лаки ущипнул себя больно за левую ладонь, чтобы боль помогла отогнать сонливость, что придавила его подобно стеганому одеялу. Это спасло, но совсем ненадолго. Веки отяжелели, и на одно мгновение закрылись.

Через секунду он был в своей кровати, в родном доме. За окном пропел петух, солнце освещало пятачок пола в его комнате, подсвечивая невесомые пылинки, витающие в воздухе. Все было как раньше. Лаки вскочил на ноги и бросился в зал. За столом уже сидела вся его семья. Папа, мама, Арчи и малышка Бейси. Все живые. Возглас удивления и одновременно с этим – облегчения – вырвался у него из груди. Он спросил, заикающимся голосом:

Вы… вы видели монстров прошлой ночью? С вами все в порядке?

Отец положил ложку на стол и с выражением легкого раздражения спросил: «И тебе с добрым утром. Что, опять твои дикие фантазии?» Бейси открыла свои и без того круглые глаза еще шире, в которых читался детский испуг. Мама начала гладить ее по светлым волосам и с укором посмотрела на старшего сына. Младший брат Арчи приставил указательные пальцы к верхней губе, изображая зубы, и начал гримасничать. Папа выглядел невыспавшимся, наверное, поэтому и был не в духе. Он просто тяжело вздохнул и указал Лаки на стул со словами: «Садись завтракать, а то остынет».

– Ты прямо бабка-сказительница, купи себе шаль, что ли, – согнувшись в три погибели от смеха, простонал Милч, не пытаясь даже убрать выступившие слезы. – Надо это девчонкам рассказать, вот визгу-то будет!

Ганбо даже не пытался что-то сказать. Он просто медленно съехал по стене сарая, гулко булькая от смеха, как кипящая на огне каша.

Лаки пытался вначале их переубедить. Но те только смеялись, а Милч хвалил его за фантазию и предлагал поскорее начать пугать этой историей младших. Мальчик уже и сам сомневался в том, что с ним действительно это происходило. При свете солнца, в окружении товарищей, все ужасы прошлой ночи казались просто плохим сном, кошмаром, что породило его сознание. А его рассказ сродни тем, что старухи-ведуньи, вечерами собиравшись у костра, рассказывали про ведьм, оборотней и оживших мертвецов, а мальчишки со всего поселения с открытым ртом и глазами, наполненными одновременно и любопытством, и ужасом. По телу молодых слушателей пробегали мурашки, а в каждом ночном звуке мерещился монстр, но именно это чувство опасности заставляло сердца подростков стучать чаще и ждать продолжения этих жутких историй. Только теперь он пытался всех убедить, что эти рассказы стали реальностью, и, конечно, ему никто не верил. Даже он сам уже сильно сомневался в том, что видел. Может, это и вправду страшный сон?

Лаки знал только один способ проверить это. Было решено не спать и дождаться этих тварей. Для этого он взял с кухни нож и занял позицию за шкафом, чтобы наброситься из засады на врага, когда он появится снова. Но ночь прошла тихо, и единственным живым существом, что нарушило спокойствие спящей деревни, была сова, что своим уханьем заставила его вздрогнуть от неожиданности. Значит, это всё же моя фантазия, и все эти монстры просто плод моего воображения. С одной стороны, это было обидно, потому что он ощущал себя ребенком, которому приснился страшный сон, в который он поверил. С другой стороны, быть сожранным черным косматым чудищем было малоприятно. Просто очень реалистичный кошмар. Но нож всё равно пусть лежит неподалеку. На всякий случай.

И не зря.

Лаки снова проснулся в пустом доме от скрипа досок в коридоре. Это были монстры, что снова пришли за ним. Он не знал, почему они охотились на него, почему никого больше в деревне не было, кроме него, но это не мешало ему быстро выпрыгнуть из окна, чуть не столкнувшись с чудищем нос к носу. Он смог рассмотреть только кроваво-красные глаза и тонкие частые зубы, что торчали из пасти монстра как частокол. Наотмашь он полоснул в морду твари лезвием ножа, после чего кинулся бегом по деревенской улице, вопя во всю глотку. Чёрное нечто ревело от боли, но это не беспокоило Лаки, поскольку остальные должны были броситься за ним вдогонку.

Ни один человек не открыл окно и не поинтересовался, какого лешего он бегает поздней ночью по улице и будит своими дикими воплями мирных людей. Было отчетливое ощущение, что он был один. Поэтому он вскоре перестал вопить, потому что, во-первых, это было бесполезно — никто так и не пришел к нему на выручку. Во-вторых, это отнимало много сил, а они ему были нужны. И в-третьих, его крики выдавали его, и твари не отставали ни на шаг.

Что Лаки точно понял, так это то, что угнаться за ним у демонов ночи не было и шанса. Они мчались за ним что есть мочи, он слышал их тяжелое дыхание, но расстояние между мальчиком и преследователями всё увеличивалось. Чудища часто спотыкались, мешали друг другу и неизменно отставали всё больше и больше.

Ему удалось укрыться в поле, что лежало прямо за деревней. Высокие колосья были отличным укрытием, в них он и провел остаток ночи, боясь, что его громко стучащее сердце укажет путь среди желтых стеблей этим демонам и его порвут на части. Ночь длилась бесконечно, и каждый шорох представлялся подкрадывающимся к нему хищником, заставляя сердце уйти в самые пятки. «Почему это со мной происходит? Почему ИМЕННО МЕНЯ они хотят убить? Кто это?!» Ответа на мелькающие в его голове вопросы не было. Солнце вскоре начало своими лучами пробиваться через вершины гор, рассеивая мрак долины. Когда луч света коснулся лица Лаки, ему захотелось закрыть глаза и полностью отдаться этому приятному чувству и…

Магическим образом он опять оказался в своей кровати. Рука судорожно сжимала нож. В окно уже светило теплое летнее солнце. Это был кошмар? Просто дикий сон, что так похож на реальность? Нет. Это точно происходило с ним. Ошибки быть не могло. Один раз он мог усомниться, но второй раз уже нельзя было списать на богатое мальчишеское воображение. И, самое главное, ему никто не поверит. Взрослые окрестят его выдумщиком, а сверстники в лучшем случае посмеются над историей, если не окрестят трусом.

Лаки сел на край кровати. У него не укладывалось в голове, что он сделал не так? Чем он заслужил такое? С кем он может поделиться всем тем, что пережил за эти ночи? Никто его слушать не будет. Надо быть таким же сумасшедшим, как и он, чтобы хотя бы выслушать его историю, не то что поверить в нее. Таким же…

Лаки вскочил на ноги, и его лицо прояснилось. Бабуля Эрзе и ее подруги, древние старухи, что пугают детей рассказами про упырей и призраков. Их считали в деревне сумасшедшими, но, учитывая, что с Лаки происходило в последние ночи, они были теми, кто мог его серьезно выслушать. Осталось только дождаться сумерек, когда около дома Эрзе собирались в кружок и дети и бабули. Одни, чтобы трястись от страха, другие, чтобы рассказать какую-нибудь новую легенду о новом чудище или проклятье. Лаки с друзьями, Милчем и Ганбо тоже часто приходил туда. Он опять шел туда, но уже с другой целью.

Бабуля Эрзе завела рассказ о девушке, что покончила с собой из-за того, что юноша, в которого она была по уши влюблена, женился на другой. Она утопилась в озере, а теперь ее гневный дух ночью ходит вдоль берега рек и озер, и если встретит красивую девушку, то хватает ее и тащит в пучину, чтобы никто больше не смог у нее увести жениха. Дети постоянно перешептывались и пытались шутить, чтобы показать, что им не страшно. Милч, например, в конце хихикнул про то, что им, мальчишкам, бояться нечего, ведь дух охотится только на девчонок, и все посмотрели на Армину, что была единственной девочкой, что приходила послушать эти истории. Та, в свою очередь, заметила, что с такой задницей, как у Милча, его скорее дух примет за девушку, так что ему надо купаться в речке с осторожностью. На что все громко засмеялись, даже Инга расплылась в расслабленной улыбке, покачиваясь в кресле.

После того, как было рассказано и про властелина болот, и про маленьких склепных монстров, что собирают из костей умерших разных чудовищ, все начали расходиться по домам. Все, кроме Лаки.

Он дождался, когда братья Нойль завернут за угол и оставят его со сказительницами один на один. Эрзе вязала длинными спицами теплый шарф, Инге клевала носом, постепенно погружаясь в сон. Кайто и Ханим о чем-то в полголоса перешептывались. Мальчик немного погодя обратился к Эрзе, что как раз закончила ряд:

- Эрзе, а могут ли демоны приходить во сне?

Старуха неторопливо повернула голову к мальчику и посмотрела на него, удивленно подняв бровь.

- Демоны? Приходить во сне? Нет, они так обычно не делают, - Эрзе изучающе смотрела на Лаки, как будто пыталась понять, говорит он серьезно или хочет подшутить над ней, как иногда любят делать дети в его возрасте. Но он был серьезен, а более того – напуган, что женщина сразу приметила. Она наклонила голову набок и спросила: «А почему тебя это так интересует, Лаки? Ты видел во сне демона?»

- Я не знаю, – мальчик замялся, так как сам до конца не понимал, что с ним происходит, но ему срочно нужно было с кем-то этим поделиться, – Мне кажется, что я видел каких-то существ, и они… пытались меня поймать и убить. Во сне.

Кайто и Ханим переглянулись и встревоженно посмотрели на Лаки. Их взгляд ему очень не понравился. В нем читалась жалость, какую можно прочитать на лице людей, склонившихся над сбитой лошадью собакой. Он как бы говорил: «Нам очень жаль, что ты умрешь». Инге проснулась и внимательно слушала разговор.

Эрзе прикрыла глаза и откинулась в кресле. Она беззвучно что-то шептала, только ее тонкие губы шевелились, не произнося при этом ни слова. После чего она снова обратилась к Лаки, отложив свое вязание в сторону.

- Как они выглядели, Лаки? И как давно они навещают тебя?

Мальчик все еще сомневался, серьезны ли окружающие его люди, но ни в одном лице он не смог прочитать ничего, кроме жалости и странной заинтересованности, от которой у него пробежали по спине мурашки.

- Ну… Они невысокие, вроде бы. Бегают на четырех ногах, как собаки. Острые зубы и когти. Глаза красные, как… как ваши четки, – он указал пальцем на яркий алый камень, что был нанизан вместе с другими на веревочку и висел на запястье у Кайто. Все повернулись к ней, а та специально подняла руку, чтобы все лучше рассмотрели красный камешек.

- А появились они впервые два дня назад. Сегодня я их опять видел и бегал от них, – Лаки понимал, что со стороны это дико слушать, но ничем местные ведуньи не выдавали, что сомневаются в его словах. Поэтому он продолжал, так как держать это все в себе было очень тяжело.

Кайто наклонилась к Инге и что-то начала ей шептать. Ханим начала перебирать свои четки, глядя в темное вечернее небо, на котором уже проклевывались первые звезды. Эрзе снова закрыла глаза и на минуту ушла в себя, что очень походило на некий транс. Воздух вокруг как будто замер. Ни ветерка, ни звука. Вся природа ждала, что же скажет Эрзе. Но она была вся в себе. Лаки даже подумал, что она могла уснуть, так как часто видел, как старики могут засыпать в любой момент времени. Но она не спала. Через минуту она подняла тяжелые веки и, посмотрев на мальчика печальным взглядом, вздохнула и произнесла:

- Скажи, дорогой, они приходят к тебе, когда ты спишь, не так ли? А когда наступает день, ты просыпаешься в своей кровати, как ни в чем не бывало?

Внутри все похолодело, как будто его внутренности кто сжал ледяной хваткой. На момент он даже подумал, что бабуля Эрзе умеет читать мысли. Лаки собрал все свои силы и кивнул головой.

- О, боги! – простонала Эрзе и воздела руки к небу, будто ожидая, что кто-то ответит на ее зов. Но небо молчало. Лаки поежился. Становилось прохладно. Инге наклонилась поближе к мальчику, практически уперевшись в него своим крючковатым носом, и сказала: «Мы предупреждали, что эта земля проклята, но никто нас и слушать не хотел. Теперь мы расплачиваемся за это!»

- Перестань, дорогая, – остановила ее Эрзе, примирительно подняв руку, давая понять, что эти разговоры ни к чему толковому не приведут. Она еще раз взглянула на Лаки, печально произнесла: «Мальчик мой, тебя посещают души тех людей, что жили здесь еще задолго до нас. Что были истреблены и вычеркнуты из истории. Это ужасно».

«Души горцев, что были тут до нас, теперь хотят меня прикончить. Что я им сделал?!»

И, отвечая на его немой вопрос, Ханим прошелестела, подобно осенней опавшей листве:

- Ты не виноват, юноша. Также как и те, кто был убит и обагрил кровью свою собственную землю. Единственный способ прекратить эту череду боли и насилия – это покинуть эту землю и больше никогда сюда не возвращаться.

Кайто активно закивала головой, так что ожерелья на ее шее звонко зазвенели. Благодаря объемному балахону и глубоко посаженной голове, она напоминала лесного филина, которого только что разбудили. Еле слышно она произнесла:

«Надо было сделать это еще давным-давно. Сейчас уже поздно».

- Что поздно? Почему? – Лаки уставился на старух непонимающим взглядом. Почему поздно? Он может попробовать всех уговорить уехать отсюда. Почему нет?

Только ведуньи были уже не с ним. Кайто клевала носом. Инге взялась за вязание, тяжело вздыхая, а Ханим перебирала камешки на четках, что-то тихонько бормоча себе под нос. Только Эрзе после небольшой паузы грустными глазами еще раз взглянула на мальчика и полушепотом проговорила: «Нам жаль, что все получилось именно так. Береги себя, Лаки. И пока у тебя есть такая возможность – покинь эти земли». После этого она просто уставилась на язычки огня, что танцевали на поленьях костра. Все как будто про него забыли.

- Спасибо вам, и спокойной ночи, – Лаки развернулся и пошел к дому. Идти было недалеко. Он не понимал, что сейчас произошло. Так это души горцев, которые были изгнаны его предками? Почему же они начали мстить сейчас, людям, что не имеют никакого отношения к тем событиям? «Сейчас уже поздно» звучало у него в голове.

Поздно? Ну уж нет, для меня не поздно. Я не дам себя сожрать.

Да, эта мысль была как хороший толчок в спину, что заставляет бежать быстрее, когда силы уже на исходе. Если раньше ужас сковывал его, заставляя сердце биться быстрее, а мысли путаться, то сейчас его гнало вперед возбуждение, похожее на то, что появляется после вопроса друга: «Тебе слабо?» Нет, не слабо, и он сильнее этих чудищ. Горцы, и кто бы они ни были. Вы меня не сожрете!

Он вернулся домой в свою комнату, которая уже практически погрузилась в ночную тьму. Тени, отбрасываемые лампой на стене, плясали по стенам. Надо было подготовиться к грядущей ночи. Потому что демоны опять придут. Они придут.

Лаки принес из сарая деревянный щит, который всегда семья ставила на окна, если начинался сильный дождь, чтобы влага не разъела деревянные внутренности жилища. Он установил его и заодно прибил верхушку щита к верхнему краю оконного проема, загнув гвоздь так, чтобы потом его вытащить и не получить подзатыльник от матери за порчу дома. Доски прочно стояли, и в окно уже так просто было не залезть. Теперь у него было время. Время на то, чтобы реализовать свою задумку.

Проверив засов на своей двери и убедившись, что дверь прочно защищает его комнату от нежеланных ночных гостей, Лаки залез под кровать. Доска, что закрывала лаз на улицу, была на месте. Теперь у него был путь к спасению. Эту ночь он должен снова пережить.

Лаки лег в кровать, держа нож в своей правой руке. «Надо посчитать сахарных кроликов. Так всегда делала мама, чтобы я скорее заснул. Мне надо уснуть», – подумал он и закрыл глаза.

…

Утро известило о своем прибытии солнечным светом, что светило в щели оконного щита. Он стоял на месте, хотя Лаки был уверен, что чудища его снесут этой ночью, но на нем не было никаких следов от когтей или зубов. Мысль пронзила голову мальчика, и он быстро поднял край одеяла перед своими глазами. Одеяло было цело, хотя в первую ночь он отчетливо помнил, что когти твари без сомнений прорезали его насквозь. Оконный щит остался на месте, одеяло без единой дырки, и нож, как всегда, оттягивал руку.

«Сон остается сном». Эта мысль заставила его хихикнуть, впервые за эти несколько дней. Он спрыгнул с кровати и потянулся. Лучи приятно грели лицо, отчего хотелось улыбаться. Лаки быстро натянул рубашку и штаны и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты. В зале за столом уже сидела мама, отец и Бейси, что кулачками терла заспанные глаза. Не было только Арчи, младшего брата. Отец посмотрел на вошедшего сына и, указав на дверь, где располагалась комната брата, сказал своим низким и густым голосом: «Проснулся наконец! Разбуди брата, пора уже есть садиться, сегодня у нас много дел».

Часто Лаки просили разбудить брата, так что он без лишних слов толкнул дверь и оказался в маленькой комнатушке, которую выпросил себе Арчи, потому что он «уже не маленький, чтобы спать с кем-то». Сейчас брат лежал калачиком на небольшой кровати, его одеяло лежало на полу. Лаки осторожно подошел к нему и тыкнул пальцем в щеку, после чего отпрыгнул в сторону. И не зря.

- Не дам! – вскрикнул Арчи и с ошалелым видом сел на кровати, явно не соображая, где он сейчас находится. Увидев брата, он протянул сонно, растирая лицо кулаками: – Что уже пора вставать? Может, я еще немного полежу?

- Отец сказал, что пора садиться за стол, – Лаки подошел поближе и потянул сонное тело с кровати. То в ответ тихо соскользнуло на пол. Арчи был из тех детей, что нельзя загнать спать ночью, но нельзя разбудить утром.

- Отец сказал, что пора садиться за стол, – передразнил младший брат, но все-таки встал и начал плохо слушающимися руками одевать штаны задом наперед.

Дело было сделано, и Лаки пошел к столу, где мама уже расставила миски с кашей, которая зазывно дымилась. Мальчик занял свое место за столом, изучая лица своих родных. Он надеялся увидеть какое-то изменение в лице, ведь не могло быть так, что только он ночью борется за свою жизнь. Не он один живет на этой земле, отобранной у горных племен десятки лет назад. Но все было как обычно. Только все выглядели так же, как и Арчи. Невыспавшимися.

Отец вопросительно поднял кустистые брови, как бы говоря: «Где там Арчи? Опять никак не встанет?» Лаки не успел ответить, так как сонный ответ на вопрос уже подошел к столу, демонстрируя, как широко он может открыть рот в зевке. Пробубнив что-то вроде «доброе утро», он залез на стул и начал бездумно колупать ложкой содержимое своей тарелки.

- Ну тогда, раз все в сборе, приступим, – отец опустил ложку в кашу, и все семейство последовало его примеру, после чего добавил:

- Лаки, Арчи, через пять минут я жду вас на заднем дворе. Поможете мне с сараем.

Мама продолжила пихать кашу в капризничавшую Бейси, Арчи мстил еде, иступленно тыкая ее ложкой, за то, что надо было после еды идти во двор работать. Лаки молча доел свою порцию, обулся и вышел за отцом из дома. Погода была чудная. Солнце ласково пригревало, а свежий ветерок играл волосами мальчика. Как эти ужасы могли происходить в этом мире, пусть даже и во сне?

Отец ждал на заднем дворе. На земле лежали доски, что в будущем станут стенами и крышей сарая. Доски были большими, и для того, чтобы из них сделать что-либо, потребуется немало времени. Вскоре из-за угла показался заспанный Арчи. Он медленно посмотрел на штабели дерева, потом на отца с Лаки.

- Мы с этим никогда не закончим. – заныл он, прекрасно понимая, что это никак не разжалобит родителя, на что тот снисходительно произнес:

- Если до обеда закончим с одной стеной, то после него вы свободны.

Глаза Арчи загорелись. Это лучше, чем потратить на это весь день.

- Доски ведь огромные. – Лаки с сомнением посмотрел на длинные куски дерева, что так и кричали о своей неподъемности, – И что мы будем с ними делать?

Отец хмыкнул и указал на подъемник, что стоял в центре площадки, предусмотрительно установленный им еще вчера. С помощью такого же приспособления вдове Санетт был выстроен дом этой весной. Лаки это видел собственными глазами.

Мальчишки переглянулись, кивнули и принялись за дело, ведь чем раньше начнешь, тем раньше закончишь.

Все пыхтели, стучали молотками, бились всеми частями тела о деревяшки, много спорили, но дело не останавливалось ни на секунду. Один раз Арчи чуть не уронил здоровенную доску на Лаки, тот вовремя успел отскочить в сторону, и упав на булыжник, дерево треснуло. «Держи крепко, а не как баба», – отец отвесил Арчи подзатыльник, отчего тот насупился, сдерживая слезы обиды, но ничего не ронял. Лаки смотрел на треснувшую доску, потом на подъемник, тихо шуршащий веревкой, и расплылся в улыбке. В этот момент была рождена мысль. Мальчик знал, чем займется после обеда.

К часу вся семья сидела за столом и с большим аппетитом скребла по дну мисок, в надежде выесть всю похлебку дочиста. Работа на свежем воздухе очень положительно влияет на аппетит. Наевшись, Лаки вышел из-за стола и, быстро забежав к Милчу и Ганбо, а также взяв нужные инструменты, направился на реку. На вопросы Милча о том, что они там будут делать, он лишь сказал: «Ловушка на кроликов. Очень больших кроликов».

Вскоре они, вооружившись топорами, ножами и веревкой, принялись строить. Милч все пытался выпытать у Лаки, чем же конкретно они занимаются.

- Может, это ловушка для Микки? Он же тебя бесит. – хитро прищурив глаза, хихикнул Милч, одной рукой подавая другу веревку, другой подтягивая вечно спадающие штаны.

- Нет, не для него. – немного подумав, отозвался Лаки, накладывая веревку на вытесанный желоб и проверяя ее ход. Потом ответил, сверкнув улыбкой крепких молодых зубов: – Но после кроликов следующим будет точно Микки.

Все дружно рассмеялись, даже Ганбо, редко показывающий какие-либо эмоции, издавал радушные звуки, которые все принимали за смех. Работа шла быстро, и уже к вечеру на старой иве было построено следующее. Крепкая веревка удерживала на весу тяжелый камень, который спасал от падения маленький колышек, вбитый в траве неподалеку. Такая ловушка не оставила бы кролику и шанса. Даже очень большому кролику.

- Фу-у-у-у-х, – Милч стер со лба несуществующий пот и с гордостью посмотрел на друзей, будто это он в одиночку построил это сооружение. – Я считаю, что получилось очень даже неплохо. Только вот зачем? Может, все-таки Микки?

- Нет, не Микки, – Лаки посмотрел на большой камень, висящий на высоте четырех метров над землей. – Но охота должна быть удачной.

- Угу, удачной, – поддакнул Ганбо, который хоть и не понимал, о чем идет речь, но всегда и во всем поддерживал своих товарищей.

Оставалось ждать ночи.

И ночь пришла. Так же, как и они, следом.

…

Лаки проснулся, потому что его нутро неожиданно сжалось от холода. Рука также крепко сжала нож. Быстро вскочив, Лаки кинул взгляд на деревню, откуда уже доносились топот, шум и рык ночных тварей, что снова были спущены с цепи адской псарни. Нельзя было терять время. От поселения до его укрытия было не более пяти минут бегом, поэтому времени было в обрез.

Лаки спрятал нож за пояс и бросился к дереву. Он осторожно обходил деревянные колья, которые сам же воткнул вечером у дерева. Взобравшись наверх до ветки, где была закреплена веревка, он взял рогатину, предусмотрительно оставленную там. Ее концы были до остроты жала наточены, но сейчас, осмотрев ее, он уже не ощутил той гордости, что испытывал, рассматривая свое оружие. Теперь это была просто палка, которая была одним из немногих его средств защиты от той волны монстров, что как темная волна накрывала ближайшее поле.

Усевшись поудобнее, Лаки стал наблюдать. И то, что он увидел, не вселяло в него уверенности. Чудищам не было конца. Волна уже практически докатилась до поля с высокой травой, что разделяло реку и деревню. Первые монстры уже исчезли в стеблях лисохвоста и пырея. Скоро они будут у подножия дерева. Трава покачивалась, то тут, то там показывая черные мохнатые спины тварей, что мчались со всех лап к его пристанищу. Сердце Лаки стучало так, будто сейчас выскочит из груди и оставит его самого бездыханного на ивовой ветви. В голове в такт сердечным ударам звучало только: «Я умру! Я умру!» Руки судорожно сжимали рогатину, а черные хищники с кровавыми глазами уже были у самого края травяного моря.

Первый, самый прыткий из монстров, выскочил из зарослей и, огласив пространство своим протяжным воплем, кинулся к Лаки, уводя за собой соплеменников, что один за другим неслись к одинокому мальчику в ветвях старой ивы. Монстры мчались к нему с единственной целью – уничтожить его. Лаки с грустью посмотрел на свою ловушку, которую он накануне сделал с друзьями, и слезы чуть не брызнули из глаз. Камень с веревкой выглядел как детская игрушка, которая лишь усиливала его внутренний крик безнадежности. «Я умру! Я умру! Я умру!» – стучало в его голове подобно набату.

Лаки уже отчетливо видел их во мраке ночи, несмотря на их черную шерсть. Это были существа, отдаленно похожие на людей, передвигающиеся на четырех ногах, передние очень напоминавшие человеческие, были с очень длинными когтями. Густая жесткая шерсть блестела в свете звезд, а глубоко посаженные глаза, подобно углям, прожигали Лаки насквозь. Среди них были как большие особи, так и более маленькие, по размеру не больше овчарки. Но независимо от размера, каждый демон жаждал только одного – крови.

Первый монстр уже почти добрался до ивы, до нее оставалось не более десятка метров. Мальчик видел торчащие из его пасти зубы, что жаждали вонзиться в него. «Я умру! Я умру! Я умру!» – голова уже не могла думать ни о чем, кроме как о приближении своей смерти. Чудовище кинулось на ствол, и Лаки закричал от ужаса.

Черная тварь не смогла удержаться и упала на землю, после чего быстро вскочила и начала обходить иву с другой стороны. К ней присоединились и другие хищники. Вокруг дерева уже кружило не менее пяти особей, а новые всё прибывали бесконечным потоком. Среди воплей, рычания и детского крика ужаса было легко не услышать звук вырванного из земли колышка, но после этого адские твари все как одна замолчали, уставившись на землю. Камень стремительно рухнул вниз и придавил одно из чудовищ. Оно лежало распластанное, дёргало передними когтистыми лапами, потому что задними двигать уже не могло. Валун упал ему на спину, проломив хребет, и теперь, ещё секунду назад грозный монстр, скулил и конвульсивно дёргался, не имея возможности ничего изменить. Чудовища ошеломлённо смотрели на сородича, пригвождённого к земле, а после завыли – дико, злобно, с тоской.

Искалеченный собрат, казалось, придал им ещё больше ненависти, и они с новой силой начали запрыгивать на старую иву, в попытке там удержаться. И вскоре одному из них это удалось. Он был мельче остальных, и, зацепившись за кору дерева передними лапами, оттолкнувшись от ствола задними, чудище начало забираться выше, выигрывая сантиметр за сантиметром. Когда до своей позиции осталось не более метра, Лаки, не переставая кричать, ткнул врага рогатиной, которую не выпускал из своих вспотевших ладоней. Острые концы палки угодили в чёрную грудь, вошли в неё и сбросили вопящее от боли создание вниз, к подножию ивы. Послышался звук, с которым кухонный нож входит в куриную тушку. Лаки поглядел вниз и увидел, как из пасти монстра течёт кровь, глаза потускнели и уже не жгли адским огнём, а из брюха торчал острый кол, предусмотрительно вкопанный накануне. Монстр был мертв. Это точно. Они умирают, а раз так, он может если не убить их всех, то отправить обратно в ад столько, сколько сможет. И хотя сердце стучало, норовя выпрыгнуть из груди, а глаза продолжала застилать пелена первобытного страха, к внутреннему, бесконечно повторяющему одно и то же голосу присоединился ещё один: «Я убью их! Я убью их всех! Убью!»

Лохматые твари не прекращали попыток забраться к нему, уже вся стая, а это было не меньше сотни (насколько мог судить сбитый с толку и испуганный мальчик), но и ковёр из бездыханных тел становился гуще. Вскоре все колья были заняты, и падающие чудовища снова поднимались и бежали по телам падших собратьев в ещё одной попытке добраться до Лаки.

Голос уже сел от непрекращающегося крика, руки начали неметь от ударов рогатиной, и риск свалиться от усталости выглядел не менее реальным, чем возможность одной из адских гончих добраться до него. В голове всё смешалось: «Я умру! Убью! Умру их! Упаду!..» Казалось, что это никогда не закончится. Время потеряло какой-либо смысл, и спроси его Милч, сколько сейчас времени, Лаки ни за что бы не ответил. Но вдруг броски монстров на иву стали реже, они перестали так рычать и выть, как будто начали терять интерес к охоте, и через какое-то время одна из особей отделилась от окутавшего иву чёрного облака и лёгкой трусцой направилась в деревню. Тонкой струйкой к ней присоединилось ещё два монстра, потом ещё четыре, и вскоре тонкая струйка лохматых тел пролегала от дерева до самой деревни. Лаки проводил их взглядом. Руки крепко держали рогатину. Грудь вздымалась подобно кузнечным мехам. «Я жив». Эта мысль казалась невозможной. Но он был жив, и монстры ушли.

У дерева дёргалось одно тело, жалобно поскуливая. Все остальные лежали тихо. Бездыханно. Ещё недавно рубиновые глаза, прожигающие в нём дыры насквозь, сейчас были тусклыми и безжизненными. Лаки насчитал семь туш. Восьмым был первый незадачливый монстр, что выбил колышек в самом начале штурма. Былой свирепости в нём не было. Был только страх живого существа за свою жизнь, которая постепенно его покидала, капля за каплей. Лаки ещё недолго посидел на ветке и огляделся. Никаких чудовищ. Они почему-то ушли. Опасности не было, и он решил спуститься. Аккуратно спрыгнув на землю и держа в руках нож, Лаки на цыпочках подошёл к умирающему адскому кошмару. Тот медленно дышал, а в его мутных глазах читалась мольба. Но сердце мальчика не чувствовало никакой жалости. Этой ночью, если бы не ветви раскидистой старой ивы, его бы порвали на части, и никакие слёзы не разжалобили бы хищников. Просто этой ночью он оказался сильнее, а в мире кошмаров выживает только сильнейший. Лаки знал, что ему надо сделать. Он поднёс лезвие ножа к косматой шее. Кромка блеснула холодным светом. Лаки его наточил до бритвенной остроты отцовским точилом. Всё должно произойти быстро.

Тварь будто понимала, что сейчас будет, и закрыла глаза. Она лежала практически беззвучно, только тихонько постанывая. Хищник принял свою судьбу, так же как Лаки принял свою. Он должен это сделать. Нож быстро скользнул и рассек плоть. Земля обагрилась алой кровью, а монстр несколько раз дёрнулся и затих. Лаки вытер нож об шкуру убитого им монстра. Вначале он думал, что будет подобен герою из легенд, сразившему страшного зверя, но на деле он чувствовал только большую усталость. Никакой гордости и возбуждения — только щемящая пустота внутри, которую никак не получалось заполнить.

Мальчик качнулся, как молодое деревце от дуновения ветра. Он устал. Очень захотелось спать, и Лаки на секунду прикрыл отяжелевшие веки…

И очнулся лежащим в тени ивы, а его лицо ласковой рукою гладил прибрежный ветерок. Солнце уже встало, и вокруг не было ничего, что напоминало бы о прошедшей бойне. Всё было ровно так, как он оставил перед сном. Лаки потянулся и не удержался от того, чтобы не засмеяться. Он давно не был так счастлив. Потому что быть живым — это очень приятное чувство.

Неторопливо переставляя ноги, Лаки шёл по тропинке, огибающей заросшее полевыми растениями поле. Солнце приятно грело, но ещё не обжигало утренними лучами, и жизнь казалась прекрасной. Наверное, так чувствует себя помилованный преступник, который уже мысленно попрощался со своей жизнью, а потом судьба даёт ему второй шанс. Это был прекрасный день.

Это чувство начало его отпускать, когда он подошёл ближе к деревне. Обычно утро там начиналось рано. Надо было заняться скотом, пораньше начать полевые работы, пока солнце ещё не пекло как в печке, просто пойти погулять, пока родители не загнали обратно. Сейчас обычный шум поселения сменился тишиной. Гробовой тишиной, нарушаемой только криками и плачем, которые Лаки заслышал ещё задолго до того, как прийти. Его шаг ускорился, и вскоре перешёл на бег. Счастье длилось недолго, потому что, когда запыхавшийся мальчик был на месте, перед его глазами предстала следующая картина.

На центральном дворе находились почти все взрослые деревни, от стариков до молодых. У всех был напуганный и скорбный вид. Дети стояли поодаль, кучкой испуганных воробьёв. Глазами Лаки быстро выцепил из толпы Милча и, подбежав к нему, срывающимся от нехватки кислорода голосом спросил:

- Что тут происходит? Почему все собрались здесь?

- А где ты был? – Милч ответил вопросом на вопрос и подтянул вечно спадающие брюки.

- Не важно. Потом расскажу, – сейчас Лаки не хотелось рассказывать про свои кошмары в реальности, поэтому он снова обратился к другу, дёрнув того за рукав рубашки. – Ну так что стряслось?

Немного подумав, Милч бросил: «Микки умер. В кровати. Ночью».

- Как умер? Лаки никогда не любил этого задаваку и слабака Микки, который всегда хвастался перед сверстниками тем, что он кинул камень с отскоком на двенадцать раз, или что видел древнего орлана, о котором рассказывали старушки-сказительницы. Но никогда не выбивал больше двух на речке, а из птиц мог показать мальчишкам никого более редкого, чем воробей. Но смерть, пусть даже такого балабола, как Микки, — это что-то странное. К тому же, несмотря на то, что он был довольно пухлым и слабым, на здоровье никогда не жаловался ни он, ни его мать, что сдувала с него пылинки. Один из стонов, что слышались в деревне, точно принадлежал его матери, которая оплакивала уснувшего навсегда ребенка.

- Но это еще не все, – заговорчески прошептал Милч, наклоняясь к уху товарища. – Еще семь человек этой ночью отправились к праотцам. Представляешь? Даже дедушка Дейр умер, хотя еще вчера ходил мыть всех лошадей.

«Неужели это я сделал?» От этой мысли по спине пробежали мурашки, но Лаки быстро отогнал ее. Он сражался с монстрами, эти смерти никак с ними не связаны. Это же просто дурацкое совпадение…

- Дейр умер перед самым рассветом, – Милч перешел на шепот и склонился на другом, чтобы никто их больше не мог услышать, – Говорят, что у Дейра ночью отнялись ноги, так сказала его соседка. Бабуля Шелла. Он так стонал. Говорил, что ему как будто хребет проломили. Скажи, жуть?

Лаки вспомнил, как холодное лезвие прошлось по горлу чудища, и представил, как в этот момент затихли в деревне последние стоны старого хозяина конюшни. Он приставил нож к горлу Дейра. Он его зарезал. Того, кто катал его и друзей на лошади. Того, кто вырезал ему игрушечного коня, что до сих пор стоит у изголовья кровати.

И еще семь. Это звучало в его голове так же гулко и также пробирая до костей, как звон церковного колокола. Всего восемь смертей. По одной смерти на каждого монстра, что этой ночью он прикончил. Лаки оглядел всех присутствующих, и ему на миг показалось, что сейчас они все разом на него обернутся, только вместо лиц он увидит оскаленные бездонные пасти. Восемь жителей мертвы. Нет, не просто мертвы. Это он убил их. Этой ночью он убил их, насадил на колья, размозжил хребет камнем, перерезал горло…

- И еще бабуля Ханим умерла. То ли сердце, то еще что-то… – продолжил Милч, но тошнота уже подкатила к горлу, и, еле удержавшись, чтобы его не вывернуло на друзей, Лаки склонился над стоящим поблизости ведром. Он не мог дальше слушать. Слова друга подобно кузнечному молоту стучали у него в голове.

- Не думал, что на тебя это так подействует, – Милч с остальными смотрели на него с недоумением.

- Мои родные живы? Они в порядке? – голос Лаки дрожал, и он собрал последние силы, чтобы его задать. Он боялся услышать ответ. Он боялся сейчас сильнее, чем на ветке ивы в окружении чудищ. Или уже не чудищ? Лаки уже ни в чем не был уверен.

- Ты вообще где был? Ты, как я посмотрю, не ночевал дома? – Милч состроил сердитую родительскую гримасу, пародируя голос своей мамы.

Вытерев рот тыльной стороной ладони, Лаки посмотрел снизу вверх на друга глазами, полными мольбы, и дрожащими губами произнес: «Скажи, они живы?»

В его глазах было столько боли, что Милч откинул свои шуточки в сторону. Он никогда не видел Лаки в таком состоянии, поэтому он, разведя руками в стороны, быстро успокоил его: «Нет-нет, ты не нервничай. Они живы, мама, папа, Арчи, сестренка. Все в порядке».

Слёзы облегчения потекли по лицу мальчика, и Лаки обнял ноги Милча, который от этого чуть не грохнулся на землю, как подкошенный.

- Эй, ты чего? Что произошло-то? – смутившийся Милч пытался вырваться от обхватывающих его икры рук, а Лаки продолжал плакать и только шептал еле слышно: «Простите меня, пожалуйста. Простите. Пожалуйста, простите». Ему вторили озабоченные голоса взрослых, щебет ничего не понимающих людей и плач тех, кто этой ночью кого-то потерял навсегда.

Этой ночью умерло восемь жителей деревни. Один ребенок и семь взрослых. Три женщины и пять мужчин. Семеро умерли быстро, и только бедняга Дейр мучился до самого утра. У него отнялись ноги, и ему было очень сложно дышать. Он жил один, жена умерла несколько лет назад, поэтому только под утро навещавшая его соседка застала последние минуты его жизни. Ханим тоже он убил. Какой она была по счету? Первым убитым монстром? Третьим? Это не важно.

В деревне иногда случались смерти, что было естественно. Умирали старики под тяжестью прожитых лет. Дети могли утонуть в реке, если попадали в сильное подводное течение. Взрослые тоже иногда умирали, например, поранившись в поле, а потом после сильного жара уходили в мир иной. Но такого, как сегодня, не было никогда.

«Это какое-то колдовство… Болезнь, может какая?.. Не надо было того торговца с востока сюда пускать… Мальчика жалко… Бедняга Дейр, кто теперь присмотрит за лошадьми?.. Ханим так хорошо выглядела, такой бодрой была…» – люди переговаривались, строя свои догадки и сожалели об утрате, но никто из них не знал реальную причину произошедшего. Кроме одного мальчика, что ревел, обхватив колени своего друга.

Милч неумело хлопал Лаки по плечу и не знал, что делать в этой ситуации. Обычно он хохмил, и окружающие прыскали со смеху, ну или улыбались его кривляниям, на худой конец. А вот со слезами друга он еще не сталкивался. И сейчас только растерянно повторял: «Лаки, ты чего? Не рыдай… Живы твои родные… И у Ганбо все живы, и у меня… Соберись».

Плечи у Лаки тряслись, а глаза застилала пелена от слез. Эти руки, что сейчас хватали Милча за штаны, которые тот старался с переменным успехом удержать, казались Лаки измазанными в крови. Крови односельчан.

Ганбо рядом хлопал глазами и переминался с ноги на ногу. У него никогда не было нужных слов, но большими зелеными глазами он как бы говорил: «Я не знаю, чем могу помочь. Я не умею красиво говорить. Но если вы скажете, что надо, – я все сделаю».

«Уже слишком поздно» прозвучало в голове Лаки. Эхом отозвалась эта фраза, полная обреченности. «Неужели и вправду слишком поздно?» Он отнял голову от штанины Милча и посмотрел вокруг. Все выглядели расстроенными, испуганными, растерянными, но никак не монстрами, что этой ночью пытались стащить его с дерева и растерзать на мелкие кусочки. Может, он ошибся? Ему хотелось бы в это верить, но он понимал, что это просто попытка уйти от действительности. Он убил их. Они хотели убить его. Просто он выжил, а они нет. И эти чертовы горцы, если бабуля Эрзе с подругами права, ни за что их не оставят в покое. Если только…

- Это их земля, – прошептал Лаки, вытирая рукавом слезы.

- Чего? – Милч явно был в замешательстве.

- Это земля горцев, и они нам мстят. Так говорят ведуньи, – Лаки встал на ноги и начал отряхивать пыль с колен. Милч хотел было что-то ввернуть, но осекся. Лаки выглядел подавленным, но очень серьезным. Его красные от слез глаза выражали твердое убеждение, из-за чего Милч проглотил подкатившую шутку.

- Ну, я бы не верил так сильно старухам… – начал было Мидч, но Лаки его перебил.

- Надо отсюда уходить, иначе мы все погибнем! Поверь мне!

- Ладно, ладно… не надо так кричать, – Милч сделал примирительный жест руками, решив, что с Лаки сейчас лучше не спорить.

- Ты думаешь, я сумасшедший, да? – Лаки усмехнулся и махнул безвольно рукой. – Я сам попробую всех уговорить, можешь мне не верить. – Он с грустью окинул жителей печальным взглядом и надломленным голосом добавил: «Я сам себе не верю».

Лаки на трясущихся ногах подошел к бочке, которая стояла неподалеку. Взобравшись на нее, Лаки оглядел площадь. Людей было очень много. На миг ему вспомнилась черная волна, которая как роковой прилив мчалась к его иве, чтобы поглотить его. А теперь он стоит перед ними. Он набрал побольше воздуха в легкие и закричал что есть мочи: «Послушайте все-е-е-е! Это проклятие горце-е-е-е-в! Надо бежа-а-ать отсюда подальше-е-е!»

Ему показалось, что его слабый крик быстро потонул в гаме толпы, но все резко замолчали, только он закрыл рот. Слышались только редкие всхлипы матери Микки и еще нескольких женщин. Лаки поежился под тяжестью взглядов. Ему чудилось, что все присутствующие догадываются, что это он убил этих людей. Их уставшие, с темными кругами глаза будто видели его насквозь. Толпа разразилась смесью возмущения и отчаяния.

Кто-то крикнул из гущи людей: «Ты что, обезумел? Какие горцы? Мой малы-ы-ыш!.. Не до твоих детских выдумок, Лаки! А если мы так же умрем?!» Голоса то тонули в шуме толпы, то проявлялись из общей массы, то пропадали в гуще страха, горя и замешательства. Лаки заметил, как сквозь море тел пробирается отец, прокладывая путь к его импровизированной трибуне. По его глазам было видно, что он идет не дружески похлопать его по спине, и голова мальчика интуитивно вжалась в плечи, но он все же собрал остатки смелости и завопил: «Надо бежать отсюда! Смерти будут продолжаться! Нам нельзя оставаться на этой земле! Она проклята!»

Ему ответил голос. Лаки не смог понять, кому он принадлежал, но это было выражением мыслей всех жителей. В этом гаме он звучал неестественно четко, будто все жители доверили ему говорить от их имени: «Куда бежать? Урожай скоро снимать, тут хозяйство! Ты совсем ополоумел?!»

Действительно. На что он надеялся? Эта мысль проскочила в его голове, заставив криво улыбнуться своей наивности, пока отцовская рука снимала его за шкирку с бочки. Тут же хозяйство. Зерно не убрано. Восемь человек, теперь навеки покоящиеся в холодной земле, – неужели это ничего не значит?

Отец уже вел его за руку к дому, ноги Лаки, как у тряпичной куклы, бесчувственно ступали по пыльной дороге. Мальчик поднял глаза и заметил, какие измученные лица у всех на площади. Такое же лицо было у матери, когда только родилась Бейси и своими криками не давала никому уснуть. Лицо человека, который не спал уже давно. Лицо человека, который не знает покоя. До самой смерти люди, живущие здесь, будут обречены на вечный кошмар. И он, Лаки, не исключение.

Пока отец волок его, слезы текли не переставая, капля за каплей лишая Лаки последних оставшихся сил. Голова была как в тумане. Единственное, что хотел сейчас мальчик, так это забиться куда-то подальше, спрятаться ото всех, и чтобы его никто и никогда не нашел.

- Расскажешь мне, что это было? – нарушил молчание отец. Его рука крепко держала запястье Лаки. Мальчик не чувствовал боли. Открытие, что он только что сделал, было больнее стократно, и эта душевная боль заглушала все вокруг.

- Ты мне все равно не поверишь, – прошептал Лаки сквозь слезы и подумал: «Чтобы ты чувствовал, если бы ты был тем самым чудищем, сожравшим меня в моем кошмаре?»

- Даже если я поверю тебе, – продолжил отец, не разжимая пальцев, замком державших руку сына, – куда нам идти? Что мы там будем есть? Как быть с Бейси, ей нет еще и трех лет! Ты об этом подумал?

Думал ли он? Нет, не думал. Также не думал и о стариках, о больных и других, кто не мог уйти отсюда, не обрекая себя на смерть. Деревня как растение пустила свои корни на этой земле, и, вырвав этот сорняк, просто променяем одну смерть на другую. Проклятие и это предусмотрело.

Войдя в дом, отец подтолкнул его к спальне, после чего потрепал сына по волнистым волосам и уже более мягким тоном сказал: «Ты, как и все, поражен произошедшим. Отдохни. Мы тебя любим». Еще больше взъерошив Лаки, он тепло улыбнулся и вышел из дома, оставив Лаки наедине со своими мыслями.

«Отдохни. Мы тебя любим» повторил он про себя. Если бы судьба решила над ним еще сильнее подшутить, то среди тех восьми трупов могла быть вся их семья. И это не Дейр медленно бы умирал от проломленной спины, а ты, отец. На что он надеялся? Что он и вправду, как герой Фаулин, поведет всех за собой, а его слова будут записывать в надежде передать его мудрость потомкам? Он всего лишь ребенок, которому не хватает внимания окружающих.

Если утром он чувствовал готовность убивать чудовищ в мире кошмаров, то теперь у него опустились руки. Под тем булыжником мог оказаться Милч, Ганбо, Арчи… даже малышка Бейси могла погибнуть от его удара ножом! Он не мог этого допустить. «Уже слишком поздно» – подобно похоронному колоколу звучали в его голове слова ведуньи. Это был приговор. Приговор ему. Приговор его семье. Приговор всей деревне.

Ведуньи. Они все знали. Но почему ничего не говорили? Нет, говорили и говорили много. Даже за свои двенадцать лет Лаки помнил, как Инге призывала всех уйти с этой земли, а Эрзе грозила великим горем всем тем, кто пренебрегает памятью мертвых, тряся амулетами и четками. Только их не слышали. Время сеять, пасти скотину, полоть, собирать урожай. Это звучало намного громче и настойчивее, чем байки сумасшедших старух. И сейчас только ведуньи могут что-то сделать. Что-то знать. Что-то подсказать. Иного выхода нет.

Усилием воли он заставил себя подняться. Ноги не чувствовали той прыткости, что их наполняла утром, когда он, окрыленный победой, шел домой. Теперь, подобно тени, он плыл на окраину поселения к ветхой избушке Эрзе, пытаясь ухватиться за оставшуюся соломинку в этой пучине безнадежности.

Лаки не помнил, как он дошел до небольшого домика бабушки Эрзе. Он был обрамлен клумбами с цветами, которыми старушка очень гордилась. Сейчас ее жилище в окружении ярких растений выглядело как сказочный дом на фоне всего безумия, происходящего в жизни мальчика. Единственный островок надежды, где может родиться некое чудо. «Только на него и вся надежда», – подумал Лаки и постучал согнутыми пальцами в дверь. Вскоре за дверью послышалось шуршание длинных юбок, звон ключей, и дверь немного приоткрылась, и в щели показалось сморщенное лицо Эрзы.

- А-а-а-а, Лаки, мой мальчик, ты что-то хотел? – она подслеповато щурилась, глядя на него. Лаки откашлялся, давая себе время подобрать нужные слова.

- Бабуля Эрзе… Как можно снять проклятие?

Голос у мальчика дрожал, а глаза еще не высохли от слез. Эрзе резко открыла дверь и, взяв Лаки за руку, аккуратно повела его в дом. «Ничего, ничего, Лаки. Давай сядем и поговорим», – она подвела его к креслу и усадила, заботливо прикрыв теплым шерстяным пледом, что, скорее всего, был связан ею. Откуда-то в руках у мальчика оказалась чашка ароматного чая, который наполнил комнату щекочущим нос запахом травяного сбора. Старушка села напротив в кресло-каталку и стала меланхолично покачиваться в нем. Она молчала, уйдя в глубины своей души, а Лаки ждал, когда она выудит оттуда ответ на самый волнующий вопрос: «Как снять проклятие?» Через несколько минут Эрзе тяжело вздохнула и тоном, полным сожаления, промолвила: «Я не знаю, дорогой».

Чашка чуть не выпала из его рук. Это было так просто и так прямо, что обезоруживало. Лаки так и остался сидеть с открытым ртом. Хорошо, что до этого он уже успел проглотить чай. Эрзе все прочитала на его лице и добавила, скорбно покачивая головой: «Лаки, я не знаю, как это остановить». Потом, помедлив мгновение, будто взвешивая все за и против, добавила: «Но, пусть это уже ничего не изменит, я могу рассказать, с чего все это началось».

Все еще не имея возможности произнести хоть слово, Лаки только кивнул головой. Несмотря на всю тяжесть свалившихся на него бед, детское любопытство было сильно, и Лаки ждал, когда старая женщина соберется с мыслями и приподнимет завесу страшной тайны этой земли. Ужасы будущего отошли на второй план, а внутренности сжал тот самый холодок, что он с мальчишками чувствовал, слушая рассказы старых сказительниц.

Бабуля Эрзе потерла скрюченными пальцами переносицу и, слегка откашлявшись, как бы прочищая горло перед длинной историей, начала говорить своим тихим, загадочным голосом. Ее слова плыли по комнате, подобно опавшим листьям в потоке реки, что глубокой осенью уносятся далеко-далеко. Лаки слушал, затаив дыхание.

- Еще задолго до того, как здесь ступила нога наших предков, на этой земле жили горные племена аиру-йола. Жили здесь очень давно. Так давно, что сама природа не знает, когда они здесь появились. Они были частью этого мира. А мир был их родным домом. До тех пор, пока здесь не появились мы.

Эрзе замолчала. Казалось, что она испытывает стыд, рассказывая это, но она продолжила свой рассказ, скрестив на груди морщинистые руки. Было видно, что продолжение рассказа ей дается нелегко.

- Аиру-йола, очень дружелюбный народ. Он принял нас, грязных и голодных. Он дал нам землю, чтобы мы жили бок о бок с ними. И мы жили. Пока за нами не пришли другие, а потом еще и еще. И нас стало слишком много на той земле, которую щедрые горцы нам дали для жизни, для выращивания зерна и пастбища для домашних животных. И мы стали сеять там и пасти животных там, где аиру-йола молились своим богам, хоронили родных и охраняли как зеницу ока. Они не давали нам там строить дома и добывать себе пищу. Но нас это не остановило. Старушка опять замолчала, и было видно, как трясутся ее руки. Чай уже остывал, но Лаки этого не замечал. Он слушал как завороженный, впитывая каждое слово, произнесенное ведуньей.

- Они встретили нас цветами, едой и рукою помощи. Мы же, когда перестала быть нужна их помощь, ответили им железом, веревкой и смертью. Наши предки не просто их прогнали. Они уничтожили их память, их алтари, их предков, осквернив могилы. Тогда это и случилось…

- Что случилось? Что же случилось, бабуля? – Лаки пытался глазами прочесть в душе провидицы то, что она не могла заставить себя произнести. Но не мог. И он ждал. Наконец, Эрзе продолжила:

- Последний шаман племени, воззвав к силам природы, в гармонии с которой они жили все столетия, пообещал горе всем тем, кто потревожит последних из аиру-йола. И он был прав. Так и произошло. Его проклятие начало действовать.

- Но почему?! – Лаки не смог удержаться от крика. Его распирало от непонимания. Что они сделали, как они потревожили последних их горцев, если уже несколько сотен лет они находятся в могиле?

- Помнишь то поле, что вскопали недавно? – голос Эрзе стал жестким, как удар кнутом, и Лаки вздрогнул, будто его и в самом деле саданули плетью. Эрзе была сердита. И тут до Лаки дошло. Кости. Там были человеческие кости. Так говорили взрослые, что закончили обработку пашни на следующий год и обсуждали находку. Это были места последних оставшихся могил аиру-йола. И их потревожили. Уничтожили не только живых, но и осквернили память погибших. И проклятие шамана начало действовать. Лаки с мольбой в глазах посмотрел на ведунью и практически неслышно прошептал:

- И проклятье будет действовать, пока на этой земле не останется никого из нас?

Лаки мечтал, что Эрзе сейчас громко рассмеется ему в лицо, а потом расскажет, как на самом деле легко и просто можно отменить действие проклятия. Но старушка молчала. Она исчерпала запас сил и просто, прикрыв тяжелые веки, сидела в кресле, в полудреме. Звенящая тишина оглушила Лаки. Он сидел и просто смотрел в пустоту. Даже услышав такую правду, один вопрос никак не давал ему покоя, терзая душу подобно червю.

- Если это проклятие всех нас, то почему я во сне остаюсь человеком? Почему остальные стали монстрами? А я нет?

Бабуля приоткрыла глаза, на мгновение и ласково улыбнулась ему. В ее глазах читалась жалость. Она произнесла:

- Просто ты единственный, кто смог пережить ночь. Остальные превратились в демонов и присоединились к стае.

- И ведуньи тоже?

- Да, – Эрзе кивнула головой, – мы знали о проклятии, но не знали, когда оно начнет действовать. И только когда ты пришел к нам, мы поняли, что деревня обречена. А ты тот, кто смог пережить гнев аиру-йола.

- Тогда вы знаете… Ну, что я…

- Да, – кротко прервала его ведунья, мягким движением руки попросив его не продолжать. Она видела, как Лаки мучается, пытаясь сказать ей это. «Мы знаем, что Ханим умерла, когда в обличье монстра охотилась на тебя в кошмаре. Не вини себя за это. Так хотела бы Ханим».

Мальчик уткнулся взглядом в чашку с чаем, по поверхности которого расходились круги. Так же проклятие расходилось по деревне, поглощая всех его жителей в стране ночи.

Лаки отложил чашку в сторону, на небольшой столик и, повесив плед на ручку кресла и поблагодарив хозяйку за гостеприимство, направился к двери. Уже у самого порога бабуля Эрзе произнесла задумчиво: «Мне кажется, что аиру-йола надеялись, что дело не дойдет до проклятия, и мы всё-таки перестанем осквернять эти земли. Но мы не смогли это остановить».

- Нас уже не спасти? – голос Лаки дрожал. Он знал ответ, но всё еще надеялся на чудо. Но Эрзе молчала, подтверждая его самые страшные опасения. Повисло молчание.

Все односельчане по итогу отправятся вслед за Микки, Дейром и Ханим. Без сна вначале умрут больные. За ними старики и дети. И больше здесь никого не будет. Никогда. Только стаи голодных душ, вечно голодные и вечно злые в долине сна, что уничтожат любого, кто рискнет снова заселить этот край.

Лаки кивнул и улыбнулся впервые за сегодняшний день. Он сказал напоследок: «Спасибо, что вы пытались нас спасти». И ушел. Дверь захлопнулась.

…

Выход был. И Лаки это понимал, просто до последнего он не хотел его признавать. Даже зная, что выхода односельчан нет. Они поражены этой порчей, их души уже поглощены проклятием. И родители, и Арчи, даже маленькая Бейси, все они навсегда останутся в ночи. И он может присоединиться к ним. Но он хотел жить. И за это желание он чувствовал вину. Чувствовал себя последним предателем. Но слова Эрзы «так хотела бы Ханим» все еще звучали в его голове. Родные хотели бы, чтобы он выжил. Друзья хотели бы этого. Милч отпустил бы какую-то шутку, чтобы приободрить его. Ганбо просто смотрел на него своими зелеными глазами, в которых бы читалось: «Я не очень красноречив, но я тебя всегда поддержу».

Он сделал выбор. Он знал, что это правильно, но от этого не становилось менее больно. И тут как нельзя кстати он вспомнил слова отца, которые тот произнес, отчитывая младшего брата. «Мужчину отличает то, что он делает то, что надо, как бы тяжело ему ни было». И то, как это звучало для Арчи, который просто не хотел помогать матери по дому, и то, что это значило сейчас для Лаки, – это были два разных смысла.

Зайдя в комнату, мальчик достал большой походный мешок, который ему подарил отец на десятилетие. Тогда Лаки думал, что станет большим путешественником, что отец считал просто детской блажью, но купил его у торговца на ярмарке. Теперь значение фразы «бойся своих желаний» заставило Лаки поежиться. В мешок полетел теплый плед, пара штанов и рубашек, огниво, большой моток бечевки. Маленький топор и нож в ножнах также были приобщены к скромным пожиткам юного путешественника. На все сборы у него ушло не больше часа. Сейчас Лаки больше всего боялся, что его кто-то увидит за сборами и ему придется оправдываться. Но трагедия, настигшая деревню в виде восьми саванов, работала ему на руку. Все были на улице. Кто-то успокаивал скорбящих, кто-то рыл могилы, а кто-то строил предположения и в темных красках судачил о произошедшем.

Рука Лаки на секунду замерла, так и не положив железный котелок в мешок. Внутренний голос спросил: «Я трус? Я предатель? Я плохой сын, брат и друг». Руки безвольно опустились. Отец учил быть сильным. А сильно ли то, что он делал? Лаки оглядел комнату, в которой всё это началось. Он вспомнил, как он чудом избежал смерти в первую ночь. Как через лаз убежал в третью, а потом принял бой у ивы. Да, он убил их, но не потому, что хотел этого, а потому, что был вынужден защищаться, потому что хотел победить чудищ и защитить своих родных. Он ещё не знал, что семья была этими же чудовищами и жаждала его крови в стране кошмаров. «Я люблю вас», – прошептал Лаки, сжимая зубы, чтобы снова не заплакать, – «поэтому я не хочу, чтобы ранить вас. Не хочу, чтобы вы винили себя за мою смерть». Мальчик опустил котелок в мешок и затянул его.

Он вышел в коридор и увидел спину матери, что хлопотала у печи. Чтобы ни происходило, как бы плохо ей ни было, что бы ни случалось в её жизни, мама всегда делала всё для своих детей. Стирка, готовка, уборка – мама всегда могла найти себе занятие и никогда не жаловалась на усталость. «Прощай, мама», – подумал Лаки и посмотрел на маленькую кроватку, стоящую у стены. Там лежала малышка Бейси и спала. Мальчик на цыпочках подошёл к сестре и поправил светлый локон, лежащий у неё на щеке, аккуратно, чтобы не разбудить. «Прощай, малютка Бейси», – попрощался он. Закинув на спину мешок, повесив на пояс нож, который принадлежал отцу, Лаки вышел из дома.

Настолько быстро, насколько позволяла тяжелая поклажа, мальчик побрел к конюшне старика Дейра, где стояли оставшиеся без заботливого хозяина животные. По пути его чуть не заметили дети, вместе с Арчи, Милчем и Ганбо, которые кого-то искали, шумно переговариваясь и галдя, подобно стайке птиц. «Прощайте, ребята! Жаль, что вы не можете пойти со мной», – Лаки закрыл рот рукой, сдерживаясь от того, чтобы не окликнуть их. Мальчишки прошли мимо курятника, за которым Лаки прятался, что позволило ему остаться незамеченным.

Он пошел дальше, к окраине деревни, где и располагалась конюшня. Не дойдя до нее совсем немного, он остановился. Его внимание привлекла группа мужчин, что стояла вдалеке с лопатами на плечах. Среди них он узнал и отца, что о чем-то переговаривался с соседом. Скорее всего, они собирались рыть могилы. Восемь могил. «Я делаю, что нужно, папа. Спасибо!» – Лаки на секунду захотел, чтобы отец обернулся и остановил его, но тот продолжал что-то объяснять другому селянину. Лаки вздохнул и перевел взгляд на выцветшие за долгое время стены конюшни. Хорошо, что отец не обернулся. Не надо его останавливать. Осталось совсем немного.

Мальчик осторожно приоткрыл дверь. Лошади стояли в стойлах, и несколько из них приветственно зафыркали, когда заметили его. Он часто с мальчишками приходил сюда угостить их чем-то вкусным, яблочком или морковью. Дейр говорил, что у Лаки доброе сердце, поэтому животные его любят и не боятся. Эти воспоминания болью резанули сердце. «Добрый? Ты сказал бы также, если бы знал, что я с тобой сделаю?» – с горечью подумал мальчик и, надвинув капюшон на самые глаза, побрел к центру конюшни. Там в стойле стояла гнедая лошадка. Старик звал ее Каштанкой. Лаки ее очень любил, потому что она была ласковой и всегда разрешала ему залезать к себе на спину.

«Вдруг она почувствует, что я убил дедушку Дейра, и не захочет больше терпеть меня?» – промелькнуло у него в голове. Только большие коричневые глаза Каштанки не выражали ни капли враждебности. Ее мягкие подвижные губы тянулись к карману его куртки. Лаки достал оттуда кусок моркови и протянул лошади, вытянув ладонь. Каштанка мягко подцепила губами угощение и начала зазывно хрустеть, привлекая внимание своих соседей по конюшне. Лаки протянул руку, чтобы погладить лошадиную морду, Каштанка прикрыла глаза и мягко фыркнула, как бы говоря: «Я скучала. Почему давно не заходил?» Казалось, что слез больше не осталось, но они упрямо потекли по лицу ребенка. Он обнял голову лошади. От нее пахло сеном, и этот запах очень щекотал нос.

«Теперь мы с тобой не расстанемся, Каштанка. Теперь мы будем вместе».

…

Поля плыли и скрывались вдали. Топот копыт убаюкивал, но Лаки не мог спать. Еще не время. Путь освещали звезды. Река змеей извивалась, то скрываясь в холмах, то опять появляясь, а горы, что всю жизнь нависали над селением, постепенно становились все меньше и меньше.

Ветер холодил лицо, на котором сохли слезы. Но Лаки делал то, что должен был делать мужчина, как бы это ни было больно. Надо уехать как можно дальше, пока сон не свалит его. Сейчас все зависело от него и от Каштанки, что везла его все дальше и дальше с этого проклятого края. За спиной оставалась не только деревня, но и вся жизнь. Прежняя жизнь, которую он, Лаки, смог бросить, в отличие от других жителей. Ему было страшно. Но он принял решение. И чем дальше он отдалялся от родного края, тем легче ему становилось. Казалось, будто грузы, что тяготили его душу, с каждым часом спадали и оставались на пыльной дороге позади.

Прошло уже более четырех часов, и Лаки уже не чувствовал ног, а Каштанка сбавила темп и уже не могла бежать с прежней скоростью. Надо было остановиться. Лаки свалился с лошади, поскольку седло, что он повесил, предназначалось для взрослого человека, и стремена находились очень низко. Лаки, еле заставляя себя идти, взял лошадь за узду и привязал ее к деревцу неподалеку. Сил не было. Из последних сил мальчик собрал сухие ветки и траву, что была поблизости. Последнюю охапку он уже собирал, ползая на коленях. Расчистив площадку для будущего кострища, Лаки выложил ветки шалашом, в центр поместив сухую траву и щепку. После пятого удара огнива искра вспыхнула подобно маленькому живому существу побежала по травинке, оставляя за собой огненный след. Пламя занялось, и вскоре приятное потрескивание веток разносилось по безлюдной долине. Лаки тоскливо посмотрел назад, где вдалеке остался его дом. Но его не было видно. Он давно скрылся из виду, и только память подсказывала Лаки, что он где-то там, у подножия гор. Каждый раз, как он оборачивался, сердце болезненно сжималось, и он решил для себя, что больше не будет смотреть назад. «Делай то, что нужно, как бы тяжело ни было. Как мужчина». Лаки шмыгнул носом и посмотрел на звезды. Они мигали, сверкали, то скрывались за облаками, то выныривали снова. Это убаюкивало, и глаза мальчика стали слипаться. «Нельзя спать. Если я еще не покинул долину, то они придут снова».

Но силы покинули его. Стрекот сверчков сливался с шорохом луговых трав, и Лаки сам не заметил, как уже лежал, укрывшись покрывалом. Тяжесть произошедшего была сильнее воли мальчика, и усталость взяла свое. Глаза закрылись, дыхание стало ровным, а тело наполнилось приятной слабостью. Лаки был в объятиях сна. Впервые за эти несколько дней он спал и не видел никаких снов. Это было единственное счастье, на которое он мог рассчитывать.